Symphony No. 9 in D Moll

— Позвольте, вы сегодня снова задумались о чем-то другом? Звуки рояля прекратились; Нагито тоже отнял смычок от струн и опустил скрипку. — Эта сентенция повторяется два раза, потом произведение идëт вперед, но вы повторили еë один лишний раз. Вы хотите заново пройти это место? Комаэда закусил губу от досады и отвернулся, чтобы Камукура не заметил. — Говорю ещë раз, я никогда не специализировался на обучении игре на скрипке, и я бы с радостью посоветовал настоящих профессионалов в этом деле... — Какие глупости, — отрезал Нагито. — Играть я и так умею, и прихожу я совсем не за этим, — потом бездумно брякнул он. — Позвольте, — полуобернулся к нему на банкетке его собеседник, — Тогда зачем вы сюда приходите? — Чтобы играть. Играть... С вами, — выдавил Комаэда. Изуру сложил руки к себе на колени и задумчиво уставился куда-то сквозь. Нагито хорошо выучил его, и так он вел себя тогда, когда встречался с тем, что еще не до конца понимает; на лице Камукуры играла пустая вежливая улыбочка, которую он надевал с другими людьми, и Комаэда еë просто ненавидел. — Я бы хотел повторить это место, — тихо добавил он и поднял инструмент на плечо обратно. — На этот раз я буду внимательнее. — Как скажете, — учтиво проговорил Изуру, и начал играть за несколько тактов до проблемного места; больше его пустой улыбочки Нагито ненавидел только напускной доброжелательно-учтивый тон голоса, который не передавал ничего из того, что на самом деле думал или чувствовал Камукура. А Нагито почти никогда не знал, что на самом деле думал или чувствовал Камукура, более того, он не понимал даже, зачем сам возвращается три раза в неделю в установленное время (раньше это было два раза, но потом Комаэда настоял на трех занятиях, а Изуру или и правда не возражал, или ему было действительно все равно, а Нагито второй вариант не принял) играть вместе музыку под предлогом, что, мол, ему ещë столькому предстоит научиться у общепризнанного гения. Правда, общепризнанный гений уже спустя пару месяцев сказал, что ему решительно нечему больше обучить Комаэду, но тот настоял на продолжении занятий, а Изуру или и правда не возражал, или ему было действительно все равно (но Нагито второй вариант уже ни за что не примет). Если бы Нагито захотел, то он смог бы провести эти вечера в чьей угодно компании занимаясь чем угодно, но вместо этого он исправно по понедельникам, средам и субботам ровно в 17:00 приходил в пыльную, захламленную квартиру Камукуры на четвертом этаже, чтобы, немного разыгравшись, играть вместе или его произведения, или произведения для скрипки и фортепиано кого угодно другого, кто первым попадется в нотном шкафу Изуру. Так они проводили около двух часов, а потом следовало очень неуютное время, когда Камукуре как будто и надлежало предложить Комаэде выпить чаю или завести разговор о чем-то другом, но он этого не делал. Поэтому очень быстро Нагито приходилось придумывать причину, по которой ему срочно требовалось уйти, и по дороге домой он глотал слезы от досады, сжимая футляр скрипки. Иногда, когда у Изуру было хорошее настроение (или так про себя решал Комаэда), он доставал свою виолончель, и они с Нагито играли дуэты для скрипки и виолончели. Те дни для Комаэды были самыми радостными, потому что так Камукура показывал, что ему действительно хочется что-то с ним играть. Заинтересованность Нагито в Изуру, или же настоящая обсессия, началась ровно с того момента, как Комаэда понял, что он нисколько не интересует Камукуру в таком же плане в ответ. Скорее, последний смотрел на Нагито только так, как композитор смотрел бы на талантливого исполнителя — ни больше, ни меньше. А Нагито этого было недостаточно. Они без труда преодолели место, где он повторил фразу лишний раз, и больше проблем с той пьесой не возникало. Комаэда не раз играл еë с Изуру и уже знал еë наизусть, а время от времени они проигрывали старый репертуар, чтобы