Песнь моря

— И всё же, как ты здесь оказался? — Фёдор сделал очередную затяжку и совсем не смотрел на собеседника, как будто тот очередная царапина на его привыкшей к повреждениям коже. — На крыльях попутного ветра прилетел... Ну, я же говорил уже! — устало проворчал Осаму. На его глазах пролетали каплями волны Атлантического океана, на скалах томились от скуки моллюски, на небе расстилались хмурые, как и новый знакомый Осаму, тучи. В ушах медленно кружились чайки. Фёдор даже на секунду уголком губ не дёрнул, лишь выгнул бровь в немом: "Шутки дело не твоё", да пялился так до тех пор, пока из Осаму не вырвало слова: — Я встретил в городе напротив одного паренька, с которым ты знаком, кстати! Так вот, мы с этим пареньком. Мм... Иваном вроде, да? — получив утвердительный кивок, Дазай продолжил. — Мы с ним разболтались за чашечкой чая. Никогда такого вкусного чая не пробовал. Я даже подумал, а не накидал ли он туда чего-нибудь лишнего... ну, ты понял, да? — не заметив никакой реакции он продолжил. —Так, ладно... говорим по делу! Мы с ним заговорились, значит. И вот между глотками прелестного пойла я вдруг невзначай упомянул, что очень сильно желал увидеть маяк на каком-нибудь заброшенном островке. Так он улыбнётся мне, а улыбка его, ну, ты, наверное, в курсе, дикая такая... Да как он скажет мне, что здесь, совсем неподалеку, такой найдётся! Да я, не раздумывая, попросил его меня туда отправить. Хотя, знаешь, человек с забинтованной головой особого доверия не вызывает… Ну, это не говори только ему, что я так сказал, а то на деле он такая душка, обидется небось! Ты ведь не скажешь? Не скажешь ведь? — Не скажу, — очень раздражённо, почти выплюнул Достоевский. Сигарета в его руке изжила свой век, и он бросил её также, как бросал высохший акрил в детстве. С таким утробным сожалением, что-ли? — В твоих словах, Дазай, воды больше, чем здесь! Он указал в сторону волн, что постепенно повышали свою гонку на высоту. Осаму это позабавило, и он с ноткой веселья ответил: — Это детали, Фёдор! Детали! — Вырежь их, а суть картины не изменится. Детали должны быть в тему. — Достоевский наконец-то сосредоточил всё своё внимание на этом ненаглядном туристе. И выпало же на его больную голову такое испытание... — Да как это не меняется? Она же меркнет! К чему здесь голые факты? Это же такая скука смертная-то! — Дазай всегда активно жестикулирует во время своих театральных речей, а сейчас из-за холода к жестикуляции добавилось подпрыгивание ног, и выглядел он до боли нелепо. — А ведь ты живёшь в таком прекрасном месте, с такой чёрствой душой. — Теперь, кажется, я знаю, кто заголовки в газетах печатает. Только подобные тебе могут из «Сегодня ребёнок не съел кашу» сделать «Сегодня ребёнок не съел кашу, а завтра он не подаст вам стакан воды. Влияние Запада, пропади оно пропадом!». — Тебя занесло... Это совсем не заголовки газет. Кто же такое печатает? Тут скорее влияние РЕН ТВ на твой охлаждённый мозг! — Охлаждённый? Тебе холодно и поэтому ты решил спроецировать свои негативные переживания на меня? Пойдём ко мне, в конце концов, не бросать же мне тебя здесь в бурю грядущую. — Фёдор зацепился за "охлаждённую", а не за знание японцем РЕН ТВ, из-за того, что давно устал смотреть на этого мерзляка, да язык приглашать того просто так не поворачивался. Уж больно раздражает. — Ничего себе, а ты психолог, оказывается! А можно я тоже в психолога поиграю? — Дазай ринулся догонять черноволосого и по пути постоянно крутил головой, дабы ухватить всю колоритность пейзажа. Достоевский был прав. Буря и вправду приближалась. Птицы в небе беспокойно метались туда-сюда. Океан бился об скалы с более тяжёлым треском. Небо постепенно окрашивалось в чернь, выматывая насыщенность всего сущего на минимум. Ветер поднялся и зловеще, время от времени свистел. В воздухе пахло чарующей опасностью. — Нет… Перестань вести себя как ребёнок, иначе останешься на улице, — голос Фёдора приобрёл нотки усталости. Сейчас его не беспокоила излишняя активность Дазая, мысли были заняты другим, и говорил он, лишь бы говорить. Осаму хотелось по-детски закричать "Почему-уу", но