Песнь моря

Вступая на поверхность, покрытую поцелованными луной песчинками, Осаму не мог представить, сколько всего ему предстоит увидеть своими несколько близорукими глазами. Время на этой сказочной земле текло импульсивными толчками: то замирало, словно дыхание человека, испытавшего счастливое потрясение, то мчалось быстро, как кролик, спешащий в Сказочную страну. Так, например, Дазай никак не мог принять тот факт, что от момента его прибытия сюда и небольшой ссоры с Фёдором до прощания с чудесным видом морской обители его разделял всего лишь жалкий час. Зато после небольшого потрясения они молчали целых тридцать минут, попивая уже полюбившийся Осаму чай. Как это произошло? Пожалуй, никто из них не знал. В голове звучали сотни не произнесённых слов, которые упрямо отказывались вырываться из груди, предоставляя молчанию право царствовать. Океан уже совсем остыл, как и чай в руках Осаму. Четвёртая кружка отказывалась ласково утешать не самый забитый живот... А вот Достоевский невозмутимо пил восьмую. Тут, на свежем воздухе, немного веяло прохладой, которую с лихвой ликвидировали ароматный напиток и украденная у Достоевского мохнатая шляпка. Фёдор время от времени зябко вздрагивал плечами и хмуро поглядывал на голову Дазая, словно хотел приволочь взглядом свой любимый головной убор на его законное место. Начинало темнеть. Теперь уже по-настоящему. В неограниченном пространстве, наконе, раздался человеческий голос. — Так... Ты ведь хотел что-то узнать... Напомни, пожалуйста, что именно, — на удивление первым голос подал Фёдор, который меньше Дазая был заинтересован в разговоре. — И, пожалуйста, верни ушанку, — несмотря на вежливость слов, голос его нёс в себе командирские нотки. — О! Шелки! Отец, маяк, жизнь... Да вообще всё, что связано с этим местом! — резко подскочил Осаму с места и оживлённо ответил. От его спокойного лица не осталось и следа. В глазах снова засверкали искорки. — Ушанку. — протянул руку Достоевский. — Ушанку? — неуверенно переспросил японец. — Что это? — То, что у тебя на голове. — А! Ну так бы сразу и сказал, — без колебаний отдал ранее украденный предмет Дазай, с сожалением отмечая, как стало холоднее. — Ну так начнёшь свою исповедь? — Да, но не всё сразу. Истории, подобные этой, нужно рассказывать, размеренно шагая мелкой поступью вдоль побережья и попивая горячий чай… Впрочем, неугомонный мой кровопийца, вы же не против, если я удаляю из повести пару ненужных глав? Изначально такая резкая смена стиля общения Дазая ввела в малый ступор, который тут же развеялся, когда он заметил на губах Достоевского настоящую улыбку. — Не против, товарищ мой ненаглядный! Вот только, прошу, обойдёмся без чая, — отвечал он в той же манере. — Что ж, желание гостя — закон. Они одновременно встали из чудом уцелевшей беседки и поплелись к берегу. Дазай с интересом заметил там большое количество моллюсков, ракушек и рыбешёк. Одна из них отчаянно дергалась, стремясь достичь воды. Достоевский, опередив Осаму, помог ей вернуться домой. — И так... После таинственной смерти сестры дома возникла атмосфера вечной недосказанности. Отец больше не смотрел мне в глаза, боясь выдать правду о своих душевных ранах. Он знал, что только при разговоре тет-а-тет можно наиболее близко подойти к тайнам чужой души. Подобно тому, как изображение оказывает более яркое воздействие на разум человека, чем долго прописанный художественный текст. — А мне кажется, что ничто не воздействует на разум человека так ярко, как музыка. Например, возьмём обычное видео с обезьянами, наложим на него криповую мелодию по типу "Плачь котят" и видео уже кажется не таким безобидным, — вставил свои пять копеек Дазай, активно жестикулируя и гримасничая. Его руки застыли за ушами, а лицо ждало любой реакции от собеседника. — Да, музыка… Та ещё иллюзия, — копаясь в карманах, отозвался брюнет. — Сигарет нет? — Скорее аллюзия! И нет – нет. Ты бы завязывал с этим. До добра не доведёт. — лицо и руки Осаму приняли обычное состояние. Он знал, что его последняя реплика едва ли повлияет на Достоевского, но и не сказать этого не мог. Здесь сыграла роль обычная мораль, давящая на ошмётки правильности, где-то