совсем его не забывать. Нагито старался больше не отвлекаться, хотя его мысли то и дело норовили убежать куда-то далеко от пьесы, которую они решили тогда вспомнить. Почти все проведенное с Камукурой время его душили досада и зависть, смутная зависть да хоть к роялю, который интересовал первого больше, чем Комаэда возможно его хоть когда-либо заинтересует. По какой-то неизвестной даже ему самому причине он вбил себе в голову, что просто обязан стать для Изуру первым человеком в его жизни, как-то заинтересовать его, влюбить в себя, заставить чувствовать то же самое, что чувствует он, — а равнодушие Камукуры не столько охлаждало его пыл, сколько наоборот распаляло его. Может, Нагито, избалованный тем, что привык получать все, чего он хочет, и не был бы так одержим Изуру, если бы тот сразу ответил взаимностью. А это была настоящая одержимость — Комаэде кусок в горло не лез и все это время он думал только о том, как ему завоевать расположение Камукуры и что будет, когда он этого добьется. А он этого обязательно добьется — иначе ему было бы проще сразу взять револьвер и прекратить свои мучения. Поначалу он думал, что путь к сердцу композитора лежит через музыку, что довольно логично, и в какой-то мере он был действительно прав: после того, как Изуру впервые услышал его игру, он написал письмо, где довольно обстоятельно расхвалил манеру исполнения Комаэды, но этим же и ограничился. Нагито подумал, что движется в правильном направлении, и устроил, точнее, напросился на их совместные занятия, которые продолжались уже около полугода и ничего, кроме вечного беспокойства для Комаэды, не принесли. — Хотели бы сыграть что-нибудь ещë? — наконец спросил Камукура после того, как Нагито дотянул последнюю ноту. То, что отведенные два часа уже подходили к концу и что Изуру задал этот вопрос, значило, что Комаэде стоило ответить вежливым отказом и на этом органично завершить их занятие (просто у Камукуры хватало чувства такта предоставить возможность сделать это самому Нагито), поэтому он ответил: — Нет, пожалуй, на этом на сегодня можно закончить. Спасибо, что уделили мне сегодня время, — сдавленным голосом проговорил Комаэда заученную фразу. Изуру удовлетворенно кивнул ему и стал прибираться: закрыл крышку рояля, сложил сшитые листы пьес обратно в нотный шкаф и задвинул банкетку под рояль, чтобы создать побольше пространства в и так заставленном узком помещении. Однако Нагито, убрав свою скрипку обратно в чехол, пока не спешил уходить, чем вызвал недоумевающий взгляд; поймав его на себе, он решил объясниться: — Знаете, завтра будет ужин у... — Нет, помилуйте, — слишком быстро перебил его Камукура, а потом, видимо, сам же этого и испугался. — Вынужден извиниться и отказаться. Вы же знаете, я не поклонник всякого рода светских мероприятий... Нагито скомканно извинился в ответ, быстро проговорив что-то в духе того, что он не мог все же не попытать удачи, и поспешно удалился прочь, изо всех сил пытаясь не задеть что-то в захламленном коридоре. Сегодняшняя попытка растопить сердце Изуру не увенчалась успехом, и даже на светский ужин его вытащить не удалось, — единственное, в чем Нагито повезло, так это в полуфамильярном "вы же знаете", что подразумевало то, что они оба что-то друг о друге да знают, однако с таким же успехом Комаэда мог это все просто себе надумать, чтобы не расстроиться совсем. Однако он все же понадеялся, что раз не сегодня, то когда-нибудь у него точно получится куда-то вытащить Камукуру, — это было трудно, но выполнимо. На каждом светском вечере, которые они посетили вместе, Нагито старался как можно больше рассказать всем о его с Изуру дружбе, и как именно ему удалось подобраться поближе к такому ужасному затворнику, как он, чем он встречал удивленные воздыхания и недоумевающие взгляды — уже от самого Камукуры. Однако тот все же никак не препятствовал бахвальским рассказам Комаэды о том, как они