благо в нём ещё остались ошмётки самообладания, и он, прекрасно понимая, что его собеседник сегодня не очень настроен на диалог, просто спросил давно интересовавшее его: — Но ведь здесь так много домов, разве я не могу остаться в них? Или же они покинуты? — Да. И довольно давно... Если желаешь, можешь остаться, но я бы не рекомендовал. Дорога до дома на этот раз чувствовалась больше обычной, казалось, что её кто-то растянул, словно долго лежавшую на Солнце резину. — Получается, ты здесь один? — Сам же видишь, — резко остановившись, говорит брюнет. Осаму же чуть не врезается тому в спину и замечает в его бледных руках связку ключей с брелоком белуги. — Проходи. — Ох, благодарю, — быстро шаркая, почти перепрыгивая через порог, шатен присвистывает. — Ух, а не слишком ли большие хоромы для одного человека? — только сказав это, он понимает, что сделал это напрасно. Не зря ему говорят "Язык твой – враг твой". — Можешь проходить дальше, там есть камин... Я скоро вернусь. — Достоевский последнюю реплику, к счастью, либо не услышал, либо решил проигнорировать. — Стой! Можно я с тобой? Ты ведь на маяк... — японец почти умолял. Побыть на маяке в шторм и зажечь его, это же такое великолепие! Могло было быть... — Нет, посмотришь на него утром. Дверь с гулом захлопнулась. Кажется, приближался дождь. Долго горевать шатен не стал. Вместо этого он снял свой альпинистский пуховик, который был одет поверх его любимейшего свитера с котятами, да принялся осматривать помещение. Дома было теплее, чем на улице. Мягкий свет от лампы придавал уюта, так же, как и разукрашенные, словно картинки из детских книг, стены. Дазай подошёл к ним и стал всматриваться. Краска на стенах была блеклой, кое-где поступали трещины... Явно рисовали давно, да и не одной рукой. Местами мазки были более размашистыми и неаккуратными, точно рисовало дитя. Картины составляли собой один целый сюжет с магическими мотивами. Взгляд зацепился за фотку в рамке, стоящую на идеально чистом комоде. На ней была запечатлена семья: Отец в тельняшке с серьёзным, но добрым лицом. Мать в нежном платье с натянутой улыбкой и с глазами, которые словно плескаются в тревожном ожидании грядущих перемен. Девочка с каре и с улыбкой Солнца и Фёдор в одёжке моряка. Осаму положил фотку, не разглядывая её слишком пристально. Теперь загадка большого дома разъяснилась, но появилась новая. Что приключилось с родными Фёдора? За окном рёв воды стал напоминать рычание монстра. Комнату будто немного покачивало. Свет замигал... Осаму знал, что выходить сейчас было опасно. Океан штормило неимоверно, и даже в этих четырех стенах он не был в гарантированной безопасности. Но он не мог противостоять простому человеческому пороку под названием соблазн. Дазай вышел из дома, оставляя позади себя шлейф обыденности. Его дыхание свело́. Небо, ещё пару минут назад тонувшее в серости вечера, теперь плескалось во тьме злых духов-туч. Океан бушевал поистине устрашающе. Волны вздымались подобно гиганту, проснувшимся после многовековой спячки. Они достигали в своём росте метров три, если не более. Осаму такое виделось разве что на экране плоского телефона, и это даже наполовину не сравнивалось с тем, что происходит на яву! Три метра для многих кажутся песчинкой, но стоит столкнуться с ними, да ещё и с несущимися на тебя с такой скоростью, как уже песчинкой. Нет, даже не так — наночастицей ощущаешься ты. Перед ликом ярости природы можно осознать лишь малую часть своей слабости. Вот что подумал Дазай, но… У него не было много времени думать. Ведь не прошло и минуты, как он покинул дом, и тридцати, как он прибыл на этот остров, как он уже повидал чудо. Настоящее чудо. Из воды с глухим треском выпрыгнул, хотя вернее будет сказать – полетел! Огромный дух древности, некогда изображавшийся чудовищем – кит. Он возвышался над океаном, огромный и светящийся, словно бриллиантовая иллюминация. Его тело сверкало, словно покрытое сотнями драгоценных камней, излучая свет, который проникал сквозь мглистый воздух и отражался в бесконечности океанской пучины. Дыхание Дазая замирало от этого невероятного зрелища. Его сердце