Погасшая свеча

      Юнги безудержно тянуло к Чонгуку. Это состояние было сродни постоянной ноющей боли где-то за грудиной, в самой глубине. Все разумные доводы, все логичные объяснения, что он поступил правильно — лучше для всех — сметались простым, навязчивым: «Скучаю».       Он пытался загрузить мысли работой, чтением любимых книг, но ничего не помогало. Один раз Юнги всё же набрался храбрости и позвонил Чимину. Какое-то время они поддерживали натянутую беседу, но это было бесполезно. Чимин оставался другом, не более.       Поистине не знаешь: где найдёшь, где потеряешь.       Чтобы хоть как-то успокоиться, Юнги не придумал ничего лучше, чем отправиться в ресторан «Кагава» — место их первой встречи. Неожиданно, это помогло. Пока он обедал за столиком по соседству с тем, за которым они сидели вдвоём, навязчивые мысли отпустили его.       Пообедав, Юнги вышел на улицу — подышать и покурить, убивая время до приезда такси. Сигаретный дым клубился в холодном воздухе, и Юнги поймал себя на мысли, что эта глупая привычка — последнее, что ещё связывало его с Чоном. Невидимая нить, хрупкая и тонкая, как пепел, падающий с кончика сигареты.       В такси Юнги смотрел вперёд через лобовое стекло, будто пытался мысленно измерить оставшееся до дома Чонгука расстояние. Машина двигалась по главной улице городка, когда внезапно его взгляд поймал выруливающий на дорогу чёрный Фиат.       Сначала он удивился, хотя подсознательно продолжал искать глазами именно эту машину среди сотен других. Он бы не спутал её ни с одной другой. Это был Фиат Чон Чонгука.       Дворники лениво сгоняли со стекла первые капли дождя, заставляя Юнги вглядываться в размытый силуэт за рулём. Такси вежливо пропустило машину вперёд, и теперь они ехали в одном направлении. Несколько автомобилей ненадолго разделили их, но вскоре такси вновь оказалось позади знакомого Фиата, будто не решаясь ни обогнать, ни отстать, соблюдая незримую дистанцию.       Даже с заднего сиденья Юнги мог разглядеть голову и плечи водителя. Чонгук наклонился вперёд — вероятно, искал что-то в бардачке. Совсем недавно он проделывал то же самое, и тогда его рука касалась бедра Юнги. По телу пробежали мурашки, а в животе невысказанные чувства собрались в тугой комок, мешающий вздохнуть. Многие картины прошлого острыми осколками теперь всплывали в памяти.       Наверное, лицо Юнги исказила гримаса боли, так как таксист посчитал своим долгом невпопад завести светский разговор.       — Дождь-то сегодня и не обещали, а вот идёт…       Юнги лишь сконфуженно улыбнулся, ничего не ответив.       Пару кварталов они ехали за Фиатом, пока не остановились на светофоре. Движение на перекрёстке было довольно интенсивным, нескончаемые потоки машин устремлялись во всех направлениях.       Дождь усилился.       Машины по-прежнему держались друг за другом и вместе остановились на красный свет.       Юнги ясно осознал, что это его последний шанс. Возможность всё изменить. Прямо сейчас — выскочить из такси и броситься к дверце машины Чона.       Но невидимые цепи сомнений приковали его к месту. Не шелохнувшись, он заворожённо смотрел на ту самую дверь.       Миг — и сигнал поворота замигал, предупреждая: сейчас Чонгук исчезнет навсегда.       В сознании Юнги время исказилось, будто кто-то переключил реальность на замедленное воспроизведение.       Вот вспыхнул зелёный сигнал светофора. Вот Чон, мигая поворотными огнями, плавно трогается с места. Машина медленно поворачивает направо, на юго-запад. Невыносимо медленно. Мучительно медленно. Чонгук поворачивает слишком медленно, будто сама Вселенная даёт Юнги последний шанс передумать.       «Боже, нет… Неужели я совершил ошибку? — пронеслось в голове Юнги. — Мне нужно объясниться… Я должен поговорить с ним ещё раз…»       Но водитель нажал на газ, и такси тронулось, увозя его на север. Юнги только мельком увидел красные габариты удаляющегося Фиата.       — Прощай, Чон Чонгук, — выдохнул он, и голос предательски дрогнул.       Таксист встревоженно обернулся:       — Что-то случилось? Всё в порядке?       — Всё нормально, — Юнги закусил губу. — Не беспокойтесь.       Водитель прибавил громкость музыки, ещё раз искоса взглянул на странного пассажира и лишь молча покачал головой.

