Никто

      Все любят халяву, но мало кто ценит сюрпризы.              Его глаза алчно сверкают, хотя в моих руках всего лишь короб пиццы за триста рублей. Тесто свежее, сыр ещё тянущийся и ананасы полны горячего сока. Курятина тоже наверняка белая-белая, сочная и приятная.              — Девушка, повторяю ещё раз: я пиццу не заказывал.              Знаю, но старательно поднимаю брови, представляя зеркало в своей голове. Всё должно быть идеально. Чистое удивление и замешательство, не обещающие никакого подвоха. Я немого отхожу, оглядываюсь.              Лето в самом разгаре. Уже темно, над головой жужжит старая лампа и в мутное стекло бьются мотыльки. Солнце село совсем недавно, но пламенный жар всё ещё висит в воздухе, заползая в лёгкие с глоткой. Тело взмокло, безразмерная футболка с рисунком нелепой птицы покрылась пятнами пота, а безразмерные джинсы на бёдрах больно впиваются в живот пряжкой ремня.              Сейчас меня зовут Анна. Мне девятнадцать, я студентка. Я как раз учусь там же, где некогда учился господин напротив. Мне не хватает денег, я приехала из деревни и вполне естественно, что после окончания сессии я работаю в доставке. Велосипед, приставленный к забору позади, набит разнообразными пакетами, коробками и упаковками из фаст-фудов. От крыльца свет исходит бледный, но его достаточно, чтобы зацепить яркую «М» на одном из бумажных пакетов.              — Извините, но это ведь «Садовая 2А». — Подслеповато щурюсь, хотя очки на моём носе правильные, выписанные окулистом. — Да?              Мужчина мнётся, оглядывается, потом снова смотрит на меня.              Я безобидна. Над грудью, немного выше глупой птички, висит значок местного технического университета. Посмотришь и подумаешь — молодая первокурсница, которая приехала покорять город и так воодушевилась учебным заведением, что даже таскает его мерч на рабочей одежде.              По мне — это глупо, но цель так не считает. Он продолжает меня осматривать. Футболка мне мала, из-за чего природная пухлость тела кажется преувеличенной. Синтетика больно хватает каждую складку, подчеркивает каждое несовершенство. В его глазах я некрасива, но эта «некрасота» порождает робкий интерес и даже немного участия.              — Да, адрес верный, но я ничего не заказывал.              — Так это не проблема! Жена могла заказать или дети. Или друзья.              Всё это говорю, а внутри хочется смеяться. Нет у него жены, детей, друзей или приятелей. У меня тоже их нет, но вот у Анны наверняка за плечами выводок младших братьев и сестёр, родители с огромным огородом и какая-нибудь живность. Не просто кошечка или собачка, а куры, гуси, индюки, козы или коровы. Анна в городе недавно. Ей трудно понимать, что мужчина под сорок может не иметь или не хотеть всего этого. Если он один, значит либо разведён, либо очень несчастен.              Но цель не несчастна. Она довольна, хотя тоже, вполне натурально корчит озадаченность:              — Жена? Не знаю. Она уехала отдыхать на море.              — Заказ оплачен… — Смотрю на пиццу, потираю макушку под кепкой. Потом лезу в карман за бумажкой. — Может, это романтический сюрприз?              Для Анны романтично всё, что хоть немного имеет отношение к доброте и не относится к тяжелой работе. Смотрю снизу вверх, немного заискивающе.              Цель большая. В честной драке не победить. Широкоплечий, большой, но не толстый. Майка-алкоголичка прекрасно очерчивает большие, похожие на шары, мышцы рук. Спортивные брюки обманчиво прячут не менее крепкие ноги. Если он только пожелает, моя шея треснет, как тростинка. Бить придётся в другое, защищённое место.              Цель старается казаться по-простому неряшливой, но я прекрасно вижу что майка и брюки — чисты. Из коридора дома, освещенного одной лампочкой, тянет мужским парфюмом. Да и сам коридор обставлен с неким видением. Стыдно думать, но я завидую Зелёным. Их руководство разрешает иметь личную собственность.              — Нет. Таких нет.              Снова пялюсь в бумажку. Там, нарочито бледными чернилами, начерчена тарабарщина. Поднимаю взгляд, сконфуженно жму губы.              — Извините, пожалуйста, а можно я к лампочке подойду? Совсем ничего не видно.              Это звучит странно. Он напрягается, но я протягиваю листок вперёд и выжидающе смотрю. Конечно, он ничего не понимает. Есть какие-то цифры, есть какие-то буквы. Маленькие, карие глаза смотрят на меня с тем же подозрением, и я отхожу назад. Он думает, что я боюсь. Я же думаю о том, что сказать дальше.              — Записки? Разве ваша братия не пользуется приложениями или чем-то таким?              Ничего не говорю, вытаскиваю из кармана телефон и вяло трясу им. Нажимаю на кнопку сбоку. Ничего не происходит.              — Разрядился.              — А внешний аккумулятор?              Вторая его ошибка, если не считать одежды, заключается в том, что тот, в чьей шкуре он торчит, едва ли знает о таком. И Анна такого не знает.              — Что? Тут аккумулятор не достаётся… Это ведь сенсорный телефон…              Теперь он смотрит снисходительно, как на дурочку. Пицца в моих руках стынет, что плохо. Холодное угощение не всем по душе. Стою, нервно переминаюсь с ноги на ногу.              — Молодёжь носит с собой портативную зарядку. Знаешь, такую тяжелую штуку, которую можно проткнуть проводом и с собой носить.              Стараюсь просиять, но потом снова грустно опускаю голову.              — Дорого.              Он хмыкает. Он такого понятия не знает, и я, честно говоря, давно о таком забыла. Но всё же я не я. Я — Анна. Анна привыкла к лишениям, одежде с чужого плеча и прочим мелочам. А ещё Анна работает, поэтому каждый рубль на счету.              — Сколько ты получаешь?              В какой-то момент мне кажется, что всё идёт не совсем так, как надо. Он продолжает смотреть, но вожделения в этом взгляде я не вижу. Скорее снисхождение. Всё во мне противоположно слову «сексуально», но он задаёт такой вопрос. Просто так деньги не даются.              В нормальном обществе такие вопросы при первой встрече не задают, но Анна этого не знает. Поэтому простодушная улыбка и:              — Пятнадцать.              Он давится воздухом.              — А стипендия?              В душе не знаю, сколько получают бюджетники. Облизываю губы, туплю взгляд и говорю:              — Я на платном. Но не потому что я глупая! — Но Анна глупая, хоть и трудолюбивая. — Мне всего пару баллов не хватило!              Он кивает, и в какой-то момент я боюсь, что он предложит оставить пиццу себе и закроет дверь прямо перед моим носом. Но это не так. Он чуть отходит в сторону, приоткрывает дверь шире и кивает головой.              — Входи. Сейчас подзарядишь телефон и посмотришь адрес в вашем приложении.              Сердечко Анны ёкает. Она улыбается так, будто ей предложили все сокровища мира. Цель принимает эту реакцию благодушно. Он чувствует себя так, будто накормил голодного щенка. Я же дожидаюсь, когда он поворачивается спиной, приоткрываю короб пиццы и вытаскиваю шило.              Попытка одна.              Он ничего не ожидает, а мои ноги и руки такие же крепкие, хоть и заплыли милым жирком.              Шило входит с проблемами, но замешательство даёт время. Цель удивлённо и испуганно вскрикивает, но поздно. Шило доходит до самой сути. Кровь брызжит интенсивными, мелкими каплями. Не так, как краска из баллончика, но так, как растормошенная аджика в бутылке. Кстати, надо купить томатную пасту.              Его часы уже подсчитаны, но он борется. Отскакиваю, когда цель, как разъяренный медведь, оборачивается. Ручка шила торчит из мягкой шеи, но всё залито кровью. Проблемно. Придётся убирать.              