ridges in the sand

В небе сияло солнце. Оно жгло землю, и зной быстро усиливался. Властная истома погрузила всю природу в дремотное состояние. Кругом сделалось тихо — ни звука, и даже воздух сделался тяжелым и неподвижным. Жара расплавляла грань между фантазией и реальностью, и всё казалось возможным — этакая беспорядочная полуявь-полудрема полуденного сна. В деревне Аару не было многолюдно. И всё же Казуха видел снующих туда-сюда людей: тёмные, высохшие, сильные — они были заняты своими делами и переговаривались редко. Казуха, правда, не слышал ни звука. Его спутник стоял неподалеку и на какие-то слова сморщенного старика кивал учтиво, изредка спрашивал о чём-то и снова кивал. В ушах Казухи слышались только звонкие переливы сотни крошечных колокольчиков. До-мару на плече Казухи так накалился, что к нему нельзя было прикоснуться; кожа под ним, даже несмотря на одежду, тоже пылала жаром. Кяхан так и вовсе уже, наверное, прикипели к ногам намертво. Тело под одеждой было влажным, а лицо по ощущениям раскраснелось как после офуро. И тем не менее всё было хорошо, во всем было безмерное счастье, великая радость; даже в этом зное и в пряном запахе, тянущимся за странниками с большого базара, и во всей этой незнакомой деревне. Казухе впервые в жизни предстояло увидеть пустыни, и он так был воодушевлён путешествием, что готов был мириться с каждым неудобством, встречавшимся ему на пути. И даже с тем, что его спутник, нисколько не разделявший энтузиазма, только и делал, что читал Казухе наставления. Словно он ребенок какой, в самом деле! Вот и сейчас Деус выглядел до невозможности сосредоточенным и серьёзным. Он держал руки скрещенными на груди, немного нервно поглядывал в сторону горизонта, где плыл и искажался раскалённый воздух, и всё донимал встретившегося им старика вопросами. Потом правда, кивнув ему в последний раз, Деус вернулся к Казухе, уже собирался сказать что-то, но, открыв рот только надел ему на голову свою шляпу. Он махнул рукой, увлекая за собой, и Казуха поплёлся следом. Они шли по каменистой и извилистой тропе через всю деревню: попадались на глаза выбеленные от солнца каменные хижины, жавшиеся друг к другу; мелкие кустарники со скрюченными ветвями; выбитые прямо в земле ступени, совершенно разные по ширине. Встречались и дети: босоногие, быстрые юркие, словно песчаные ящерки. Они путались под ногами, хихикали перезвонами колокольчиков и терялись за домами. А ещё встречался песок. Он забивался в сандалии, мешался перед глазами, почти что душил. Казуха только и успевал отмахиваться, завидуя Деусу, которому совершенно не нужно было дышать. — Мы отправимся дальше на закате. — словно почувствовав, что Казуха про него подумал, Деус вдруг заговорил. — Почему? — Потому что ночью в пустынях не так жарко. А пока нам разрешили дожидаться в деревне. Казуха, пусть ему и не терпелось уйти подальше, возражать не стал. Он лишь посмотрел в небо, где кружили большие и длинношеие птицы, и подумал, что до захода солнца осталась не так уж и много времени. Путники остановились на краю деревни. Здесь, у высокого дома с вырезанными в камне отверстиями для окон, и решено было дожидаться заката. Деус почти что повелительно вынудил Казуху оставаться в тени, а сам отправился добывать в дорогу побольше воды. Его удаляющаяся фигура становилась всё меньше и тоньше, пока не превратилась в полуденный мираж и не скрылась в лучах ослепительного белого солнца. Казуха сел на песок. Он прислонился спиной к раскалённому камню и принялся рассматривать однообразный пейзаж перед собой. Зелёная, цветущая и пышная часть Сумеру, которую они преодолевали два дня до этого, безусловно была по-своему прекрасной. Но теперь, скользя по однообразным пескам, Казуха чувствовал, что глаза его отдыхают. Время тянулось скучно и томительно долго. Казуха не спал, но на него находили какие-то темные полосы, в которые он утрачивал понятие о времени. Он даже не мог уловить, когда начинался момент такого оцепенения; но, внезапно очнувшись, находил себя бодрствующим и