***

      Часы пробили полночь. Наступил день его рождения. Пятьдесят второй день рождения.       Юнги уже несколько часов ворочался в постели, безрезультатно пытаясь уснуть. Воспоминания того дня — двадцать семь лет назад — нахлынули с такой силой, будто время сжалось в точку. Он снова слышал шум дождя, видел размытый силуэт за стеклом, чувствовал опустошение и всепоглощающую грусть.       Каждая деталь сохранилась в памяти с пугающей чёткостью. Прошло двадцать семь лет, а он всё ещё видел те самые красные огни Фиата, растворяющиеся в дождевой пелене.       Юнги сжал ладонью ноющую грудь. Боже, как же он любил Чонгука! Любил тогда и продолжает любить все эти двадцать семь лет. Но даже сейчас, спустя столько лет, он понимал, что не был готов разрушить всё то, что было у Чонгука, своим присутствием.       Сдавшись бессоннице, Юнги накинул халат и прошёл в лавку. Он сел за старый письменный стол, знакомый ему еще с детства, и через несколько секунд достал из выдвижного ящика медный подсвечник с восковой свечой. Огонёк дрогнул, когда он поднёс спичку к фитилю, но свеча всё же загорелась с первого раза. С раритетным приёмником пришлось повозиться, но вскоре тот зашипел, выдавив из себя первые ноты блюза.       Он сидел неподвижно, уставившись в пустоту, а перед глазами разворачивались киноленты из прошлого.       — Я всё помню, Чон Чонгук, — прошептал он в темноту. — Помню. И что бы мир ни думал, ты действительно был его последним сказителем.       За все эти годы Юнги ни разу не пытался как-то связаться с Чонгуком. Хотя жил в постоянном томительном ожидании. Если бы Чон позвал его тогда, он бросил бы всё без раздумий. Слишком глубокими были их чувства. Но он так и не набрался смелости сделать первый шаг. И Чонгук — тоже.       Через год после их расставания, Чонгук выпустил книгу про путешествия. На обложке было размещено фото дубовой рощи, залитой лучами тёплого осеннего солнца. В центре — пустая и одинокая скамейка, накрытая осенним листопадом, словно саваном. Она застыла в ожидании тех, кто должен был нарушить её покой. Но не дождалась…       На задней обложке книги разместили фотографию Чонгука. Всё те же выразительные глаза, рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами и взгляд, проникающий под кожу. Конечно же, Юнги прочел её, и как наяву видел Чона в песках пустыни, среди шумных ярмарочных площадей, в ледяных объятиях горных вершин. Чонгук оставался прежним — вечным странником, ветром в поле, не знающим отдыха.       Все эти годы Юнги собирал фотографии Чона в особую папку, затерянную среди документов на рабочем столе его домашнего компьютера. Как сторонний наблюдатель, он изучал каждое новое изображение, отмечая неумолимые следы времени во внешности мужчины. Только глаза его оставались прежними. По-прежнему стройная фигура, но морщинки у глаз стали глубже, кожа потеряла былую упругость, а плечи поникли под тяжестью лет.       Но чем больше он замечал эти изменения, тем сильнее разгоралось его желание. Он знал, нет — чувствовал каждой клеткой — что Чон одинок. И не ошибался.       При тусклом свете свечи Юнги позволил себе открыть архивную папку с фотографиями. Только это дрожащее пламя могло теперь освещать его жизнь, создавая иллюзию благополучия — ведь свет внутри него давно погас, оставив лишь пепел несбывшихся надежд.       Так он и жил, вернее, существовал, с годами всё чаще предаваясь воспоминаниям и уходя мыслями всё глубже в дебри мечтаний. Несколько раз в год Юнги совершал добровольное паломничество (именно так он это называл в мыслях) в тот самый ресторан. Туда, где когда-то их судьбы переплелись впервые.       В одну из таких поездок, привычно прогуливаясь по знакомым улочкам, Юнги заметил в витрине антикварного магазина старую печатную машинку.       Клавиша «О» западала, да и вид сама машинка имела совсем уж потрёпанный, но именно это так понравилось Юнги, что он незамедлительно её купил. Именно на ней ему нравилось печатать свои мысли и воспоминания. Почти целая пачка листов ушла, прежде чем он остался доволен результатом.

