Symphony No. 9 in D Moll

До премьеры осталась всего пара-тройка заключительных репетиций. Всë шло по плану, как Камукура того и хотел, — а он всегда хотел, чтобы все события чëтко шли по сценарию у него в голове, — но Изуру всë равно чувствовал себя беспокойно. Самым главным источником непредсказуемости и вечного беспокойства был и оставался Нагито; несмотря на десятки уверений, что тот абсолютно точно будет на премьере, Изуру не был до конца уверен, что Комаэда все же приедет. Он хотел верить, но уже не мог. Если Нагито и был в чем-то грешен, то только в легкомысленности и ветренности. В этом Камукура уже несколько раз очень горько убеждался, с большим разочарованием приходя к выводу, что к одним и тем же словам и обещаниям они могут относиться совсем по-разному. И в самом худшем исходе терялся весь смысл этого предприятия: как и всë, Изуру и эту симфонию посвятил Комаэде, и она задумывалась как диалог с единственным человеком, кто поймет язык этого диалога. Когда же Камукура невольно задумывался о том, что будет, если Нагито все же не приедет, то настроение его тут же портилось, и делать ничего больше не хотелось. Но, какие бы мысли его ни мучили, Изуру не давал этому сказаться на своем профессионализме, и в репетициях с оркестром он находил отдушину, — дирижируя, Камукура словно управлял одним слаженным организмом, и только во время работы его тревоги отступали. Потом, успокоившись, Изуру сам удивлялся, как до этого мог сомневаться в таком чистом, искреннем и совершенном существе как Нагито. Он бы обязательно понял, насколько важна Камукуре эта премьера, и не стал бы пренебрегать своей обязанностью как друга сдержать обещание прийти. Волна нежности накатывала на Изуру, все тревоги и сомнения разрешались, ему хотелось снова верить в Нагито, — эти два настроения сменяли друг друга, и Камукура то садился писать Комаэде проникнутые нежностью письма, то безжалостно уничтожал их, ругая себя за ранее несвойственную ему мягкотелую сентиментальность. Нагито вообще открыл в нëм много того, о чем Изуру даже не думал, что в нем есть, и не всегда последний был рад этому. *** До премьеры осталась последняя репетиция. С каждым днëм Камукура чувствовал себя все более нервно, даже начал подумывать по приезде обратно в Вену сходить ко врачу, хотя ходить ко врачам он не любил и избегал этого любой ценой. То и дело он брался за письмо к Нагито, чтобы узнать наверняка, приедет ли его беловолосая бестия и ангел в одном лице или нет, и тем самым положить конец всем его нелепым мучениям, — однако Нагито демонстративно молчал и прислал лишь одно письмо за всë пребывание Изуру в Лондоне, на что последний по-детски обижался, и теперь уже из принципа не хотел писать первым. Кроме того, его хорошему настроению мало что способствовало; точно не отвратительная апрельская погода, из-за которой у него разболелось колено, или еда, которая казалась Камукуре просто ужасной, о чем он очень подробно написал своим знакомым, с которыми поддерживал какого-то рода дружеские отношения. Ему шутливо ответили, мол, маэстро раскапризничался, за что Изуру крепко обиделся и на них и больше ничего им не писал. С таким же прескверным настроением он добрался до съемной квартиры после репетиции. Едва зайдя внутрь, Камукура нерешительно остановился в дверях; ему показалось, что он услышал тонкий запах жасминовых духов, таких, какие и носил Нагито (а он почему-то питал слабость к женским духам, и со всеми духами из его коллекции Камукура был не понаслышке знаком). Поначалу Изуру обозлился на себя, — он настолько сошел с ума от разлуки, что теперь ему мерещится что ни попадя, однако пройдя в кабинет, куда его привел цветочный шлейф, он удостоверился, что с ума пока не сошëл. Но он уже стал на еще один шаг к этому ближе. За его рабочим столом с ослепительной улыбкой сидел Нагито, а на голове Изуру, как ему казалось, прибавилось еще несколько седых волос (он тогда даже не задумался о том, как тому вообще удалось пробраться к нему в запертую квартиру). Несколько секунд Камукура стоял словно оглушенный, никак не веря своим глазам; даже в самых своих смелых предположениях, как сложится будущее, он и близко не думал о том, что Комаэде взбредет в голову так его огорошить. Что, с другой стороны, было не так уж и удивительно, так как Нагито любил устраивать всяческие шалости и неожиданности, словно он все еще мальчишка. — Я ждал вас не ранее послезавтра, — на одном дыхании проговорил Изуру, — Вы обманули меня. — Я сделал вам сюрприз. Вам нравится? — Да, — без тени сомнения тут же ответил Камукура; он примет, он примет все, что ему даст этот светлый ангел. Ещë несколько секунд тупо простояв на пороге комнаты, Камукура наконец приблизился к Комаэде, который одаривал его всë той же ослепительной улыбкой. — Вы не наваждение. — Что за глупости, — хихикнул Нагито; от души Изуру сразу отлегло — он делал всë это не зря, его симфония будет исполнена не зря. Нагито сидел пред ним таким же, каким Камукура его запомнил (немудрено, прошло лишь несколько месяцев; несколько месяцев — такой жестокий срок для разлуки) — весь белый и золотой, как цветок нарцисса. — Почему вы так на меня смотрите? — Как? — тут же замешался Изуру. — Как будто вы меня съесть хотите. Он совсем осекся; да, может сделать Комаэду навсегда частичкой себя было не такой уж и плохой идеей, но- — Вы так покраснели, — рассмеялся Нагито. Этот чертенок снова над ним издевается. Но тогда Изуру просто рассмеялся в ответ, — слишком тепло и легко на душе у него тогда было. Комаэду хотелось обнять, прижать к груди, провести пальцами через мягкие локоны, взять его лицо в свои руки и выцеловать каждый сантиметр его светлого, прекрасного лица, но вместо всего этого Камукура просто сказал: — Я рад, что вы приехали, — на его лице расцвела сдержанная тихая улыбка; любой, кто был хоть как-то с ним знаком, с уверенностью мог бы сказать, что достопочтенный маэстро никогда не улыбается, но это не могло быть еще дальше от истины. — А как я мог не приехать? Вы столько мне говорили о том, как важна для вас эта премьера. Нагито запомнил это. Сердце Изуру предательски ëкнуло. — Да, — дыхание у него заканчивалось, — Действительно. Между прочим, я... Я написал кое-что в свободное от репетиций время. Если хотите, мы могли бы прочитать это с листа вместе. Нагито радостно всплеснул руками, — он всегда так радовался как ребенок, когда Камукура что-то писал для него, что заставляло сердце Изуру болеть только сильнее. — А вы еще спрашиваете! Конечно хочу! А Изуру хочет только, чтобы Нагито был всегда счастлив, чтобы эта сияющая улыбка никогда не сходила с его лица и он не знал ни минуты горя. Нагито встал из-за стола и взял с него свою уже разложенную скрипку со смычком (он словно наперед знал, что все так и будет; за год их знакомства друг с другом Камукура стал ужасно предсказуемым). Также Изуру заметил в углу комнаты чемодан Комаэды — это значило, что последний собирался остаться у него. Как же Изуру желал, чтобы Комаэда остался у него навсегда, и если бы только он мог его унести навсегда в свое царство Аида; только, он боялся, съесть гранатовые зерна будет недостаточно. Может, если загробная жизнь все же существует и всем действительно воздастся по своим заслугам, Камукура смел бы надеяться, что хотя бы там они смогут быть по-настоящему вместе без оглядок на кого-либо и что-либо, иначе Бог совсем не милостив, и не стоит тогда совсем в него верить. Человек, помоги себе сам. Вдруг Изуру осознал, что он снова утонул в своих мыслях, и он, между прочим, заставляет ждать самое совершенное существо в своей жизни; тут же он бросился ко столу, чтобы из разрозненных нотных листов (он никак не мог привести их в порядок, что и обошлось ему боком) собрать новую сонату (столько сонат, сколько он написал за год вместе с Нагито, он не написал за