недоумевал, что с ним случилось, — спал ли он только что или думал о чем-то, неожиданно ускользнувшем из головы. И сколько времени прошло в этом удивительном состоянии: секунда, пять минут или полчаса? Деус не возвращался. Хотя и было видно, что он расхаживал где-то неподалёку — без шляпы его фигура казалась чуть скромнее и на порядок менее раздражённой, — не торопился снова подходить. Казуха то смотрел на него, то переводил взгляд на водопадом стекающий с обрыва шуршащий песок. Когда надоедало смотреть, Казуха закрывал глаза. С наступлением ночи, путники отправились в дорогу. Деус, по-странному молчаливый, держался отстраненно, левитировал над песком и со своими резными узорами на теле, блестящими в темноте, напоминал Казухе путеводный фонарь. Говорить об этом вслух он, правда, не хотел, прекрасно понимая, что Деус опять начнёт фыркать, пойдет пешком, и оставит их обоих без источника света. Ночь была тёмная; хороводы звезд чудными узорами сплетались на далеком небосклоне и одна за другою гасли по мере того, как путники продвигались дальше. Песок под ногами стремительно остывал, задувал с востока прохладный ветер. Каждые полчаса менялся перед глазами песчаный пейзаж. Казуха всё ещё нёс на голове шляпу Деуса. Лицо же его по самые глаза было замотано шарфом. Шёл он медленно, неторопливо, то и дело отскакивая назад, потому что из-под песка, зарывшиеся на ночлег, вдруг показывались скорпионы. На горизонте высоким шпилем виднелась гробница царя Дешрета. Таинственно и зловеще выступала она из песков и подпирала собой тяжёлое тёмное небо. Ужасом веяло от источенных веками камней этого древнего чуда, этого пращура самой старой из пирамид; а исходившее от гробницы легкое дуновение, казалось, отталкивало каждого путника и внушало мысль отступиться. Казуха поежился и повернул голову. Его спутник теперь шёл по песку сам, но выражение его лица по-прежнему было скучающим и отстранённым. — Без проводника мы там заблудимся. — сказал он таким тоном, словно говорил о прогнозе погоды. Казуха, согласившись, кивнул. — Но мы ведь можем подойти поближе, так? Деус вместо ответа только повёл плечами, развёл руки и ответил, что Казуха, если хочет, может делать вообще, что угодно. На этих словах, подгоняемый ветром, он вдруг растворился. Словно песочная вершина — ещё мгновение назад он был тут, а теперь не оставил после себя и следов гэта. Казуха моргнул. Потом ещё раз. Как-то вдруг ему пришла мысль, что не было вовсе никакого Деуса, и Казуха проделал весь этот путь в одиночку. Отчего-то эта мысль тут же его успокоила — настолько, что захотелось спать. Казуха вновь моргнул и сразу после обратил взор на гробницу царя Дешрета. Охранявшие ее высокие статуи с нечеловеческими головами смотрели вдаль, остывая от пустынного зноя под лучами холодной луны. Исполинских размеров, они внушали не то благоговейный трепет, который, пожалуй, знаком был каждому последователю Алого Короля, не то праведный ужас, преследовавший каждого отступника. Видели ли эти каменные глазницы священное дерево в самом сердце Сумеру? Видели ли затерявшуюся в его ветвях Академию? Или их взор сосредоточен был на границе пустыни? И с каждым годом, медленно но неумолимо, простирался всё дальше к востоку. Казухе, охваченному какой-то лихорадкой, почудился доносившийся из глубины гробницы протяжный скрежет — он словно приветствовал нового путника, как некогда приветствовал сам царь Дешрет своих посетителей. В ушах Казухи стоял звон, воображение бурлило, пока он неспешно, шаг за шагом, приближался к этому затерянному в песках безмолвному месту. Он бродил тут и там среди бесформенных каменных обломков, не находя ничего похожего на резьбу или надписи, которые напоминали бы о людях — хотя бы о тех, кто уже хоть немного владел знакомой тейватской письменностью. В здешнем налете древности было что-то нездоровое. Сами пропорции и размеры гробницы вызывали у Казухи неприятные ассоциации. Он прикасался к камням, прислушивался к шороху песка и к доносившемуся скрежету. Но внутрь заходить не решался.