***

      Через двадцать восемь лет, тринадцатого ноября посыльный принёс пакет. Юнги не помнил, чтобы что-то заказывал, и недоуменно оглядел посылку.       Он решил развернуть её в лавке. Внутри оказались конверт и коробка, переложенные для сохранности пузырчатой пленкой. Юнги достал конверт и распечатал его дрожащими руками.       «Уважаемый Мин Юнги! Наша фирма является распорядителем имущества покойного Чон Чонгука…»       Пальцы задрожали. От неожиданности Юнги опустился на край стула, стоящего рядом. Время застыло, позволив секундам увязнуть в тишине. Он снова поднёс письмо к глазам:       »…покойного… Чон… Чонгука…»       —О, Чонгук… не может быть, — только и смог прошептать он, опустив голову.       Сколько он так просидел — не имело значения. Только когда потемнело и день сменился на вечер, Юнги нашёл в себе силы прочитать письмо. Сухость и прямолинейность юридического языка вызывала в нём отвращение.       Настоящим уведомляем Вас о нижеследующем: Завещание покойного Чон Чонгука (далее: покойный) было составлено в соответствии с положениями Гражданского кодекса в присутствии нотариуса и заверено нашей юридической фирмой.       В порядке исполнения последней воли Вам передаётся:       • Картонная тара (1 ед.)       • Герметично запечатанный почтовый конверт (1 ед.)       Состояние упаковки соответствует акту приема-передачи, и её целостность не нарушена.       В соответствии с особым распоряжением покойного дополнительно сообщаем:       1. Тело покойного кремировано в соответствии с его распоряжением. Процедура кремации осуществлена в крематории «Чхондам» г. Сеула.       2. Прах был подвергнут развеиванию. Кадастровый участок № 78-45/203 (дубовая роща), что подтверждается актом о выполнении погребения от 16.11.20ХХ. Координаты места захоронения (см. приложение 4).       Для решения дополнительных вопросов вы можете обратиться в нашу фирму в установленном законом порядке.

Чон Хосок

Адвокат, партнёр

Юридическая фирма «Чон и партнёры»