Кровь течёт даже изо рта, но я не боюсь. Хватаюсь за небольшую статуэтку и метко бросаю ту в голову. Идеально. Он пошатывается, неуклюже падает. Жаль, что не бьётся виском. Это всё сделало бы проще. Тем не менее, встать этот мужик уже не может.              — Оно отравлено. — Обхожу, наблюдая за тем, как он дёргается. Напоминает рыбу в сетке. Надо купить ещё минтая. — Ты в любом случае сегодня умрёшь. Серьезно? Впустить незнакомку на порог? Как ты дожил до своих лет?              Анна умирает ровно тогда, когда я открываю свой рот. Хмычу, вытаскиваю шило из раны и говорю, хотя знаю, что сейчас это не имеет смысла:              — Папа просил передать, что стыдно наёмнику драться с малолетками.              Всё заканчивается быстро, одним точным ударом в глазницу. Тело снова дергается, но уже так, будто от удара молнии. Конец. Его брюки темнеют в районе паха, к запаху парфюмерии примешивается смрад свежей мочи и кала. Уродливая сторона смерти, которая не фигурирует перед теми, кто изо всех сил страшится этого события.              Но это ещё не все неприятные моменты.              Смотрю в зеркало. Налёт Анны пропадает. Улыбчивость уходит, глаза смотрят устало. Остаётся лишь голое «я» и это неприятно. Я почти голая, хотя одежда никуда не исчезла.              Вечер лета стоит душный. Стрекочут сверчки, где-то раздаётся приглушенное тарахтение мотора. Даже собаки не воют, но я всё равно загоняю велосипед за забор и ставлю так, чтобы вы мраке его видно не было. Забираю пакеты из фаст-фуда и втаскиваю их в дом. Выключаю на улице свет, задёргиваю шторы.              Пицца всё ещё остывает, но с ней надо разобраться позднее. Вытаскиваю из пакета Мака свёрток полиэтиленовых пакетов, достаю из пакета другого фаст-фуда топор и мысленно отмечаю контур. Смысла прятать тело нет. Те, кому нужно, поймут, что случилось с их агентом, но Папа просил принести ему голову.              Работа кончается под утро. В воздухе висит запах хлора и лимонной кислоты. Морально я убита, физически же немного шатаюсь. Тело спрятано, упаковано и ждёт часа, когда за ним приедут. Голову я забираю с собой, потому что Папа просит доказательства.              Грязную одежду бросаю в сумку с головой. Сама же переодеваюсь в чистые, свежие вещи. Предварительный мониторинг показал, что здесь люди редко высовывают носы раньше шести утра, но лишняя предосторожность не помешает. С сумкой, на велосипеде уезжаю прочь, доезжаю до конца улицы и вытаскиваю старомодный кнопочный телефон из кармана. Звоню на единственный номер, жду когда сбросят и принимаюсь ждать. Через несколько минут на улицу въезжает небольшая грузовая машина, как раз такая, которую можно использовать при переезде.              Идеально.              Больше ничего не жду, кручу педали дальше.              Пакет с головой и кнопочный телефон помещаю внутрь другого пакета, потом оставляю в нужной мусорке. Снова жду, когда кто-нибудь из наших не заберёт «послание». Только потом, когда странный дворник забирает мусор, игнорируя другие мусорки, ухожу спать.              Здесь мне быть несколько месяцев, поэтому без крыши не обойтись. Благо соседка по комнате настоящая студентка, которая только-только начала познавать прелесть учёбы в большом городе. В это время наша общая квартира пуста. Я моюсь и ем, ведь увиденное давно перестало отбивать аппетит. Запоздало вспоминаю, что здесь меня зовут Ритой, и я недавно окончила вуз и работаю на мутной работе. Отчасти она права, но разница в деталях существенная.              Я действительно работаю на «мутной работе», но не занимаюсь мошенническими обзвонами и не помогаю продавать украденную технику, а служу Семье.              Но кого волнуют такие детали?              Никого.              Даже меня.              Рите не снятся кошмары. Рита не делала ничего, что делала я. У Риты спокойная совесть. А ещё у Риты завтра свидание с парнем из приложения, ведь Рита приехала в большой город за любовью. Как жаль, что её сердце с вероятностью в сто процентов будет разбито.