Стефания

      каково это — ощущать себя героем произведения? если вам интересно, спросите об этом стефанию. стефанию первую, рождённую из книжного форте. кстати, звать её лучше не стефания, а стефа; своё полное имя она не любит, боится, потому что им её зовут в те дни, когда она, как ей говорят, что-то натворила. а если стефания в очередной раз что-то натворила — её ждёт наказание. а наказывают её… обычно неприятно и обидно. ну, на то оно и наказание, конечно.

***

      стефа — это ошибка, неудачный эксперимент, неправильный набор символов. она, как и её предшественники, как и её сменщики, появилась по прихоти драматурга из фракцидуса. она не была частью какого-то грандиозного сюжета, она была просто персонажем без предыстории и без будущего, разминкой для ума, манекеном для тренировки. как и другие, подобные ей, она должна была рассыпаться на десятки бумажных журавликов и разлететься по ветру, когда она утратила свою полезность для создателя — а утратила она её очень быстро, потому что с первых же мгновений не оправдала ожиданий. но, вопреки желанию создателя, она не исчезла, напротив, самостоятельно обрела самосознание. пустая оболочка оставалась всё такой же пустой, но неожиданно стала повышать голос.       «ай! кристофоро, больно же!» — первое, что она сказала ему не по сценарию, шикнув и схватившись за голову, по которой он стукнул её книжкой. и правда, живая, самостоятельная, всё ещё хрупкая, но не из бумаги. разумная — и имя его произнесла таким голосом, будто они давние приятели, а не драматург и неудавшийся персонаж наброска его пьесы.       кристофоро просто не мог в это поверить. он щёлкал пальцами, вырывал страницы из книги, стучал по обложке, пытаясь вызвать привычную реакцию на его форте, но стефа так и продолжала стоять перед ним, глупо хлопая глазами с удивлённым лицом. она действительно была живая и более ему неподконтрольная, аномальная, и теперь возникал вопрос: а что с ней делать, собственно?       глупый вопрос. разве это не очевидно? экспериментировать, разумеется!       но любопытство кристофоро затмевала его неприязнь к собственному творению. инвертированный пигмалион из древних мифов — он был просто взбешён тем, что плод его творчества пошёл против своего же творителя. пускай неосознанно, но она отрекла уготованную ей им судьбу. из стефании вышла плохая страдалица, умереть она тоже отказалась, но кто она вообще такая, чтобы сметь думать, будто ей можно самой решать, как поступать? кто вообще ей дал право существовать вне его звуковой сферы? нет-нет, так не пойдёт. жажда жизни бессмысленна, если ты её не заслужил. стефания свою не заслужила.       великий архитектор дал ему полный карт-бланш и даже сам приложил руку к поверхностному изучению возникшего феномена, но и ему не удалось с точностью объяснить, как так получилось. планеты встали в определённом порядке? звёзды повлияли? отголоски плача из прошлого вступили с кристофоро в резонанс? не то чтобы ему было это особенно интересно, ведь никакой практической ценности стефания в себе не несла. единственный факт, вызывающий любопытство — она несгибаемая, непотопляемая, неубиваемая, но при этом боль чувствовала острее их всех.       зря великий архитектор сказал ему это, конечно. в кристофоро всё-таки проснулся извращённый интерес. стефания отрицает его волю? пускай платит за это.