Лицензия № 4587-КГ от 12.03.20ХХ

      Письмо он не дочитал. Приложенные документы и официальные бумаги не вызывали в нём ни малейшего интереса.       Юнги тяжело вздохнул и отодвинул стопку бумаг — вся эта бюрократическая волокита сейчас казалась ему абсолютно бессмысленной. Глаза неожиданно предательски наполнились влагой. Резким движением тыльной стороны ладони он смахнул набежавшие слёзы.       Небольшая картонная коробка оказалась удивительно лёгкой. Он знал, что в ней находится. Знал так же точно, будто сам её собирал.       Дрожащими пальцами Юнги сорвал пломбу и приподнял крышку. Первое, что бросилось в глаза — пожелтевший от времени листок бумаги с тем самым, мгновенно узнаваемым почерком Чонгука:       «Мне необходимо отлучиться по делам. Хочу продолжить наше общение около дубовой рощи, если ты не против. Я вернусь примерно в полшестого».       Та самая записка, которую Чонгук когда-то, будто в прошлой жизни, просунул ему под дверь. Даже эту, казалось бы, незначительную вещь он сохранил. Бумага пожелтела, края слегка истрепались, но было видно — её берегли, прятали в укромном месте.       Помимо записки в коробке лежал серебряный браслет. Время не пощадило его — поверхность была исцарапана, потёрта, но на маленьком кулоне всё ещё можно было разглядеть выгравированное имя: «Юнги».       Некоторое время Юнги вертел браслет в руках, не в силах справиться с нахлынувшими эмоциями, металл потеплел в его руках, и тогда, надев его, он, наконец, взял в руки конверт. Пальцы слегка дрожали, когда он разрывал край. Внутри лежал сложенный лист. Юнги развернул его и начал читать. Дорогой Юнги!       К тому времени как ты получишь это письмо, меня уже не будет в живых. Не слишком воодушевляющее начало, верно? Надеюсь, у тебя хватит сил прочитать это письмо. Потому что мне есть, что сказать тебе.       Думаю, я достаточно стар для пафосных вступлений. Почти пятнадцать лет в постоянных разъездах. Было необходимо чем-то себя отвлечь и избавиться от постоянного навязчивого желания позвонить или навестить тебя. С этими мыслями я жил, засыпал и просыпался.       Я пускался во все тяжкие, лишь бы быть подальше от тебя и не сорваться. Будто ты наркотик. Как там было? «Мой личный сорт героина».       Иногда случалось бывать так близко…       Иногда я отчаивался. Думал послать всё к чертям и приехать, увидеть тебя.       Но каждый раз в памяти всплывали твои слова. Они становились передо мной нерушимой стеной. Я тебя не виню и никогда не считал, что ты поступил неправильно. В твоих словах был смысл. Думаю, ты верно поступил.       Но я точно знаю, что, отпустив тебя в то утро, я потерял нечто невообразимое, какую-то магию. Всё изменилось. То утро стало одним из самых тяжёлых моментов моей жизни.       Недавно я расторг контракт со своим агентством, решил, что остаток своих дней я посвящу работе на себя. У меня нет грандиозных планов. Мне хочется окунуться в воспоминания. В том числе о нас. Припомнить каждую мелкую чёрточку, каждую каплю эмоций, атмосферу тех дней.       Теперь я часто и подолгу сижу на той лавочке в дубовой роще. Там прекрасно думается. А когда человек стареет, его неизменно тянет к истокам и к природе.       Около пяти лет назад я упал с лестницы и сломал руку. С тех пор она предупреждает меня о всех незначительных изменениях в погоде.       Все эти годы, Юнги, я живу так, будто смотрю на мир со дна бассейна, сквозь толщу воды.       Я никого не отталкивал, но знал, что больше никого не встречу. Остались только воспоминания. И не скажу, что меня бы это не устраивало.       Утром, на рассвете, когда природа только просыпается, а солнечные лучи освещают горизонт или поздно вечером, когда в ночном небе расцветают звезды, я смотрю на небо, представляю тебя и стараюсь угадать, что ты делаешь в этот момент? Просыпаешься? Гуляешь с друзьями? Бродишь по антикварной лавке? Жаль, я не мог узнать, насколько мои догадки были верны.       Я не прошу жалости и сам ни о чем не жалею. Я благодарен вселенной за нашу встречу и верю, что когда-нибудь космическая сила вновь соединит наши судьбы. Ведь время лишь условность.       Хотел лишь, чтобы ты знал: я помню всё. Твой запах и вкус. Прикосновения. Страстный шёпот в порыве страсти.       И всё же я — всего лишь человек. Никакие доводы разума не помогают, когда скучаешь по дорогому тебе человеку. Я думаю о тебе, но беспощадное время, что утекает так бессмысленно, не жалеет меня. А я жалею, что не могу провести его с тобой.       Сейчас я с уверенностью могу сказать: я люблю тебя и буду любить до последнего моего вздоха.