стучало в унисон с мощными прыжками движений воды, которые придавали ещё большей загадочности к столь величественному виду. Настолько величественному, что даже слова не могли передать его истинной красоты. Осаму вспомнились кальмары-светлячки, которых он видал на своей родине. Кит, что точно парил в воздухе, светился также, будто усыпанный сотней миллионов гирлянд. Небо вдруг резко осветилось ярким светом, точно яркость включили на максимум, а потом стали быстро удалять, попутно ударяя молнией, что красивыми зигзагами, невероятно красивыми зигзагами била по всему, что видела. А затем небо кричало, как могло. Гром отпугнул застывшего кита, что повалился на место своего жития, точно разорвавший путы, ранее сдерживающие его. Послышался невероятной мощи всплеск океана. Казалось, здесь произошло извержение вулкана, и лава сейчас бежит к нему на встречу. На мгновение, что продлилось век, Дазай забыл о шторме. Забыл обо всём, кроме этого великолепного зрелища перед ним. Он так и не вздохнул, с тех пор, как открыл дверь. С той поры, как этот светящийся кит выпрыгнул из бушующего океана, словно посланник из другого мира, чтобы напомнить о величии природы и тайн обители океана. Тогда Осаму осознал, что этот мир полон чудес и загадок, и что истинная красота и мощь могут быть обнаружены даже в самых непредсказуемых уголках нашей планеты. В его глазах затаился блеск восторга, и душа его наполнилась трепетом перед величием природы, которое он имел удовольствие увидеть в этот штормовой день. Возможно, он и родился, чтобы увидеть это зрелище, а потом унести его с собой туда, откуда оно и явилось. — Идиот! — чьи-то сильные руки грубой хваткой схватили его за свитер и почти выкинули в дом, что в любой момент мог исчезнуть с лица Земли. — О чём ты думал, придурок? Я же говорил, что грядёт буря! Возомнил себя главный героем, да? Думаешь, это смешно или круто? Думаешь, это всё чёртовы шутки? — Фёдор говорил попутно действиям, он закрыл на ключ окна и двери. Дом был выстроен рассчитанный на такие моменты, хотя и лицензии на жизнь не дающий. Да и здесь штормы случались нередко. Но почему-то именно сейчас Достоевский не на шутку перепугался. Возможно, дело было в ответственности, которая появилась у него с появлением данного юноши… А возможно, дело было в этом проклятом дне. — А если бы ты погиб? Ты был бы готов к этому? — уже поспокойнее спросил он. Осаму же до сих пор не пришёл в себя. Восхищение всё ещё разливалось по телу. Он не мог поверить в увиденное. Его руки тряслись, словно танцевали чечётку. — Там… там был кит... Он светился, светился! Почти как ёлка в новогоднюю ночь... Ты когда-нибудь слышал про светящихся китов? А он ещё и летать умеет! Представляешь, Фёдор! — Дазай говорил, словно находившийся под чарами злой ведьмы. Дома было темно, и Достоевский почти не видел его лица. Свет исходил лишь от грозы. Всё шумело, в дверь беспрестанно бились нежеланные гости. Фёдор схватил Осаму за руку и стал вести его на третий этаж. В темноте сложно подниматься по лестницам, особенно если не жил в этом помещении. — Ты не о том думаешь, Осаму, совсем не о том… — Так ты не видел его? Как можно думать о другом, когда узрел такое чудо! Это же то, ради чего стоило жить! — Видел… Но разве это важнее самой жизни? Мы сегодня можем умереть. — Так ты боишься смерти? — Дазай немного отошёл от приятного шока и начал слушать Достоевского, а не слышать. — А ты? — Осаму споткнулся и Достоевский, подняв его, продолжил идти вперёд, попутно заглядывая в круглое окно и находя там всё ещё светящийся маяк. — Нет. Я ведь поэтому, можно сказать, здесь и оказался. Стремился к ней долгое время, попутно проходя психотерапию. А мой психотерапевт, видать, не выдержала моих Толстовских речей, да сказал: "Послушай мы с тобой так давно лечимся, а результата нет никакого. Может тебе... Стоит просто совершить кругосветное путешествие? Понимаешь, типо там обвить весь земной шар своими шагами. Возможно, ты начнёшь ценить жизнь, поймёшь, как она прекрасна, найдешь своё место". Знаешь, она ещё это говорила с какой-то мольбой. Я тогда сразу согласился с ней, сказал, что