прекрасно играют вместе дуэты для скрипки и виолончели или скрипичные сонаты и пьесы в сопровождении фортепиано. Кроме почти непререкаемого затворчества, в Изуру было еще много того, с чем мириться Нагито было трудно, но самой невыносимой вещью о нем стало то, как про него почти ничего не было известно, по крайней мере светскому кругу, в котором вращался Комаэда. Единственное, что о нем могли сказать, было тем, что он просто дьявольски талантлив и нелюдим, а о его прошлом было известно еще меньше: в один день он свалился как будто бы из ниоткуда и заявил о себе широкому кругу Вены в первую очередь как гениальный фортепианный импровизатор, чем он поначалу и зарабатывал себе славу, прежде чем представил всем свои сочинения, не менее гениальные. О том, чем он занимался до этого, оставалось только гадать — то ли играл в оркестре какого-нибудь захудалого театра, то ли перебивался частными уроками, но в этом во всем тоже было мало чего интересного. Про тех, кого хоть когда-нибудь любил Изуру, и что действительно занимало мысли Нагито, не было известно ровным счетом ничего: он даже не знал, интересовали ли его мужчины так же, как интересовали Комаэду. Однако и в самом неудовлетворительным исходе теперь сдаваться Нагито не был намерен — он должен добиться хоть чего-то, даже если это будет объяснением, что, к сожалению, он, Изуру, не может никоим образом ответить на чувства Комаэды, но он все еще будет рад играть вместе с ним по понедельникам, средам и субботам, так как всегда испытывал от этого громадное удовольствие, и так далее, и тому подобное, что там придумал у себя Комаэда. Кроме обольщения музыкой, Нагито пробовал способы и более прозаические, но к ним у Камукуры, казалось, был еще более крепкий иммунитет. Намеки он патологически не понимал, приглашения в гости и в рестораны отклонял под предлогом того, что у него и так полно работы (Комаэда просто ненавидел то, что он постоянно работает и почти всегда занят), а когда Нагито изо всех сил старался прихорошиться, Изуру мог за весь вечер на него даже глаз не поднять. Когда же их взгляды все же пересекались, то он как можно быстрее старался отвернуться или посмотреть на что-то другое. Это стало для Комаэды таким ударом, что он почти разуверился в том, чем гордится больше всего — в своей красоте, и чтобы оправиться от этого, ему потребовалось две недели безвылазно проваляться в кровати, а его заплаканное лицо никак не способствовало восстановлению пошатнувшейся самооценки. Едва добравшись до своей квартиры и переодевшись в вышитый шелком кашемировый халат, Нагито почти тут же разложил скрипку из чехла обратно и сказал дворецкому, что если кто-то придет, то ни для кого его дома нет. Лучшим другом для него была и оставалась скрипка — в подростковом периоде, когда он еще жил у дяди после смерти матери, он мог поверять все свои переживания только ей. Это переросло в привычку, а затем и в необходимость. Спустя некоторое время, как Комаэда упрямо стучался в закрытую дверь (то есть безуспешно добивался расположения Камукуры или хотя бы одного доброго слова от него, которое бы значило, что тот считает его своим другом), он придумал план, средство, к которому он обратится, когда все станет совсем безнадежно: просто сыграть Изуру так, чтобы это передало всю его тоску, томление и му́ку. И Изуру должен будет его понять — он композитор, который о переложении чувств на язык нот должен знать больше, чем кто-либо еще. И для исполнения этого плана Нагито нашел идеальную пьесу, но с того момента его покой закончился — каждую свободную минуту он занимался этой пьесой, и ему даже стали приходить письма, как без него весь свет Вены заскучал; однако теперь Комаэде было не до других светских бездельников, не знающих лучше занятия, чем сплетни на званых обедах и ужинах. Комаэда знал, что играл неплохо, но этого все равно было недостаточно, чтобы впечатлить Камукуру. Поэтому время от