Твой «последний сказитель»

Чон Чонгук

***

      Вот уже третий год подряд Юнги повторял один и тот же ритуал. В день, когда пришло письмо, он дожидался заката, зажигал свечу, брал в руки сигарету и вновь перечитывал затёртые практически до дыр страницы. Сначала письмо Чонгука. Потом — свою рукопись. Чтобы помнить. Чтобы не забыть ничего.       На четвёртую годовщину Юнги впервые за много лет приехал к дому Чонгука. Намерения узнать, живёт ли там кто-нибудь, у него не было. Единственное, что манило его — старая дубовая роща. Она осталась практически такой же, как в его памяти.       Юнги присел на краешек скамейки — сидеть здесь одному, без Чонгука, ему представлялось почти святотатством.       Деревянные доски леденили тело даже через одежду. «Всего пару минут», — сказал он себе. Но минуты растягивались, а вставать не хотелось. Юнги закрыл глаза, прислушиваясь к дыханию деревьев. Тихий гул дубов заставлял погрузиться в воспоминания.       Он всё ещё видел, как Чон выходит из машины в тот осенний день, улыбается и рассказывает о роще. А потом — мигающий поворотник, чёрный Фиат, удаляющийся в дождь… навсегда.

***

             Мин Юнги умер в феврале. К тому времени ему исполнилось пятьдесят девять лет. Чонгуку исполнилось бы шестьдесят четыре. Причину смерти обозначили как «остановка сердца».       — Он просто умер во сне, — объяснил врач Чимину. — Явной причины мы выяснить не смогли. Хорошо, что вы решили навестить его утром.       Юнги оставил завещание с необычной просьбой — кремировать его тело и развеять прах в дубовой роще. Эта просьба вызвала недоумение у близких, но они не стали противиться воле покойного.       После завершения кремации, Чимин и его супруга отправились в указанное место. Они выполнили последнее желание Юнги молча, стоя под сенью вековых дубов. За эти годы Чимин и Юнги стали по-настоящему близки — почти как родные. Сын Чимина вырос на глазах у Юнги, и все праздники они неизменно встречали вместе.       На следующий день предстояло разобрать вещи в лавке. Супруги разделили найденные в сейфе бумаги пополам. Чимин вскрыл потрёпанный коричневый конверт. Первым делом его взгляд упал на письмо Чонгука. Затем он перечитал уведомление от юридической фирмы. И наконец ту самую, пожелтевшую от времени записку…       — Ох, Юнги…       — Что такое? — жена мгновенно уловила дрожь в голосе Чимина и подняла голову, её пальцы замерли над неразобранными ещё бумагами.       Губы Чимина предательски подрагивали, когда он сказал:       — Он… он любил. Все эти годы. Помнишь он как-то рассказывал о писателе Чон Чонгуке? Кажется, он был влюблён в него столько лет…       Женщина посмотрела на мужа с сомнением, и всё-таки, решившись, протянула ему очередной потрёпанный конверт.       — Почитай… — начала она, но Чимин лишь бессильно покачал головой.       — Я… я не смогу. Не сейчас. Прочти ты, пожалуйста.       Она вздохнула, аккуратно извлекла пожелтевший лист и начала читать:       Мой дорогой друг Чимин!       Пришло время привести дела в порядок. Есть одна очень важная вещь, о которой я должен тебе рассказать.       Я уверен: именно ты будешь разбирать мои бумаги, и найдёшь это письмо. Если не трудно, пока читаешь, сядь за мой письменный стол и зажги свечу.       Поймешь ли ты, что я собираюсь тебе поведать? Мне трудно, но я обязан это сделать. Будет ужасно несправедливо, если нечто столь великое и настоящее навсегда исчезнет. И если ты хочешь узнать обо мне всё, то соберись с силами и дочитай это письмо.       Помнишь, как я волновался, когда статья о Чон Чонгуке появилась в Harper's Bazaar Korea? С этого момента я начал скупать каждый номер.       Ты знаешь, как я к тебе относился. Было время, когда я обожал тебя. Но Чон Чонгук стал для меня совершенно особенным, несмотря на то краткое время, что мы провели вместе.       Его неповторимая личность… В каком-то смысле он был чужд этому миру. Он умел создавать необычайный микс историй, не обращая внимания на собственные слабости. Но я видел в нём необычайную силу, которую он сам не мог распознать внутри себя.       Чонгук чувствовал, что не сможет подстроиться под требования современного мира. Его фирменной фразой стало несколько странное словосочетание, которое, тем не менее, полностью отражало его суть. Он называл себя последним сказителем. В этом чувствуется некий трагизм, как считаешь?       