всю оставшуюся жизнь). — Держите, — он наконец сложил ноты по порядку и протянул их Нагито, который уже отыскал себе пюпитр и затем разложил ноты на нем. — Я буду играть наизусть. — Как скажете, — Комаэда несколько минут тщательно просматривал нотные листы, заранее отмечая для себя моменты, к которым нужно отнестись с особым тщанием. — Думаю, я готов. Изуру сел за рояль, прислонив трость к банкетке, и после того, как он помог Нагито настроить инструмент, они принялись играть. С первых же нот соната зазвучала именно так, какой ее слышал у себя в голове Камукура, — ему оставалось только удивляться, как Комаэде это удается. Главная партия, игриво меланхоличная (она пришла Изуру на ум после того, как он впервые увидел лицо Нагито тогда, когда он думал, что никто не смотрит, но Изуру смотрел, он не сможет теперь отвернуться от него ни на секунду), контрастировала с живой, мечтательной побочной партией в мажоре. Размер сонаты был три четверти, — размер вальса, — и темы то переплетались между собой, то вставали на места друг друга, когда побочная партия начинала звучать в основной тональности, а главная партия — в тональности доминанты. На протяжении всего произведения обе темы сохраняли игривость, и даже когда в глубине разработки весь свет, казалось, потух, все равно сохранялось ощущение, что это все не взаправду. Из всего этого было ясно одно — с какой любовью композитор отнесся к обеим темам, как бережно он их развивал, с каким трепетом он привел их к репризе-триумфу не теряя их какой-то юношеской непосредственности и легкости. Нагито, даже несмотря на то, что он читал с листа, не тянул Изуру вниз и играл легко и непринужденно; в талантливости как исполнителя он ничуть не уступал Изуру, который начинал свою карьеру как исполнитель-импровизатор. Много раз Камукура говорил Комаэде, что если тот решит начать давать концерты, то залы будут ломиться от желающих послушать такое исключительное дарование, но Нагито лишь отшучивался и говорил, что поклонников у него и так хватает (на что лицо Изуру невольно кривилось, и Комаэда не мог удержаться от смеха). — А что вы хотели этим сказать? — опустил свою скрипку Нагито и с любопытствующим выражением обернулся на Изуру. Изуру захотелось расцеловать его в ту же секунду, но он сдержался. — Что когда-нибудь эта печаль закончится, — сложил свои руки на колени Камукура, глядя на свое отражение на полированной черноте рояля. — Ах, какая же у вас может быть печаль, когда вы со мной? Изуру добро усмехнулся; его всегда очень забавляла мальчишеская самоуверенность Нагито. — Человеку необходима вера, что когда-нибудь все будет хорошо, — уклончиво ответил Камукура. — Полагаю, это применимо и к вам? — Однако сейчас мне не нужно думать о том, что когда-нибудь все будет хорошо, все уже хорошо, когда вы со мной. Нагито мягко рассмеялся, — ему очень понравились эти слова. Он сложил скрипку и смычок на рабочий стол Изуру и подошел к банкетке, где все еще сидел последний. Комаэда слегка наклонился и взял широкую жилистую руку Камукуры в свою; у Изуру от этого вся кровь, казалось, прилила к щекам. Затем Нагито, как будто Изуру и так было мало, почти целомудренно поцеловал его руку, как кавалеры целуют руки дамам своего сердца. — Что же вы такое делаете, — слабо запротестовал Камукура и отнял свою руку, пока стало не слишком поздно и пока он действительно не расцеловал Нагито с ног до головы. Комаэда усмехнулся, наклонился к нему ещë и поцеловал Изуру снова, на этот раз по-настоящему; и жутко и сладко было ему. Изуру подумал, что он не мог быть еще счастливее. *** Чувство, когда засыпаешь и просыпаешься рядом с любимым человеком, неописуемое, — Камукура не помнил, когда он в последний раз испытывал что-то подобное, а, может, никогда и не испытывал. Когда он проснулся, Нагито еще спал; что-то умилительное было в том, что он спит допоздна, даже несмотря на то, что уснули они тогда вместе. Еще