времени он брал частные уроки, много ходил на концерты признанных скрипичных виртуозов, тшательно следя за их техникой исполнения, и в пылу одержимости он больше не замечал, как на его длинных узловатых пальцах образуется всë больше мозолей, а канифоль уж слишком быстро заканчивается. Разложив скрипку, Нагито бережно вытер канифольную пыль и, проверив строй инструмента, принялся играть. Занимаясь, он дотошно прорабатывал каждую ноту и каждую музыкальную фразу. Как только ему казалось, что он знаком с пьесой и имеет представление, как ее исполнить, то после преодоления таких технических трудностей, как сложные штрихи и двойные ноты, перед ним открывалось все больше новых задач, например, как органично выстроить прогрессию произведения из повторяющихся из раза в раз сентенций или как заставить звучать определенный отрезок наиболее живо. После занятий с Камукурой потом он сам засиживался с инструментом допоздна, — так получилось и на этот раз. Проснулся он уже далеко за полдень; посидев некоторое время на кровати в прострации он звонком позвал дворецкого и раздвинул тяжелые шторы оливкового цвета, которые закрывали три окна. На улице уже вовсю кипела жизнь под лучами июльского солнца, но Нагито не было куда спешить в отличие от людей снаружи. Дворецкий вошел в комнату с чашкой чая и пачкой писем на подносе; присев на кровати, Нагито принялся разбирать корреспонденцию. Самым первым было письмо от его дяди, и при его виде лицо Комаэды невольно скривилось, что дворецкий спросил его, настолько ли был чай плох. Нагито давно перестал отвечать на дядины письма, и когда они случайно пересекались на чьих-то приемах, то Комаэда тщательно игнорировал его существование. Однако тот все равно каждую неделю исправно посылал ему по письму, где неизменно извинялся (но никогда не говорил, за что именно) и звал к себе в гости, чтобы "примириться". Огромное удовольствие Нагито доставляло после внимательного прочтения дядиных посланий зажигать одну из свечей на замысловатом канделябре и поджигать письмо, потом глядя, как оно догорает на серебряном блюде. Все остальные письма он открывал машинально. Это были визитки, билеты на частные представления, программы благотворительных концертов, записки от светских друзей ни о чем и приглашения на бесконечные приемы; взгляд Комаэды зацепился за письмо, где его просили не игнорировать былое приглашение на ужин, на который он безуспешно пытался уговорить прийти вчера Камукуру. Кроме того, там же было упомянуто, как все скучают без него, и какое удовольствие он доставит графине, которая все это организовывала, своим присутствием. Уже сидя у себя в библиотеке и заканчивая легкий французский завтрак, Нагито пришла мысль, что, возможно, было бы неплохо развеяться, а не проводить очередной вечер в объятиях скрипки, ведь провести его в объятиях кого-то другого было бы все же несравненно приятнее. Пока у него не было точных планов, к кому именно он пойдет, но он всегда может сориентироваться на месте, а вечер обещал собрать множество разных гостей. Почти никто из тех, кто будет присутствовать там, и не догадывался, где и с кем потом Нагито проводил ночи, и ему уже было все равно, будет ли он гореть за это вечность в геенне огненной, когда ему так хорошо при жизни. Все остальное время до выхода он провел за туалетным столиком, борясь с непослушными кудрями, которые кое-как согласились уложиться в аккуратную прическу; кроме всего прочего, Комаэда хранил у себя женскую косметику, которую использовал, но не в той мере, чтобы вызывать вопросы (совсем другим делом было то, зачем он хранил у себя в шкафу женское белье). Когда его экипаж прибыл, большинство гостей уже были на месте, и Нагито не смог сдержать удивленного аха, когда все же увидел среди них Камукуру. Средненькое настроение, которое уже было подпорчено тем, что там все же был его дядя (Комаэда не без отвращения отметил, как же он постарел и