Впервые я увидел его в ресторане «Кагава». Ты прекрасно знаешь, как мне тяжело сходиться с незнакомыми людьми. Но Чонгук сразу привлёк моё внимание, не думаю, что когда-либо я испытывал нечто подобное. Ни до, ни после.       Вихрь эмоций и глубокое понимание на другом уровне, почти мистическом, вот, что с нами было.       Пожалуйста, Чимин, не думай о нём, как об этаком соблазнителе. Чонгук совсем не такой. Честно говоря, даже немного интроверт, и для нашего общения его усилий было приложено не меньше, чем моих.        Вначале мы отнеслись друг к другу с настороженностью, но его уверенность покорила меня, заворожила, если хочешь.       Так всё и закрутилось.       Ты найдёшь записку, которую написал для меня Чонгук в первую ночь нашего знакомства. Все эти годы она служила ему напоминанием о днях, проведённых вместе.       Полагаю, мы оба не раз задумывались о том, что всё произошедшее было лишь сном. Но нет. Эта записка — тому доказательство.       В те дни мы бесконечно разговаривали и пили вино при свечах. И да, занимались любовью. Мы влюбились до беспамятства. Наше желание было не укротить. Невозможно было оторвать нас друг от друга.       Я был покорён его силой и чувственностью, которые он даже не пытался скрыть. Я становился совершенно беспомощным, когда Чон овладевал мной.       Чонгук для меня являлся путником, что ненадолго склонил свою голову у моего очага. Он не вписывался в общепринятые нормы. Трудно подобрать слова, чтобы описать мои чувства к Чону.       Я бы хотел, чтобы твоему сыну довелось хоть раз в жизни испытать нечто подобное. Конечно, в этом просвещенном веке старомодно говорить про такие чувства, но я глубоко убеждён, что возможно быть переданным человеку, даже на расстоянии.       В эти несколько дней с ним я прожил целую жизнь. Благодаря ему я обрёл целостность. Он смог вдохнуть в меня жизнь. Я никогда не переставал думать о нём. Эти мысли согревали и поддерживали меня в самые тёмные периоды.       Но мои убеждения остались со мной, они не изменились. Я остался верен себе. Поэтому, если в отношении Чонгука я принял слишком поспешное решение, то по отношению к своей семье и себе я поступил правильно.       Прежде всего я хочу быть честен с собой. Сейчас я понимаю, что Чонгук понял всё лучше меня. Думаю, я смог только со временем разобраться с тем, что тогда с нами произошло.       Уверен, если бы в тот момент Чон настоял и попросил бы меня остаться с ним, клянусь, Чимин, я бы остался. Но он этого не сделал.       Чонгук говорил, что мир стал сильно технологичным и люди перестают верить в сказку и волшебство. И я часто думал потом: чем я руководствовался, принимая такое решение? Рационализмом? Страхом?       Я даже не сомневаюсь, что ты воспринял мою просьбу о месте моего захоронения непонятной причудой одинокого старика. Но теперь вы понимаете, чем она вызвана. Я отдал дань обществу и семье. Остальное должно принадлежать Чонгуку.       Я не собираюсь винить общество, семью или кого бы то ни было. Это был полностью мой выбор. Я пишу это письмо не для этого. Просто мне необходимо, чтобы кто-то знал, как сильно я любил Чона. Наша связь никогда не рушилась, все эти годы мы ментально поддерживали друг друга, несмотря на расстояние между нами.       Я не умею изъясняться так же красиво, как Чонгук, он был мастер в этом деле, однако он сказал мне, что вместе мы построили что-то невообразимое, и мне выпала честь рассказать об этом миру. Даже несмотря на то, что это волшебство было обречено.       Я специально не узнавал подробностей о личной жизни Чона. Так же не слишком много я знаю о его прошлом, только то, чем он решил поделиться со мной. Однако, кажется, он так и не создал семью, а потому, я прошу тебя, Чимин, пусть Чон станет частью нашей дружбы. Меня всегда окружали близкие люди, а он был один.       Я сказал, что мне выпала честь поделиться нашей историей, однако я перекладываю это на твои плечи. Сейчас я бы предпочёл, чтобы мое откровение не вышло за пределы комнаты, в которой ты сидишь, однако я полностью доверяю тебе. А потому ты волен поступать на свое усмотрение, Чимин. Я тебе полностью доверяю.       Ни секунды я не пожалел, что встретил Чона. И могу признаться, что я всегда его любил. Не устану повторять это до конца своих дней.       Помню, однажды я подъехал к его дому, но так и не решился даже выйти из машины, просто был не в состоянии взглянуть ему в глаза…       Уверен, ты поймёшь меня.       Благодаря Чонгуку я обрёл себя, стал полноценным, а это дорогого стоит.