глубоко засевшей внутри слоёв его неполноценности. — Так на это и расчёт, — таинственно ответил русский, продолжая шагать дальше, как ни в чём не бывало. — Мы отвлеклись, а это не есть комильфо. Рассказывая историю, нужно придерживаться чётких правил, которых, впрочем, принято нарушать, дабы не проваливаться в уютный сон. — А вот сейчас я реально в сон провалюсь… Будь добр, не томи меня этими длинными абзацами. — Ну тогда не отвлекай меня. — Оке-еей. Не отвлеку. Постараюсь, по крайней мере. В общем… Посмотрим! Достоевский знал, что японец несколько лукавит, но значения этому не придал. В конце концов, все эти его слова – чистая формальность. — Мы отдались друг от друга, и от себя самих в том числе. И в силу возраста не осознавали этого. Отец – потому что был слишком взрослым, чтобы показывать свои эмоции ребёнку. Я – потому что был слишком мал, чтобы их толком разобрать. Осаму не сразу понял, о чём шла речь, но, осознав, несколько удручённо вглядывался во всевозможные вещи. Например, в небо, которое было усеяно россыпью веснушек — звёзд. — Мне тогда казалось, что мы стали совсем чужими. Будто потеряли нечто, связывающее нас. Лишь тогда я осознал, что с папой мы были искренни друг с другом, лишь когда мама была жива. И всё это время наша горечь утраты твердо застыла где-то на стадии вечного отрицания… В общем, вторую потерю мой отец так и не смог выдержать, ведь у него больше не было якоря, удерживающего его на месте "Жизнь". — И он? — сквозь пелену собственных переживаний спросил Дазай. — Покончил с собой. Вот прямо здесь, — Фёдор указал на всё ещё светящийся маяк. — Повесился там, где оставил всего себя. Осаму машинально посмотрел на свои руки, где прятались его попытки… — Как думаешь, он поступил правильно тогда? Оставив меня здесь одного? — Фёдор не смотрел ему в глаза. — Я не знаю… Но ты ведь не винишь его? Ты ведь понимаешь, что он чувствовал? — Уже нет. Понять, оправдать… Не я здесь волен судить. Но… Чисто как дитя, я его этот поступок ненавижу, а как взрослый – несколько порицаю. — Но ведь ему было больно! Разве тебе бы хотелось видеть его таким… подавленным? — голос Осаму на секунду вздрогнул. Он никак не мог подобрать более подходящего описания для того состояния, которое испытывал недавно. — Да, но ведь всем бывает больно. Мне тоже было. Но вот я стою здесь… Послушай, — Достоевский вдруг посмотрел ему в лицо, его голос, обычно спокойный, сейчас звучал непривычно серьёзно. — Ты ведь тоже это чувствовал, да? Эту пустоту, которая разрастается внутри, словно чёрная дыра, пожирая все краски мира. Ты стоял на краю, смотрел в бездну и думал, что там, на дне, найдешь покой. Осаму молчал, удивлённый резкостью слов нового знакомого. Слова били наотмашь, вскрывая тщательно скрываемые раны его жизни. — Мой отец… — Фёдор запнулся, отводя взгляд. — Он выбрал этот путь – повеситься на этом маяке. Он больше не видел смысла дышать. Дазай напрягся. Слова отзывались глухой болью в его собственной душе, искажённой множеством попыток покончить с собой. — И ты его понимаешь? — негромко спросил Осаму, вглядываясь в суровый профиль Достоевского. — Как человек, возможно, да, — Фёдор вздохнул. — Каждый сам несёт свой крест. Но… — он резко повернулся к Осаму, и в его глазах блеснула сталь. — Самоубийство –это не выход. Это бегство. Предательство самого себя, своей жизни, какой бы тяжкой она ни была… Дазай вскинул голову, удивлённый таким ответом. — Легко говорить тому, кто не стоял на этом краю, — прошипел он, сжимая кулаки — Ты не знаешь, что такое эта боль, которая не отпускает ни на секунду! — Значит, ты сдался? — голос Достоевского звучал спокойно и твёрдо, словно гранитная скала среди бушующего моря. — Решил, что ты не достоин бороться? Что твоя жизнь ничего не стоит? Осаму молчал, борясь с клубящимся внутри ураганом эмоций. Слова Достоевского резали по живому, заставляя задуматься. — Подумай, Осаму, — продолжил Фёдор, его голос смягчился. — Разве ты боролся за жизнь, чтобы так скоро её собственными руками оборвать? Вопрос повис в воздухе, как тяжёлое облако. — Нет… — прошептал Осаму. — Но ведь убивать себя можно не только в физическом плане. А есть ли смысл