обрюзг), тут же поправилось, и он поспешил к Изуру, минуя приветствия остальных гостей. — Камукура, я не ожидал вас здесь увидеть, — Нагито весь сиял и едва сдерживал эмоциональный подъем в голосе; почему-то ему огромное удовольствие приносила мысль, что люди увидят их вместе, что подумают, что они близки. Камукура выглядел, как будто он ни за что не хотел там находиться, но как только он приметил Комаэду, то немного оживился, потому что на светских собраниях тот брал его под свое крылышко, что значило, что Изуру не придется отбиваться от десятков людей, которые сгорают от нетерпения узнать, что он напишет следующим и когда будет его следующий концерт. — Здравствуйте, — сдержанно поздоровался Камукура. — Мне пришлось пообещать, что я приду, — объяснился он с изможденным вздохом. — Значит, есть на вас управа, — весело усмехнулся Нагито под ещë более тяжелый вздох Изуру. С первого взгляда было ясно, как тот неуклюже вписывается в собравшееся общество и насколько неуютно ему там находиться; рядом с ним ярким контрастом выделялся Комаэда, знающий, как себя держать, как одеваться по моде и когда и что ему стоит говорить, чтобы произвести наилучшее впечатление. Это не далось ему просто так, и поначалу он был очень застенчив и неловок, но со временем он выучился быть безупречным chevalier à la mode, и эта маска стала ему как второе лицо. К ним то и дело подходили разные люди, и Нагито очень любезно взял основной удар на себя, отвечая всем, что то, над чем сейчас работает маэстро это строжайшая тайна, а о том, когда будет его следующий концерт, знает только Господь Бог. Изуру угрюмо наблюдал, как Нагито параллельно вел беседу еще с пятью людьми, и иногда кивал (все время невпопад), когда к нему кто-то обращался. Наконец, после самого ужина, где Изуру и Нагито посадили за стол вместе (и Нагито не отказался от удовольствия продолжить глазеть на Камукуру с глупой улыбкой), организовавшая вечер графиня стала слезно умолять Камукуру сыграть что-то, и, словно по ранней договоренности, тот неохотно согласился, и вся публика перетекла в музыкальный зал, где посередине стоял черный рояль. Комаэда жалел, что не взял с собой скрипку, потому что так они могли бы сыграть вместе, лишний раз показав людям, насколько они на самом деле близки. Не все же было у него с Камукурой настолько безнадежно — Нагито, например, не мог представить, что тот стал бы три раза в неделю по два часа возиться с теми же светскими друзьями Комаэды, которых не иначе, как пустозвонами, назвать нельзя. Значит, он чем-то в глазах Изуру от них отличался, представал в более выгодном свете, что не могло не радовать. Изуру тем временем подошел к роялю, словно на эшафот, и выбрал сыграть то, в чем он, как исполнитель, был наиболее силен — импровизацию. Для основы он выбрал тему одной из последних своих фортепианных сонат (как будто чтобы угодить публике, которая в последне время очень полюбила ее), и для развития этой темы он выбрал свой излюбленный прием — вариацию. В теме, которая не теряла своей узнаваемости, открывались все новые грани, и она то гремела, то ширилась, обнажая вольный дух, то наоборот томилась несвободой или в ней обнаруживалась несвойственная ей ранее лиричность и нежность. Похоронная сарабанда естественно и даже незаметно для слушателей превращалась в серенаду, и для каждой новой вариации было присущ один мотив — невероятная глубина неконвенциональных гармоний и их разрешений, заворащивающая и цепляющая, что во время того, как Изуру играет, невозможно было думать ни о чем другом. Во время импровизации Камукура словно сбрасывал какие-то невидимые оковы и позволял слушателям немного услышать того, что творится у него в душе, и поэтому Нагито всегда любил слушать его. Однако тогда во время исполнения ничего не занимало Комаэду больше, чем его крепкие, широкие, жилистые руки, то, как они непринужденно скользили по клавиатуре, отскакивали