Only human

— Дмитрий Сергеевич, вы сделали всё что могли. Вам удалось невозможное: вы спасли её мужа… –Ободряющий голос Филатовой эхом раздавался в голове. Вычеркнуть из памяти образ, разложенных на операционном столе Нечаевых было невозможно. По возвращению в кабинет он успел только упасть в кресло и закрыть уставшие глаза. Боль пронзала его насквозь. Перетруженная спина наконец выпрямилась по опоре, в висках кололо от изнурения. Длительные операции были военной привычкой для организма, но не для психики. То ли память, то ли ответственность точно пытали врача: Раздробленные кости, разорванная кожа, залитый кровью стол. Трапезная маньяка. Сама Смерть дышала Сеченову через плечо всякий раз, стоило взять в руки пинцет. Она частая гостья в этом помещении. Всякий раз тянет костлявую руку к капельнице, пачкая широкий рукав в крови. Она всё дышит, шепчет у ушной раковины, щекочет холодом «отдай их», «не мучай», и не одернуться. Сохранять спокойствие и терпеть. Дмитрий всякий раз стабилизировал состояние своих людей, бил ненавистную гостью по рукам. Да только гость здесь, в самом деле, не она. Но вопреки десятку мёртвых — сотня выживших, и все на счету этих, покрытых кровью, золотых рук академика. Всё это произошло меньше, чем три часа назад. Ужасно хотелось спать, но заслужил ли? От Нечаевой остались только половинки мозга, и то, благодаря полимерам. Обманула мать, хотела помогать людям, она рвалась с энтузиазмом, счастливо смеялась и не жалела себя… И он её не уберёг. Они с Захаровым. Тот — что позволил девочке стать частью Аргентума, а второй за то, что доверился Захарову. Ни рожек, ни ножек не осталось от Катеньки. Стала бы балериной, как хотела её мать, Сеченов бы и не знал девчонку, не сближался во время эксперта, она бы не стала добровольцем. Он бы с зрительского зала ею любовался, нёс цветы и так же был бы благодарен за её работу. Куда более светлую и правильную для молодой девушки. Ничего этого не было бы. Вовсе страшно смотреть в глаза Муравьёвой. Глаза наполненные ненавистью и материнскими слезами. Останется только на колени перед ней встать и ждать приговора, ведь та не дрогнет — казнит. Зуб за зуб. Оставил женщину одну. Он даже в глаза ей посмотреть не сможет. Они оба видели сотни окровавленных людей на волоске от смерти, в руках самой смерти, не одного человека присыпали землёй. Находясь в песочных часах не думаешь, что когда весь пол уйдёт из-под ног — следом свалится на голову, по вине случая. Он сделает всё, чтобы Нечаев пошёл. Ходил и бегал. Бегал и прыгал, а не был прикован к инвалидному креслу. Сеченов сам со всей силой это кресло от него оттолкнет. Сколько бы не понадобилось ему времени и таких же операций. По крайней мере, с телом Сергея можно сделать хоть что-то… Это позже. Сейчас академик провалился в сон прямо в кресле. Даже удивительно, что никто его не побеспокоил и позволил проспать целый час. Крепкий кофе и отчёт о проведённой операции были уже рутинной. Буквы ложились на автоматизме, сухо и по факту, как положено. После проделанной работы оставалось выйти на улицу, достать сигарету и с третьей попытки зажечь конец. Курить было бы тяжелее, если бы не отдалённый звук суетливых роботов. Кто-то не закрыл окно в кабинете и механическое трение успокаивало. В голове сеялся туман, вместе с оседающим в лёгкие дымом. На выдохе, вместе с клубом дыма выходила часть души. Теперь это больше походило на ритуал прощения. Выпустить вместе с ушедшей душой Кати свою собственную, просить прощения вслед, стараться догнать. На душе действительно стало пусто, стоило сигарете дотлеть до сантиметрового размера. Остаток окурка отправился в урну, а Дмитрий — вдаль, махнув поспевающему за ним роботизированному помощнику что-то на прощание, что-то просил передать Филатовой. Сеченов упал на заднее сидение своей Ласточки и ответом на приветствие задал маршрут. Хорошо, когда и автомобиль доведён до автопилота. Впрочем, как и сама дорога. Дмитрий даже не задумался куда конкретно велел себя везти, но машина дёрнулась. Вылетая из комплекса прямиком в облака, учёного окутывала дрёма. Нежно обнимала за плечи, спускалась к ноющим коленям, со законом в ушах массировала, разгоняла кровь. Ему только и оставалось, откинуться на спинку кресла и немного ослабить галстук. За окном уже ничего не было видно, но замыленный глаз пытался зацепиться хоть за кроху реальности. Но облака совсем как туман — цепляться не за что. Осталось только припасть лбом к холодному стеклу и провалиться в сон. Кажется, автопилот успел включить бодрую музыку раньше, но Сеченов её не замечал, сейчас точно нет. Сейчас он слышал только своё дыхание, сердцебиение и гул вентеля где-то сверху. И то, благодаря вибрациям от стекла.