жить, будучи ходячей оболочкой, призраком среди живых? Фёдор молча слушал, вглядываясь в лицо Осаму. Он видел в нём отражение собственной борьбы, своих внутренних демонов, с которыми ему приходилось сражаться изо дня в день. — А ты пробовал найти свет? — тихо спросил он, нарушая тишину. — Не в конце пути, не где-то там, за гранью, а здесь, в этой жизни? Осаму горько усмехнулся. — Ну, я это и делаю прямо сейчас! — резко оптимистично воскликнул он. — Я ищу своё место, совершая кругосветное путешествие. Я ведь говорил тебе... И знаешь, по крайней мере в данную секунду я хочу жить. Здесь, на этом острове, очень… интересно. — Иногда, — начал Фёдор, делая паузу, — чтобы найти свет, нужно сначала пройти через тьму. Прочувствовать её, понять и… отпустить. — не совсем понятно к чему сказал он, а затем выпалил: — Прости. Я не хотел тебя огорчать... Это всё просто излияние детской обиды. Понимаешь, когда я нашёл его висящим на его любимом рабочем месте… Я задавался только одним вопросом: "Почему?" Мне ведь тоже тогда было плохо. А он оставил меня одного... Но это всё в прошлом. Продолжим историю? — Да, конечно. Осаму старался всем видом показать, что недавний разговор его совсем не потревожил. Хоть это было совсем не так. — После этого события все, кто остался на острове, убрались с него, посчитав такую череду трагедий дурным знаком. Меня к себе забрала бабушка. Она вообще давно хотела нас в город увезти, — он говорил размеренно и ходил мелкими шагами, а Осаму внимательно его слушал. — Я пробыл в городе год, но затем не выдержал и вернулся сюда на лодке Гончарова. Конечно, это разозлило мою бабушку. Она хотела мне дать образование и упрямо не желала, чтобы дела шли не под её дудку. Но, в конце концов, она смирилась. Вот так… — Как ты решился остаться здесь после всего пережитого? — перебил его Дазай. — Разве тебе не напоминает это место о них? — Это место — мой дом. Я здесь провёл всё своё детство. Вот и всё. Мне больше не нужно причин. И плюс ко всему здесь спокойно. Нет этого вечного шума машин. — А маяк? Не каждый смог бы так… Дазай остановился и, схватив ракушку, стал бросать её в море, пытаясь создать рябь "блинчиков", но первый блин вышел комом, и он тихо выругался. Фёдор наблюдал за ним и улыбнулся, вспомнив себя в детстве. — Маяк — это тоже часть моего детства. Я не мог бросить его… И, ко всему прочему, звёзды не только на небе должны сиять. — Звучит впечатляюще, — сказал Осаму, бросая третью ракушку уже удачно. — Но, думаю, на Земле и своих звёзд хватает. Мм… Вот, например, кит, которого мы увидели сегодня. Ну или вон та штуковина! Осаму указал вперёд, на горизонт Атлантики: там не так далеко, но и не близко, сияло нечто размером со средненькую лодку. — Это малюсенький кусочек айсберга, — проследив за пальцем Осаму, сказал Достоевский. — А кит — это всего лишь отражение прошлого. — Воу, круто! А вдруг это тот самый ледник, потопивший великий "Титаник"? — японец пристально вглядывался вдаль, желая разглядеть его чётче, но видел только мелкое сияние. — Всё возможно. И непотопляемые оказываются потопляемыми. Пойдём обратно? Они, к своему удивлению, оказались довольно далеко от дома. Осаму кивнул, и они развернулись. — Ну, теперь давай о главном: кто такие шелки? — Шелки — тюлений народ. Они могут принимать облик человека, снимая свою шкуру. Часто шелки выходят на сушу, чтобы глотнуть кислорода в полнолуние или новолуние. Считается, что таким образом они отдают дань своей человеческой стороне, хоть и самих людей они сторонятся. Есть истории... Про то, как в шелки влюблялись моряки и прятяли их шкуры, женясь на них и заводя детей... Но шелки никогда долго не остаются на суше. Их всегда тянет в море, и они не в силах противостоять своей природе. Между океаном и своими детьми они всегда выбирают первое, то есть свободу. — Получается... Шелки – это тюлени, перевоплощающиеся в людей? — Фёдор кивнул. — И они могут жить с людьми, но в итоге всегда возвращаются в море... И твоя мама и сестра тоже были... — Да, — не дожидаясь конца умозаключения Дазая, отрезал Фёдор. — Чтобы стать тюленем, им нужна их шкура. То, что было маминой шубой, являлось её шкурой. После того, как