резким стаккато или вдруг замирали, давая отзвучать горько-сладкому аккорду, прежде чем повести тему дальше. Много Нагито думал об этих руках, о том, как Изуру гладил бы этими теплыми руками (а они просто обязаны были быть теплыми) его лицо, перебирал бесцветные пряди, трогал его тело так, как хотелось самому Нагито. Изуру закончил импровизацию на неразрешенном аккорде, нераскрытой до конца теме, когда интуитивно хочется самому довести мелодию до логичного завершения, — так каждый смог придумать вариации ту концовку, которая больше нравится ему самому, становясь соучастником творчества. Когда Камукура встал с банкетки, чтобы поклониться, зал взорвался аплодисментами; к нему тут же стали подходить одни за другими люди с приглашениями на следующие светские завтраки, обеды и ужины, которые Изуру старательно игнорировал. Нагито и тут пришел ему на помощь, объявив, что маэстро теперь требуется отдых (не без удовольствия Комаэда поймал благодарный взгляд), чем Камукура воспользовался и, больше ни с кем не заговорив, поспешил к выходу. Нагито не сразу понял, что достопочтимый маэстро сбежал, видимо решив, что уже сделал достаточно, и нагнал его уже только на улице. — Изуру! — ком какого-то непонятного волнения встал у него в горле, и он случайно оговорился, впервые назвав Камукуру по имени. Тот остановился; Комаэда заметил, каким усталым он выглядел, но все равно не сдержался: — Может... Может, поедемте ко мне? — тогда почему-то язык работал у него быстрее, чем мозги успевали это обрабатывать, но тогда он чувствовал, что должен играть по-крупному. Некоторое время Изуру молчал, оперевшись на свою трость; свет от газовых фонарей отражался у него в очках, отчего его глаз было совсем не видно, и Нагито не мог понять, какое у него выражение лица. — Нет, — от этих слов Нагито не смог сдержать разочарованный вздох. — Нет, извините, — потом тише добавил Камукура, заметив это, и, больше ничего не сказав, сел в готовый экипаж. Комаэде стало невероятно тошно, как будто вся горечь, которая накопилась за все это время, разом обрушилась на него. Ещë некоторое время постояв на улице, он вернулся обратно; однако ничья компания уже не приносила ему утешения, а вид одних и тех же постылых лиц никак не отвлекал его от невидимой занозы, которую он чувствовал где-то в районе груди. Так ни к кому после ужина не поехав, Нагито вернулся домой еще более придавленный тоской, чем обычно, — как же он хотел бы каким-то чудесным способом перестать ощущать эту назойливую тяжесть, зудящую горечь, перестать видеть знакомый профиль в каждом силуэте, перестать постоянно искать компании человека, которому это не нужно. В следующий раз, когда у него будет занятие с Камукурой, он сыграет ему пьесу, которой занимался последние несколько месяцев. *** — Я бы хотел с вами сыграть кое-что. Я принес ноты для фортепиано. Тогда Изуру открыл открыл окно в комнате, где они играли, и ветер приносил с улицы различные звуки и свежесть, которая может быть только летним вечером после утомительно жаркого дня. Нагито достал из чехла для скрипки стопку нотных листов и передал их сидящему за роялем Изуру, который тут же стал знакомиться с ней. — Это Чакона соль минор Томазо Витали. Вы сможете сыграть ее со мной сейчас? — Да, вполне, — Камукура бегло пролистывал страницы, заранее отмечая для себя кое-какие моменты. — Я играл это ранее кое с кем. От слов "кое с кем" в груди Комаэды что-то неприятно защемило, но он заставил себя отвлечься от этого чувства и, нацепив приветливую улыбку, выдавил: — Хорошо. Тогда помогите мне настроить инструмент, пожалуйста. — Разумеется. Впервые за всю жизнь, возможно, Нагито так волновался перед тем, как сыграть что-то, но он направил все свои силы на то, чтобы его руки не дрогнули, — он слишком долго готовился к этому моменту, и на этот раз Камукура должен понять, должен понять все, что его так сильно мучило. Пьеса открывается беспристрастными