немного полюбовавшись видом спящего сном невинного Комаэды, Изуру пошел готовить им завтрак. — М-м, доброе утро, — сонный показался из коридора на кухне Нагито, когда Камукура уже все приготовил: тосты с маслом и сыром и жареные яйца, потому что Комаэда как-то сказал, что ему нравится завтракать именно так. — Доброе утро, — сдержанно ответил Изуру, заставив себя не прибавлять "радость моя". — Ого, а откуда вы знаете, что я люблю есть? — тут же оживился при виде завтрака Комаэда; Камукура снова им залюбовался — растрепанные после сна кудри, заспанное выражение лица, сползающая с одного плеча ночная рубашка. — Вы сами мне рассказали об этом, не помните? — Ха-ха, чего я только вам не рассказывал. Мне кажется, теперь вы знаете меня лучше, чем я знаю сам себя. Изуру решил ничего не отвечать, и просто поставил перед ним тарелку с завтраком. — Я уже поел, мне надо спешить на репетицию. — Точно, у вас же сегодня генеральная репетиция? — Не разговаривайте с набитым ртом, — осадил его, усмехнувшись, Камукура. — А можно я пойду с вами? — проигнорировав замечание, умоляюще протянул Нагито. Изуру вздохнул. — Нет, нельзя. Отказывать его дорогому ангелу было, возможно, самой трудной вещью на свете, но для него было невероятно важно, чтобы впечатление Нагито от премьеры было свежим. Тот демонстративно надул щечки, жуя яичницу. — Простите, но это обсуждению не подлежит. — Вы меня обижаете! — воскликнул с таким уязвленным тоном голоса Комаэда, что сердце Камукуры заболело. — Этой премьерой я хочу сделать вам сюрприз, — удачно придумал, как выкрутиться из ситуации, Изуру. — Разве принято перед днем рождения говорить имениннику о том, какой будет сюрприз? — Как скажете, — в свою очередь глубоко вздохнул Нагито, но настаивать не стал. Генеральная репетиция прошла безупречно, — а меньшего бы себе Изуру добиться не позволил, — поэтому в своей премьере он был уверен, был уверен, что Нагито точно оценит. А о Нагито он думал теперь почти постоянно; уходя из дома, он думал, как бы поскорей вернуться к нему, и возвращаясь домой, думал, что совсем скоро он его увидит, и проводя последнюю репетицию, он воображал, как где-то там, в зрительном зале, сидит Нагито. Расставаться с Нагито — вот что по-настояшему вредно для его здоровья. Изуру уже не помнил, когда в последний раз его сердцем владели такое волнение и трепет, словно он снова стал юношей, и настолько живым он себя не чувствовал давно, слишком давно. Уже в квартире он услышал пение скрипки и нерешительно остановился за дверью в кабинет, откуда оно доносилось, не решаясь помешать Комаэде. Это была незамысловатая репетативная мелодия; Камукура изучал строение многих жанров от народных песен до романсов, и мелодия Нагито больше всего походила на колыбельную. Иногда та мелодия выходила за рамки повторов, и было слышно, как Комаэда невольно начинает импровизировать, придавая его колыбельной неожиданно зрелый характер (Изуру отметил про себя, что кроме исполнителя, Нагито также был талантливым импровизатором), но через что ни прошла бы импровизация, она всегда возвращалась к репризе — спокойной, убаюкивающей и слегка печальной. Только тогда, когда Комаэда закончил играть, Изуру решился войти в комнату. — Извиняюсь, я вас немного подслушал. Нагито вздрогнул и обернулся; однако, как только он увидел знакомое лицо, то тут же успокоился. — Ха-ха, я вас не виню. Это была колыбельная, я ее запомнил из детства. — Я так и думал. Вы еще импровизировали на тему, да? — От ваших ушей действительно ничего не укроется, — невольно хихикнул Комаэда. — Вам понравилось? — Очень. Я бы слушал, как вы играете, всю оставшуюся вечность. Комаэда мягко рассмеялся. — Это звучало так слащаво, — он заметил, как Изуру тут же очень смешно стыдливо потупил взгляд, — Но мне понравилось, вы не подумайте. В этом есть что-то милое. Изуру прокашлялся. — Вы дурно на меня влияете. — Неужели, — ухмыльнулся Нагито, и