мама, как я думал, погибла, отец спрятал её верхнее одеяние в сундук. Я тогда не понимал, почему он это делал, но сейчас осознаю – он хотел уберечь мою сестру. Но не смог, ведь шелки всегда... Всегда... — с сожалением прошептал последнее слово брюнет. — Возвращаются. Недолго в воздухе постояла тишина, такая, которая была возможна только на острове, сопровождаемая криками птиц и шелестом моря. Осаму проникся рассказом Фёдора. Он столько пережил, что в уме не укладывалось. — В общем, моя соседка была права. Мама и вправду была шелки. Я начал сомневаться в ложности её слов ещё тогда, когда пропала моя сестра. А после того, как я вернулся на этот остров в ночь перед Хеллуином и увидел странности на подобии летающего кита, я в этом окончательно убедился. — Стоп! Но ведь сегодня именно эта ночь. Хочешь сказать, что... — Именно. Хеллуин считается праздником, когда грань между мирами становится наиболее тонкой. Разумеется, я, как и всякий обычный человек, считал это лишь сказкой, которую принято рассказывать на ночь. Но как ты увидел, в правдивости этого мне пришлось убедиться. И самое странное из всего этого... То, что мама мне рассказывала про кита, про шелки, фей, банши. Мы даже рисовали их на стенах. И вот я воочию их вижу. — Как же это всё интересно... Получается, каждый год в Хеллуин ты видишь что-то вроде духов и мифических существ? Боже... И почему именно здесь это всё происходит? Осаму услышал нечто, напоминавшее звучание голосов сов, но не предал этому значения. Какие ещё совы на острове? — Я думаю, здесь есть причина. И она заключается в моей маме. Она рассказывала мне, что шелки, когда поют свою песнь, призывают всех волшебников и других существ вернуться в сказочный мир. Об этом не прочитаешь ни в одном сайте или истории, но боюсь, это правда, которая объясняет интерес духов к этому месту и то, почему все пропавшие уходили в сегодняшнюю дату. — То есть наличие шелки сделало грань между потусторонним и этим миром более тонкой. И из-за этого в ночь на осенний праздник мы можем видеть их... Вау. Звучит потрясающе. Где-то глубоко внутри Дазай чувствовал вину за то, что заставил Фёдора теребить старые раны. Но говорить об этом вслух он не решился. — Именно. Парад призраков длится три дня, и будь здесь столько же людей, сколько было раньше – он бы не начался. Думаю, они не хотят, чтобы их раскрыли. Тебе очень повезло, что попал сюда именно сегодня. В любой другой день я бы не был таким болтливым. На удивление Осаму, они уже почти дошли до дома Достоевского. Тот уже вытаскивал ключи. — Кстати, эти потусторонники не такие уж и приветливые. Они могут быть даже опасными. Фёдор открыл дверь и вошёл внутрь дома. Осаму не хотел заходить, но поступить иначе он не мог. Они поднялись на второй этаж и там остановились. Фёдор указал на одну из дверей, сказав: — Будешь спать там. Завтра я собираюсь поплыть в город и заодно отвезу тебя туда. Тебе будет лучше собирать конфеты, чем быть здесь. Фёдор уже собирался заходить в свою комнату, но вернулся обратно и стальным голосом произнёс: — Скажешь кому-то о том, что видел, и... — рука Достоевского провела вдоль шеи, и из его уст вырвался звук "ргх". На губах засияла жуткая, как и его взгляд, улыбка. — Покойной ночи! — напоследок бросил он и удалился. — И тебе не хворать! — крикнул вслед Осаму. Ему стало немного жутко от перемены настроения и мысли о том, что он будет спать в кровати покойника. Но он тут же отбросил мрачные размышления, открывая дверь и отмечая, что комната, несмотря ни на что, выглядит уютно и комфортно. Он лёг на кровать, стараясь погрузиться в царствие Морфея. Но у него отчаянно не получалось, и мозг заполнялся различными абсурдными образами. По истечении неведомого количества времени шатен уже был готов провалиться в сон, как вдруг заметил наличие белого пуха в комнате. Приглядевшись, он увидел, что ими заполнена вся комната, в которой стало чуть холоднее. Мозг выдал идею, что это обычный снег. Но как только он встал, к нему пришло озарение: это не просто белые снежинки, это огоньки, которые чётко очерченным строем вели его на выход из комнаты. И Дазай не был бы Дазаем, если бы не пошёл за ними...