октавами аккомпанемента, на фоне которого разворачивается, заявляет о себе главная тема — надрывная, просящая выслушать ее, понять всю еë му́ку; однако, тут же заявив о себе, она как бы стушевывается, отступает. После отступления скрипка начинает варьировать тему, высказываясь на разный манер и транспонируясь из одной тональности в другую; аккомпанемент из беспристрастного сопровождения начинает живую перекличку со скрипкой, подхватывая еë то ли плач, то ли задушевную лирику, которая внезапно оборачивается надрывной требовательностью из начала, повторяясь потом в октавах. После повторения темы из начала, уже в другой тональности на тон выше, всë большее эмоциональное напряжение разрешается в мажор, казалось было, скрипка ликует, — однако тут же скрипка как будто задумывается, подвергает все сомнению, что снова приводит к репризе начальной темы, уже в оригинальной тональности; скрипка не смогла отвлечься или уйти от чувств, вынудивших еë выговорить все, что она выговаривала ранее. Эмоциональное напряжение снова нарастает, ищет какого-то выхода, и видимое отступание никуда не убирает копившуюся тоску и горечь, а лишь подводит к финальному возвращению главного мотива, которое звучит еще мучительнее и требовательнее, не оставляя выбора не выслушать его, не внять тому, что скрипка пытается сказать. В финальный аккорд Нагито вложил все, что он испытывал все это долгое время, все, о чем он думал каждый день перед сном, все свое томление. — Вы, должно быть, сильно любите кого-то? — спросил Изуру, когда он опустил смычок. — Да, — сдавленно прошептал Нагито. — Люблю. — Мне знакомо это чувство, поэтому я догадался об этом из того, как вы играли. Эти слова полоснули ножом по сердцу Комаэды, как будто ему до этого и так не было плохо. Изуру любил или любит, но не его. Возможно, уже никогда не его. Хотя, возможно, еше не все потеряно. Может, ему всего лишь стоит высказаться словами, признаться, тогда Камукура точно понял бы его, тогда Камукура ответил бы взаимностью. — Я люблю вас, — бездумно выпалил Нагито; щеки его пылали, и все происходило словно во сне. Камукура ничего ему не ответил, но тогда он ничего не заподозрил, окрыленный какой-то призрачной надеждой. Комаэда сложил скрипку и смычок на заставленный стол и опустился перед сидящим на банкетке Изуру на колени. — Можно? — на одном дыхании спросил Нагито его, беря его руку в свою. — Да. На лице Камукуры было какое-то странное нечитаемое выражение, но Комаэда тогда решил об этом не думать. Он поднес широкую жилистую руку к своему лицу и прильнул к ней; когда Изуру огладил большим пальцем его щеку, что-то затрепетало у него в груди. Другой рукой Камукура осторожно провел по белым кудрям; Нагито чуть не заплакал, когда он еë прекратил. Через некоторое время тот убрал и вторую руку, к которой прильнул щекой Комаэда, — последний не смог сдержать судорожного вздоха, отчего Изуру снова странно на него посмотрел. На этот раз Нагито не смог проигнорировать выражение лица Камукуры: на нем была написана печаль. Кажется, не так должны вести себя люди, когда взаимно друг друга любят. Превозмогая себя, он сдавленно прошептал: — Можно я вас поцелую? Печальное лицо Изуру не дрогнуло, он просто кивнул. Тогда Комаэда поднялся с колен и обвил шею Камукуры, пока ещë можно; с видом человека, который вот-вот бросится в пропасть, он закрыл глаза и прижался губами к обветренным, покусанным губам Изуру. Камукура отвечал на поцелуй робко, почти вежливо, — Нагито все время до этого думал, что это станет лучшим моментом его жизни, но ни радости, ни удовлетворения он не испытывал, лишь удвоившуюся тяжëлую му́ку, которая его обычно одолевала, когда он думал о Камукуре. Комаэда отстранился первым, не в силах больше вынести это. Изуру глядел ему тогда прямо в глаза; кажется, почти никогда до этого он так не делал. — Я, пожалуй, к вам не приду больше. — Да, я думаю, так будет правильно.