***

      смотрители смотрели на кристофоро с недоумением. одно дело — ставить эксперименты и проводить исследования ради пользы дела, совсем другое — пытать живое существо забавы ради. даже скар, устроив на неё охоту в ближайшем лесу и повзрывав несчастную стефанию несколько раз, убедился, что толку от этого ноль, только больше визга, а потому быстро вернул её хозяину.       «ты ж просто конченный, кристофоро», — просто сказал он ему, почти заботливо поглаживая трясущуюся от эфемерного болевого шока девушку по голове. ему её было почти жаль, потому что девчонка оказалась вполне себе неплохой и для разных игр подходила отлично. будь у него такая под боком, он бы нашёл ей хорошее применение, но что делал кристофоро? только совал её в чужие руки как ненужный помёт от разродившейся суки.       а скар ведь любил делать больно и делал это умело, но какой в этом смысл, если на теле жертвы совсем не остаётся следов? ни крови, ни ожогов, ни даже царапин; ни-че-го. тело стефы оставалось идеально целым и чистым, чего не скажешь о разуме, но это кристофоро тоже раздражало, неимоверно. не бывает так потому что.       не такой он её задумывал потому что.       когда кристофоро попробовал вручить её фроловой, та отреагировала почти брезгливо. не на стефу, а на саму просьбу. «поиздевайся над ней как ты можешь». как это вообще понимать? несомненно, факт самого существования девушки был любопытен, но фролова не собиралась проводить над бедняжкой опыты в угоду её ненормальному коллеге. напротив, она была решительно против того, чтобы потакать его капризам, потому ответила ему жёстким отказом. конечно, она могла бы ко всему прочему вступиться за неё, но предпочла не вмешиваться. всё же во фракцидусе существовало негласное правило: в дела друг друга не встревать — если великий архитектор не укажет на обратное — и хотя смотрительнице, как ни странно, в какой-то степени тоже было жаль стефу, её полуживой доброты было недостаточно, чтобы встать на её защиту.       пусть стефа молится всем богам, каких только знает — может, те смилостивятся хотя бы над ней.       но стефа, несмотря на быстрый самообучающийся интеллект — так бы о ней отозвался какой-нибудь учёный вроде гидры, которому, кстати, кристофоро тоже пытался её вручить, чтобы тот разделил стефу на пару с сиреной — никаких богов не знала. отец-создатель у неё был лишь один, и молиться она могла только ему. но стефа, несмотря на относительную податливость, оставалась удивительно упрямой и временами дерзила. мало того что сбегала, невзирая на постоянные угрозы кристофоро посадить её на поводок, так ещё и характер свой непрописанный показывала. боялась, а всё равно зубоскалила. когда наказывали — боялась и стелилась, да только всё зря. кристофоро её не любил и не жалел.       кристофоро её насиловал.       физическое насилие граничило с психологическим, одно вытекало из другого. хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам, и поскольку его дражайшие коллеги не смогли взять стефанию на аркан, он занялся ею самостоятельно. как оказалось, ранить своими руками, а не чужими, — это не менее приятно, а сопротивление добавляло перчинки в их неравные отношения. он всегда находил удовольствие в чужих страданиях, несомненно, но ещё никогда ему не было настолько весело измываться над кем-то. вкусив весь спектр негативных эмоций стефании, пристрастившись к её порочному телу, кристофоро стал ощущать себя плебеем, охотливым до низменных желаний.       в этом тоже была вина стефы.       забавно лишь, что стефания, стефа, никак не могла понять, за что ей вообще доставались такие жестокие шишки.       «мне больно, хватит! что я сделала?!»       «не трогай, я не хочу!»       «кристофоро, отпусти!»       однако кристофоро в ответ так и продолжал над нею глумиться. с больным удовольствием выводил острым пером прямо на её коже слова аффирмаций, которые вовлекали её в новые безумные сюжеты, и наблюдал, как чернила бесследно въедаются в фарфоровую кожу. стефания волей-неволей становилась участницей его извращённых ролевых игр, из которых победительницей не выходила никогда.       не заслужила она победу потому что. не заслужила ни снисхождения, ни поощрения. будет мучиться до скончания веков, либо пока кристофоро не надоест — что сомнительно — либо пока сама не исчезнет.       ведь ни одна жизнь не вечна?

***

      «а всё же этот человек невероятно лицемерен, — стефа услышала чей-то женский голос как-то за дверью душевой кабины, где пыталась смыть с себя незримые следы очередной позорной близости. — говорит, что хочет пробудить в людях настоящую свободу воли, а сам чурается её жажды жизни».       и всякий, кто встречался с несчастной жертвой кристофоро в стенах базы фракцидуса, неосознанно проявлял к ней молчаливое сочувствие. бедная стефа — будь она простой смертной, уже давно бы кончила свою тяжёлую жизнь хотя бы самоубийством. но она, увы, бессмертна, а это самая ненавистная черта для любого писателя трагедий. при этом она непрошибаемо упорна, и потому её можно было сделать идеальным примером того, что называют ростом персонажа в сюжете. и кристофоро продолжал тренироваться на ней, оттачивал свою жестокость и мастерство.       но иногда и в червивом сердце кристофоро что-то ёкало, и он проявлял себя с менее агрессивной стороны; наверное, в такие дни у него возникало желание побыть честным хотя бы немного. никто никогда о нём этого не скажет, но он же драматург и романтик по натуре. ему не обязательно описывать мрачные события, чтобы написать отличный сюжет для новой пьесы. несмотря на антипатию к стефании — ту самую, лицемерную — он не мог отрицать, какое сильное влияние она оказывала на него. столь сильное, что ему хотелось примерить на себя одну из тех масок, что он давно-давно вывез из ринаситы, и поиграть в добродетель.       в такие дни он действительно прислушивался к стефе, потакал её невинным, осторожным капризам и совсем не обижал. в такие дни он замечал, что стефа, действительно, его лучшее творение — и лучше неё навряд ли у него ещё будет. в такие дни он обманывал её сладкой ложью, говоря, что она обязательно будет свободной однажды, и обманывался сам. не потому что она свободу не заслужила — хотя и это тоже. просто он не хотел и не собирался её отпускать. инвертированный пигмалион в конце концов стал зависимым от собственного творения.       в конце концов, слова про то, что ничто не вечно — тоже ложь.

Ich leg mein Herz in deine Hände

Ich trag die Liebe auf, auf deine Haut

Ich seh die Seele in den Augen

Die hinter dünnstem Glas nach draußen schaut

Schwarzes Blut - Eisbrecher