      

***

Удалось открыть глаза только перед больничной дверью. Голова всё так же кружилась. Широкий коридор с выстеленным по периметру ковром мялся сеченовскими туфлями, что комфорта не придавало, разве что ощущение неуверенности в собственном шаге и желания заглянуть за дверь. Ручка легко поддаётся, пропуская профессора внутрь, но заходить не хочется. Полоска рассеянного света озарила операционную комнату. Снова. Мелкое чувство тревоги промчалось по телу мурашками, ведь вспомнить, зачем он сюда вернулся, было невозможно. В голове сеялся туман, но Дмитрий объяснил себе всё обыкновенным переутомлением, что в его работе случалось нередко. Потеря во времени этим легко объяснялась, а вернулся он, вероятно, за часами, которых теперь не наблюдал на своём запястье. Щелкнул старый выключатель, и замерцали лампочки с тихим пощелкиванием. Особенно долго включалась та, что была над операционным столом и, словно сонный человек, моргала, не желая возвращаться к работе. — Закончу здесь и вызову мастера, – выдохнул мужчина, озираясь по сторонам будто в надежде найти кого-то или что-то. Своих часов он не наблюдал... Может, их заботливо забрала Филатова, и они сейчас ожидали его в личном кабинете? Только и настенных он не заметил. Казалось, что ещё утром они были на месте, а утро сейчас или вечер, сказать было как нельзя тяжело, ведь и окон в помещении не было. Верхний свет снова тревожно заморгал. В нос ударил запах медикаментов, резиновых перчаток, даже вкус металла во рту метался на языке. Может, кажется? В одном он был уверен точно — это операционная. Такая наполненная воспоминаниями и минималистичная в своей полноте. Кажется, здесь он наложил миллион швов сотне бойцов «Аргентума». Боролся за каждого, своего и чужого, человека вместе с Захаровым. Больницы разные, а атмосфера всё одна — гнетущая, вязкая, удушающая. Здесь решались человеческие судьбы, а не в залах суда. Смешно от того, как принижают люди хирургов. Как что — винят врачей, а если спасли их человека — благодарят Бога. Повело вглубь комнаты, словно кто-то толкал академика, загонял в его среду обитания, как будто окуная в воспоминания. Кто-то его наказывал. Идти вовсе не хотелось, от того и наливались ноги свинцом, а шаги делались предательски мелкими. — Бог добрый, Бог не убивает просто так, он даёт людям шанс на искупление. Да, Дима? — сзади послышался до боли знакомый голос, только радость от этого была горькой и грустной. — Это людям свойственна жестокость, жадность, ненависть и эгоизм. А Бог — он другой. Всепрощающий, внимательный, готовый наставить и выслушать. Прямо как ты, дружище. — Он точно насмехался и выпущенный между слов смешок подчёркивал абсурдность ситуации. Одно радовало — Сеченов не один. – Только о религии мы с тобой не говорили, Харитон, – усталый вздох был хорошим намёком остановить демагогию, но Харитон не желал останавливаться. Он только хохотнул, а стены его эхом поддержали. – И говоря о вере могу только восхвалить твою в самого себя. Разве не ты себя всемогущим возомнил, м? — Сеченов, наконец, остановился на пол пути к операционному столу и приметил, насколько длинным и тяжёлым казался путь. — Своими руками делал протезы воякам, прекрасно зная, что они снова пойдут в бой, снова лягут к тебе на стол. Да дай бог сами, дай бог в операционную, а не прямо в морг. Все твои старания, чтобы великие Вожди мерились яйцами, у кого больше и крепче, да? — Харитон, прекрати, — Дмитрий стиснул зубы, сжимая в кулаке край халата. — Ах да, тебе проще натянуть перчатки, и ручки снова белые. Ты и про коричневую чуму забыть хотел бы. Всем своим большим сердцем желал сохранить советским гражданам жизнь, а в итоге полегло немало фашистов, — хриплый голос Захарова забрасывал верёвку через голову, вил как змей свои кольца. — Точно! «Погибнут и простые люди», только кишка тонка перечить Вождю народов, да? Страшно помирать самому, за тех самых людей, которых жалел дольше. — Прекрати! — отчаяние вырвалось с выдохом и выбило пробки в помещении, оставляя ту самую слабую лампочку над столом. К нему и ринулся учёный, слепо сбивая под ногами кубики. — Харитон, ты умер! – наконец, озарило. Сеченов подпирал собой стол, который был вбит в пол. Он судорожно оглядывался, старался убедиться кто с ним разговаривает. В одном он точно убежден — это сон. Осталось понять как из него вырваться и чем он кончится? — Не ты ли позволил этому случиться? Не из-за тебя ли от твоих дорогих Нечаевых ничего не осталось? — резкая вспышка света заставила зажмуриться. После — глаза открывать не хотелось. — Взгляни правде в глаза, Дима, — голос делался нечеловеческим, двояким, вызывающим табун мурашек и обыкновенный ужас. Сеченов даже голову запрокинул повыше, закусил губу, стараясь заглушить жалобный скулёж. Он знал заранее, что его ждёт. — Стыдно? Страшно? Ты невесть что строил из Катеньки, так взгляни же на свой кубиковый домик, — собрав всё мужество в кулак он наконец открыл глаза и заметил, как операционная превратилась в настоящий зал, залитый тьмой. Только два светлых участка озаряли изуродованные тела в инвалидных креслах. Сергея, который был утыкан всеми возможными тоненькими трубками. Сквозь одни дышал, сквозь другие наливалась жидкость в мозг, не позволяя носителю отключиться. Задерживал его, Сеченов, между жизнью и смертью, сам понимал. Не позволял покинуть кровавый мир. Перевести взгляд на второе место не удалось — Сеченов проснулся в салоне своего авто. Оставались только попытки успокоиться дыхательными упражнениями.