пойду, хотя никаких надежд на этот счёт не имел. Просто и мне, и ей эта возня надоела... — Так вот что ты имел в виду, сказав, что пришёл забрать своё "место", — Фёдор посмеялся себе под нос. — А ты? Ты ведь тоже не боишься её? — С чего ты взял? — Твои глаза. Они похожи на мои. Такие же ласково-нежные и при этом до дрожи по коже пустые. — Ты приверженец фразы "Глаза – зеркала души"? — Осаму кивнул, а Фёдор продолжил. — Но это ведь не единственное, что привело тебя к этому выводу? — Разумеется нет, – они, наконец, попали на третий этаж и, сидя на хлопковом ковре, продолжали беседовать. — Но… я не думаю, что тебе обязательно знать другую причину. — Ты видел семейное фото, да? – Фёдор начал копаться в карманах, но, так ничего и не найдя, разочарованно вздохнул, приступая рассматривать вид на океан. Здесь окна были панорамные, и делать это было одно удовольствие. — И из него сделал умозаключение, которое заключило: "У него точно депрессия, иначе быть не может". — Нет, то есть да, но не так грубо... Я сложил пазл из общей картины, сотканной извне. Конечно, мои слова не есть истина... Но я ведь прав? Семейная фотка, заброшенные дома... Всё это привело меня к мысли: здесь что-то произошло, и твоя семья с этим как-то связана. Ты говорил, что здесь давно никого кроме тебя нет. Ну да, ты не так прямо сказал, но всё же... А на вид ты мой ровесник, следовательно, тебе не больше двадцати двух. Получается, семья не могла бы просто бросить тебя одного на этом небезопасном острове. По фотке было видно, что твой отец был моряком. Моряки часто становились смотрителями маяка. У тебя также была старшая сестра... Она выглядела счастливой, поэтому смею предположить, что семья у тебя была благополучная, да и по дому это прекрасно видно... Остров, более чем вероятно, населяли смотрители и их семьи, такое часто бывало раньше. Возможно также, что здесь жили и обычные люди, что обитали здесь и до построения маяка... Сам он выглядит очень старым. Может быть он до сих пор работает на керосине и поэтому ты вечно таскаешь с собой зажигалку... Так, ладно... Опять-таки, судя по виду, этот прибор морского аварийного знака был возведён давно, даже слишком. Поэтому и предположить можно, что население на острове было почти что "коренное", а значит, могли ли они просто так бросить свои дома? Без веской на то причины? Недостаток удобств не считается! Всё равно кто-нибудь ведь остался бы... Так вот, таким образом, я пришел к мысли, что здесь что-то произошло. Что-то, что до ужаса напугало жителей, а возможно... Возможно, и просто смыло их. Около минуты ни звучало ни проблеска слов, и лишь по её истечению послышались глухие аплодисменты. — Браво, Дазай! Вы прямо Шерлок, чёртов Холмс! — голос Достоевского звучал надломлено. — Ну, есть идеи, что могло произойти? — Природа. Предполагаю, здесь произошёл небывалый шторм... Быть может, много кто здесь тонул, исчезая без вести. А возможно, тут поселился убийца в лице человека или животного. — Почти угадал со вторым вариантом… Люди и вправду исчезали, но не из-за шторма... Первой не была моя семья. Первым был мой друг – Николай. Он всегда любил фокусы, очень любил океан до того, как его пёс утонул на его глазах. Тогда он поплыл за ним и чуть не отправился на тот свет. К слову, он был блестящим пловцом, и фокусы его никто не мог разгадать. Его даже прозвали у нас волшебником, — губы Достоевского тронула лёгкая улыбка. — Он с того дня, как умер пёс, ни на шаг к воде не приближался. Всегда стоял поодаль от берега и на скалы больше не лазил. Но однажды он просто пропал. Сквозь Землю провалился. Тогда океан был на редкость спокоен. Его искали все. Но ничего не нашли... Один из жителей говорил, что видел его на берегу ночью. Тот сказал ему, что уже идёт домой. И всё. Больше ничего. Осаму слушал его молча, не сводя взгляда с окна. Там по-прежнему царил хаос. — Затем пропал Сигма, тоже мой друг. Он всегда был спокойным и лишний раз на опасность не натыкался… С ним было то же самое, что и с Николаем… Уже потом, ровно через год, исчезла мама. Она просто выбежала из дома в своей любимой белой накидке. Выбежала