Будь счастлив, Чимин

Мин Юнги.

      Тишина в лавке повисла густая, тяжёлая, будто сам воздух застыл между пыльными полками. Лишь трепетное пламя свечи отбрасывало дрожащие тени на стены, когда Чимин наконец глубоко вздохнул. Его супруга медленно обвела взглядом комнату — эту капсулу времени, хранившую столько невысказанного.       — О, Чимин… — её и без того тихий голос сорвался, но с каждым словом набирал силу, наполняя пространство между ними. — Ты только представь… Все эти годы. Они так отчаянно любили. Юнги добровольно отказался от счастья ради покоя своей семьи. А Чонгук… — её голос дрогнул, — он настолько его уважал, что предпочёл уйти. Дал ему эту страшную свободу.       Она сжала письмо в руках так, что бумага сморщилась.       — А мы? Мы так небрежно обращаемся с теми, кто рядом. Не замечаем сокровища в своих руках, — слова произносились с горечью, пока глаза блестели от слёз в полумраке. — Мы ведь косвенно тоже виноваты в их разлуке. Люди стремятся непременно быть рядом с любимыми. А они доказали, что можно пронести любовь через годы, через расстояния, через всю эту несправедливую жизнь…       — Боже… Юнги, — Чимин выдохнул, грубо вытирая ладонью глаза.       Больше слов не было. Только свеча продолжала гореть, освещая два склонённых над письмами силуэта.       Взволнованная женщина первой прервала тишину.       — За все эти годы они даже ни разу не увиделись. И Чонгук не делал никаких попыток поговорить с Юнги. И умер он, скорее всего, в полном одиночестве. А письмо отправил именно Юнги, потому что… потому что ближе у него никого и не было.       Отрешённо наблюдая за пляшущим пламенем, Чимин вспоминал, как Юнги всегда сердился, когда кто-то пытался убрать эту самую свечу со стола.       «Она должна гореть», — говорил он.       — Дорогая… — Чимин провёл ладонью по лицу. — Уверен, у Юнги где-то припрятана выпивка. Чёрт возьми, сейчас бы это очень помогло.       Вдвоем они стали рыться в ящиках, пока в самом дальнем Чимин не наткнулся на полупустую бутылку виски. Золотистая жидкость плескалась на донышке, ловя блики пламени.       — На двоих хватит.       Он достал две потёртые кружки, налил в них остатки виски и открыл рукопись, которая как будто специально дожидалась его на краю стола… около горящей свечи.       «Дождь закончился пять минут назад. Не то чтобы я был так уж против этого. Каким-то невероятным образом эта погода отлично вписывалась в моё меланхоличное настроение. Капли дождя неуловимо-органично вплетались в каждую из композиций на выбранной мной радиостанции».