      

***

В лаборатории было просторно, а массивное, огибающее стену, окно приглашало свет. Получив от автопилота сообщение о визите, мужчина так обрадовался приезду Сеченова, что выложил на столик все имеющиеся сладости и велел Рафику подать чай. Аромат облепихи пробуждал в сердце Сеченова воспоминания о родительской даче и комфорте. — Ну что вы, Дим Сергеич, так спонтанно! Я бы быстрее закончил! — голос был раздосадован, но мужчина следом улыбнулся, поправляя очки. Он отмахнулся от навязчивого робота, который так и наровил попробовать напиток, но не удалось. Модель поведения ещё далека от идеала, но как раз над ней Лебедев и работал. –Без дела вы редко заходите, барахлит чего? Сеченов не имел привычки кому-то, откровенно ныть. Ему просто хотелось куда-то деться, куда-то, где менее нагнетающая обстановка. Беды, одна за другой, его связывали и душили. Мозг сам себя спасал, и очевидно поэтому, привёл в самое безопасное место, где Дмитрию стабильно рады и так же неизменно играет радио. — На вас лица нет. Случилось чего? Сердце Сеченова сжалось в груди, холодные слезы струйкой полились по щекам, словно по команде. Словно Лебедев запустил механизм, одним своим вопросом. Да так настойчиво, но аккуратно, проверяя, и вот — пошла реакция. — Мои Нечаевы… –голос был такой хриплый и тихий, словно Дима глушил свой крик силой. Будто держал на спине валун, который вот-вот его прижмет к земле, раздавит. Да и что значит «мои»? Они не собственность. Да и можно ли, прямо так, к сути? Или стоило начать сначала? А хватит ли, сил, начать сначала? — Болгария… –Алексей моментально всё сложил и беспокойство сменил ужас. Парой шагов он преодолел расстояние между ними, и бережно, ложив ладонь на Димин затылок, прижал к своему плечу. Академик тут же прижался, обнимая товарища. Слов вовсе не осталось — их сменили всхлипы, и изредкий скулёж, стоило глотнуть побольше воздуха. Долго терпел, пока его не разорвало в фарш из обиды, гнева, разочарования и слабости. –Никчёмный, — вертелось на собственном языке. Не позволяла выругаться только ласковая рука Лебедева, который по-отечески поглаживал, жалел, и одним своим объятием второй рукой, утешал. Он коснулся макушки губами, задерживаясь, словно о чём-то задумался. — Вы справитесь, –Алексей прошептал где-то сверху, словно обращался не только к мужчине, который в его объятиях, совсем как потерянное дитя. Дрожащее, напуганное, столкнувшиеся с чувством, до сего момента, неизвестным. Это самая банальная мысль, которую можно озвучить в сложившейся ситуации, но она славно ложилась в голову и грела сердце. Чувство брошенности, на съедение самому себе, самим собой, утихало. Голова лихорадочно кивала, спускаясь куда-то в сложенный воротник халата, утыкаясь лбом. Конечно справится, только в мгновение ока это не произойдёт, и пусть усталый и измотанный разум, под коркой это понимал, только физическое тело молило «забери». Всё страдание, всю боль, ведь только тебе дозволено, только ты способен. Как способна мать забрать все боли у дитя, пока оно снова не окрепнет. Долго это продолжаться не может, и вскоре Дима сам отстранится протереть красные от слез глаза. — Спасибо вам, Алексей Владимирович. Признаться честно, не знаю что на меня нашло, да и привело. — Лебедев, как-то сочувствующе улыбнулся. — Не вините себя за то, что являетесь человеком, мой дорогой. Мы — не машины, мы — не всесильны. Да и они тоже. В проходе их уже ожидал Рафик, который своим видом напомнил про остывший чай. Не ясно как воспринимать эти слова хозяина. В программе не заложено. Может оно и хорошо, быть лишённым определённых чувств? Следуя определённым инструкциям, не шагая на поводу у эмоций — никогда не ошибёшься.