«Без проводника мы там заблудимся». — звенел в его голове голос. Но Казуха уже и не помнил, кто были эти «мы».

Вдруг на востоке повис предрассветный полумрак, а затем серые сумеречные тона оттеснил розовый свет, окаймленный золотом — наступал рассвет. На горизонте забрезжила солнце, сразу же стало нечем дышать. Вдалеке — не то обман зрения, не то удивительная явь — показалась фигура человека. Он шёл по пескам легко, совершенно непринужденно. На ногах его, тихо зверя, болтались золотые браслеты. В руке человек держал копьё — совершенно сумерское, с плоским наконечником и узором, напоминающим глаз. Голова у человека, правда, была странная — принадлежала она не то волку, не то шакалу. С минуту Казуха сомневался, что видел перед собой нечто живое. Человек больше походил на рукотворного идола, вроде тех, что охраняли вход в гробницу. И всё же он, уверенно двигавшийся вдоль линии горизонта, был живым. И, как не поразительно, но от изваяний его отличало лишь раскошнейшее одеяние, увешанное золотом и драгоценными камнями. Казуха не мог сказать точно, когда именно это видение прекратилось; просто в определенный момент он заметил перед глазами постепенно усиливающееся свечение, и до него дошло, что находился он не посреди пустыни, а в деревне. Казуха по-прежнему сидел в тени каменного дома, просто на этот раз, видимо, задремал сильнее. Перед ним, согнувшись в коленях, сидел Деус. Лицо его было сосредоточенным, бледным, и самую малость — насколько Казуха мог судить — обеспокоенным. В руках он держал флягу с водой и, посмотрев на неё, Казуха понял, что лицо его было мокрым. — Я уснул? — спросил он, с трудом шевеля языком; раскалывалась голова, а зрение то и дело пропадало, оставляя только темноту и разноцветные, неясные пятна. — Перегрелся скорее. — Деус вздохнул, протянул Казухе флягу, а сам поднялся на ноги. — Говорил же, что днём в пустыне делать нечего. Голос его звенел недовольством, но смотрел он заинтересованно, исследывающе. Плескалось во взгляде расстроенное синее море. Деус подёргивал плечом, как делал всегда, если хотел сдержаться в словах или помыслах — происходило это всегда неосознанно, но с такой прямолинейной очаровательностью, что одного этого подёргивания всегда было достаточно, чтобы Казуха улыбнулся. Он сделал глоток из фляги, облизнул пересохшие губы и, желая показать, что беспокоиться больше не о чем, произнёс: — Мне приснился царь Дешрет. Весь такой в золоте, статный. С головой шакала и копьём в руке. Деус в ответ смотрел не моргая, потом вдруг повернул голову и кивнул. — Вот этот что ли? — Туда, где он смотрел — а именно возле дома деревенского старосты — стоял человек с копьём и с накинутой на голову маской шакала. Ноги его были украшены золотом, а узоры на одежде были почти такими же, что Казуха видел на гробнице в своём сне. — Это генерал Махаматра. Он здесь по каким-то делам Академии. Сначала принял тебя за человека, которого ищет. Подошёл поговорить, но понял, что ты просто инадзумский дурень в отключке. Казуха смотрел на человека вдалеке, но то и дело видел перед собой пустынный образ. В ушах по-прежнему стоял скрежет, а ещё совсем немного тошнило. Казуха сделал новый глоток воды. — Можно я пока оставлю у себя твою шляпу? — спросил он. В ответ Деус только хмыкнул. Но этот короткий отзвук рассек на его кукольном лице довольную улыбку.