Камукура почувствовал, что эта ухмылка станет его концом; первый отложил скрипку и смычок на стол и приблизился к Изуру, который до белых костяшек сжал набалдашник трости. — Какой вы напряженный, вам не помешало бы расслабиться, завтра важный день. С каждым новым разом, когда Нагито начинал изображать из себя обольстителя, сдерживаться Камукуре было все труднее и труднее, над чем его белый ангел только смеялся. И стоило ли ему сдерживаться, когда запретный плод так близко и так сладко? С глубоким вздохом Изуру поднял руку положил ладонь на щеку Комаэды, — тот прильнул к ней ближе, и Камукура огладил большим пальцем чужую скулу. — Мой ангел, иногда вы ведете себя совсем неподобающе своему званию. — Я не ангел, — тут же ответил Нагито и мотнул белокурой головой, — И никогда им не был. Камукура вздохнул, — как же безнадежно это звучало, — но решил не зацикливаться на этом, когда перед ним самый дорогой человек в его жизни, готовый отдаться, и стоило ли ему столько думать, думать неустанно, изводить себя мыслями, когда все могло бы быть так просто? Изуру аккуратно прикоснулся своими губами к мягким, теплым чужим губам; Нагито тут же углубил поцелуй и положил свою ладонь на чужой затылок, чтобы притянуть его еще ближе. Чувство, когда ты так близко к человеку, которого очень любишь, неописуемое. Камукура ощущал, как чужой язык шевелится у него во рту, оглаживает кромку зубов, — и как же жарко ему вдруг стало, — и он старался отвечать на поцелуй, как только мог, пытаясь не утонуть во всем этом тепле. Когда Нагито отстранился, Изуру открыл глаза — в затуманенных желанием глазах напротив поблескивал свет газовых ламп, щеки тронул румянец, а влажный рот слегка приоткрыт, — ему захотелось запомнить этот вид на всю оставшуюся жизнь. Его рука, до этого лежащая на щеке Комаэды, спустилась ниже, до шеи, огладила ее, а затем непринужденно расстегнула чужой жилет. Нагито дал жилету упасть на пол. Сердце Изуру почему-то заболело. Он снова потянулся в поцелуй, на этот раз жаднее; Комаэда усмехнулся и дал себя поцеловать один, второй, третий раз, не успевая перехватить дыхание между мокрыми неаккуратными поцелуями. Камукура расстегнул первые несколько пуговиц на рубашке Нагито, достаточно, чтобы покрыть поцелуями его шею и ключицы, осторожно, чтобы случайно не оставить метки, которые последний терпеть не мог ("Интересно, почему", — думал про себя Изуру, но не решался спросить). — Пойдемте в спальню. — В спальню, — эхом откликнулся Изуру. Когда они дошли дотуда, Комаэда тут же устроился на кровати, закинув ногу на ногу и насмешливо смотря на Камукуру исподлобья, — с полурасстегнутой рубашкой, со слегка покрасневшими щеками, с обольстительной ухмылочкой, играющей в глазах, он выглядел просто потрясающе. Все тело Изуру горело. Один за другим он поспешно стягивал пиджак, рубашку, брюки, в которых ему было слишком тесно, под смеющимся взглядом чужих глаз; Нагито не отставал, и скидывал один элемент одеждя за другим на пол. Под тем же взглядом он опустился на колени перед своим ангелом (а он все же не мог не считать Нагито своим ангелом, чего бы ему ни говорили и как бы Нагито ни поступал, для него это было так же естественно, как заходящее вечером солнце) и положил ладони на мраморные бедра перед ним. Комаэда понял все без слов и, пододвинувшись к краю кровати, раздвинул ноги пошире. От того, как красиво так выглядел Нагито, у Изуру перехватило дыхание и только сильнее заболело сердце. Умелые пальцы ловко огладили чужой полутвердый член, прежде чем Изуру взял в рот головку; Нагито положил свою ладонь ему на голову и намотал на кулак темные локоны, подначивая взять глубже. Камукура не стал возражать и взял до половины, послушно втянув щеки под полувздох Комаэды и мягко лаская основание члена и яички. Каждый полустон, каждый вздох, каждый раз, когда хватка Нагито на его волосах становилась крепче, был для Изуру драгоценным, что