в шторм и так и не вернулась, оставив от себя лишь воспоминание. Тогда впервые пошли слухи о том, что она шелки. Наша соседка клялась, что видела, как моя мать превращается в тюленя. В то время я был очень зол на неё и в тайне подбросил ей тухлую рыбу. Она из туалета три дня не выходила. — Достоевский благодарил темноту за то, что в ней нельзя было разглядеть так не вовремя пролившихся слёз. — Ловко ты её, — всё же подал голос Дазай. Ему до жути хотелось узнать, кто такие шелки, но чуйка подсказывала ему, что спрашивать об этом ещё рано. — Потом снова, ровно через год, также как и моя мать, исчезла сестра, но уже на моих с отцом глазах. Она просто нырнула под воду и в ней растворилась. А через пару секунд из того же места вынырнул белый тюлень. Ну, собственно, вот и всё. – плечи Фёдора опустились, словно он скинул тяжелейший груз. — Спасибо, — горько прошептал Дазай, поворачиваясь к Достоевскому. — За что? — отрешённо спросил тот. — За доверие… Мы знакомы всего ничего, а ты уже излил мне свою душу. Да и я тебе уже свою излить готов. Ну мы прям уже как собутыльники друг к другу! — Говорят, опасность опьяняет. — Есть такое... А ты, — Дазай аккуратно прощупывал почву, на которую желал вступить. — Как ты после этого решил остаться здесь? — Если хочешь узнать обо мне побольше, то так и говори. Я уже давно всё это прожил во всех смыслах этого слова. — он резко поднялся со своего места и направился в одну из комнат. — Я за сухой одеждой. Спустя пару минут Достоевский переодевшись, вышел из неё со шмотками в руках. — Прости, что не сделал этого раньше… Надеюсь, ты на здоровье не такой хлипкий, как на вид. — Так мы с тобой одинакового телосложения! — ловя прилетевшую ему одежду, выпалил Осаму. — Да я поэтому и говорю так. Конституция ведь у меня страдает. — Она у всех страдает... — немного погодя Осаму всё же спрашивает: — Не сочти за наглость, но что же случилось с тобой после смерти сестры? Почему ты остался здесь? Что с твоим отцом? И кто такие шелки? — Наглость за наглость не сочти, — с приглушённым смехом начал Фёдор. — Так вот вы какие, жители городов... Ладно, я расскажу тебе все детали моей истории, но только ответь на один вопрос. — На какой? — с воодушевлением уточнил Осаму. Ему такое было по душе. — Ты веришь в легенды и мифы? Дазай уже собирался дать ответ на сей лёгкий вопрос, как вдруг… — БОГ ТЫ МОЙ! — резко крикнул он, кидаясь к окну. Комната на долгих десять секунд заполнилась белоснежным свечением. Достоевский, очнувшийся от оцепенения, взглянул на происходящее и тоже, как ни странно, удивился. На поверхности океанской глади волны излучалось блестящее свечение, словно парад тысячи алмазов. Вдали, разнесённые во времени, стремились куда-то единороги — нарвалы, основоположники мифов и чудес. Их грациозное движение было непостижимо и возвышенно, словно танец утраченной эры, когда море обретало свойство магии. Сияние их бивней пронзало тьму, как зарница. Они были ярче звёзд в бескрайнем небе. Их численность переваливала за сотни, словно армия старых духов, спускающихся на землю в знак предвестия великих перемен. Из глубин океана вновь вылез старый друг Осаму. Необычайно красивое создание плавно взмыло в воздух, словно дирижабль, парящий над океаном, оставляя за собой светящийся след. Кит пел нежную и загадочную песнь. Слов в ней было не разобрать, но понять душою – да. Его голос наполнил воздух таинственными звуками которые ласкали слух, и останавливали сердце. Каждая нота казалась обрывком древней мелодии, переносящей слушателей в мир чудес и загадок. И внезапно, словно мгновенное падение занавеса, всё вокруг замерло. В тёмной тишине, нарушенной лишь шелестом волн, нельзя было различить ничего, даже кончика своего носа. Но когда свет вернулся к своей норме, на океане вдруг установился полный штиль. Вода стала спокойной, словно океан уснул после волнующего пробуждения, а светящийся кит плавно утонул в глубинах, исчезнув так же загадочно, как и появился. Учащённо дыша, Осаму взглянул на Фёдора. Его глаза искрили жизнью, как никогда прежде. И он спросил так тихо, как мог: — Ты... Так о чём ты спрашивал?