он не променял бы ни на что на свете, — именно здесь, именно с Нагито, его милым, милым ангелом было его место. После особо нетерпеливых звуков сверху Камукура начал двигаться, пытаясь размеренно дышать через нос, но иногда все же отстраняясь, чтобы перевести дыхание; как же томно тогда Нагито смотрел на него мутным взглядом, как же горели тогда его щеки. Когда Комаэда подался бедрами вперед с судорожным вдохом и прижал Изуру как можно ближе к себе, было лишь вопросом времени и его умения. Изуру дороже всего были моменты, когда Нагито только отходил после оргазма с восхитительным блаженным выражением лица, тяжело дыша, слегка нахмурив брови. Он поднялся с колен и, забравшись на кровать, навис над Нагито, который уже лег на середину. — Я люблю вас. *** На премьеру они поехали отдельно, так как Изуру надо было приехать туда сильно заранее, и в гримерной перед самым выступлением его ждал еще один сюрприз. — А я пришел к вам! — вошел туда Нагито, снова застав Изуру врасплох. — Как вам удалось пробраться сюда? — Это секрет! — лучезарно улыбнулся Комаэда, — И где вы успели так растрепаться? Дайте я вас хотя бы в порядок приведу! Камукура вздохнул, — это как раз он сейчас и собирался делать, но если Нагито будет так угодно. Следующие минут десять Комаэда суетился вокруг него: поправлял узел на нашейном платке, одежду, прическу (он даже заплел Изуру косичку и завязал неизвестно откуда взявшейся белой ленточкой), и отошел только тогда, когда Камукура, по его мнению, стал выглядеть наиболее презентабельно. — Вот так-то лучше. Камукура едва слышно усмехнулся; Комаэда выглядел очень по-доброму забавно, когда сосредотачивался на чем-то, отдавая этому всего себя. — Спасибо. А теперь спешите обратно, скоро все начнется. — Я подарю вам самый большой букет! — пообещал Нагито и выскользнул из гримерной. Когда все началось, Изуру ни капли не волновался, — да и не пристало ему уже волноваться перед выступлениями, — он был уверен и в себе, и в своем произведении, и в Нагито, который действительно сидел с самым большим букетом и одаривал его лучезарной улыбкой со своего места в первом ряду посередине. В этой симфонии Изуру попытался запечатлеть весь свой жизненный путь, подвести итог его творчества, всего, что он может сказать на данный момент. Первые две части отобразили все его терзания и счастливые минуты, взлеты и падения, поражения и триумфы. Третья часть — полоска света, легкий и светлый танец в пять четвертей, и до боли напоминала одну белокурую, беспечную, счастливую, ангельскую голову. В четвертой же части звуки, казалось, заговорили на человеческом языке, тут и начинался диалог с тем единственным, кто поймет язык этого диалога — весь оркестр, казалось, превратился в один голос, задающий один и тот же вопрос, возвращающийся к одной и той же сентенции снова и снова: любите ли вы меня? Любите ли вы меня так же, как я люблю вас? После вопрошания же голос как будто сам себе отвечал на этот вопрос, и как же тепло, как же человечно он тогда начинал звучать. Однако светлое ликование заглушается точащими изнутри сомнениями, и все возвращается к одному вопросу, который с каждым разом звучит все отчаяннее, все громче, но ответа на этот вопрос так и не последует. Завершается четвертая часть похоронным шествием, торжественным опусканием гроба в землю, пока не стихнет стук комьев земли о его крышку. Эта симфония не давала и не нашла никаких ответов, это была лишь история одного человека, маленького, но который чувствовал слишком много. Во время поклона, когда зал взорвался аплодисментами, Изуру нашел глазами на первом ряду Нагито, — и Нагито плакал. Он и подумать не мог, что эта симфония так растрогает Комаэду; от этого в груди у него разлилось тепло — труд над этой симфонией и над ее исполнением стоил того, все его бессонные ночи, проведенные в страдании, стоили только одного этого момента. Изуру был счастлив, очень счастлив.