Погасшая свеча

      Секс составлял только какую-то часть от их целого. Они занимались этим ещё час, а может, и дольше. После Чон, не сводя глаз с Юнги, медленно поднимался, прикуривая одну сигарету на двоих. Иногда они просто лежали рядом, но всегда должны были касаться друг друга, чувствовать тепло. Потом наступал момент, когда Чонгук вновь оказывался в нём и нежно шептал на ухо — какой он замечательный, и целовал после каждого слова.       И тогда все чувства Юнги умещались в одну лишь ладонь, он полностью отдавался во власть Чона, уносясь туда, где обитала его душа. Он утыкался носом в шею Чонгука и чувствовал, как его ноздри вдыхают запахи чернил, старого потрескавшегося крыльца, утренней росы и вечерних закатов — всего того, что наполняло жизнь и смысл писателя.       Юнги уже сбился со счёта, сколько раз он испытал оргазм. Его поражала эта невероятная выносливость и отзывчивость.       Чонгук, как истинный сказитель , объяснил юноше, что может достигать оргазма не только физически, но и через состояние духа. Он называл это экстазом.       Юнги даже не представлял, о чём это. Он только твёрдо знал, что всего на время слился с ним до костей, крепко, и давно бы сломался, если бы не ощущал безудержного полёта самого себя.       Ночь была бесконечной, и они продолжали писать свой роман. Для них больше не существовало запретов и условностей, только прикосновения и звуки.       Пламя свечи освещало им путь, той свечи, что сумели один раз погасить. Огонёк, состоящий из дубовой рощи, письма, тонкого запаха ароматных сигарет и осенних опавших листьев, только для них.       Чонгук слышал собственный голос, будто исходящий от кого-то другого. Он узнал слова из песни Not Today: «Я верю в тебя, что ты рядом со мной». И рассказал Юнги о песчаных бурях, о безмолвии пустыни, о тихих волнах, что омывают побережье. Обо всём том, чем теперь яростно хотел поделиться с ним.       Юнги льнул к нему, из его губ вырывались тихие, непонятные звуки. Но оба понимали этот язык. Свеча снова зажглась, и одиночество ненадолго покинуло их, чтобы напомнить о себе немного позже. Они в этот момент нашли друг друга… кажется, нашли и лежали завершённые, наполненные до конца.       Уже утром Юнги неожиданно сел и сказал:       — Вот для чего я продолжаю жить на этой земле сейчас, хотя утратил свою половину души с потерей брата, Чонгук. Не для того, чтобы научиться жить без него. Я здесь, чтобы запомнить тебя. Теперь мне это ясно. Я постоянно торопил время, думая, что так я быстрее соединюсь со своим близнецом. Торопил, не останавливаясь много-много лет. И всё это время я бежал навстречу к тебе.       Когда начало светать, они вышли на «свою» кухню, где приёмник всё ещё работал.       — Юнги, хочу тебя попросить, только не отказывайся, — сказал Чонгук, не переставая возиться с кофеваркой.       — Конечно, — Юнги сонно посмотрел на него. «Боже, какой он! И я хочу его ещё!» — думал, как в тумане, после бессонной ночи.       — Надень пальто, я хочу сейчас очутиться в дубовой роще. Вместе с тобой.       Юнги пошёл в комнату одеваться, чувствуя, как ослабели его ноги и как это важно для Чонгука — впустить его в свою жизнь, и как жаль, что он не сможет дать ему этого.       Иногда Юнги казалось, что он ещё никогда и никому так подробно не рассказывал про свою жизнь. Чонгук слушал внимательно, не перебивал и даже самые забытые мелочи обретали свой голос.       И, конечно же, интервью. Про него, как будто, забыли, но оно незаметно трансформировалось в исповедь, которую Юнги впитывал, как губка, забывая обо всём на свете.       В последующие несколько дней Мин Юнги забросил все свои планы. И Чон Чонгук оставил свою работу, выполняя лишь самое необходимое. Всё время они не расставались, готовили, гуляли, занимались сексом.       Пару раз Чон брал гитару по просьбе Юнги и, наигрывая мелодию, пел для него. Голос его был совсем не плох, хотя он немного смущался.        И ещё они разговаривали. Их разговоры продолжались, не заканчиваясь, плавно перетекая от воспоминаний о прошлом к обсуждению всего на свете. Как будто оба предвидели будущее долгое молчание.       Однажды Чонгук сел напротив Юнги за стол и долго неотрывно глядел на него, потом подвинулся немного поближе, закурил сигарету, глотнул из высокого бокала виски и принялся рассказывать, вырывать из себя слова, которые так давно покоились в забытье.       — Существуют в жизни отрезки, суть которых я никак не могу понять, хотя всё время, кажется, иду по ним. Воображение переносит меня в параллель, где мир меняется, превращаясь в плотный слой тумана и существует просто рядом, как если бы я стоял на перроне и заглядывал в окна уезжающего поезда. В этой параллели прожитые события двигаются по кругу. Вот я долго-долго еду под дождём через всю страну и попадаю в свой новый дом, с отдельной спальней, игрушками и заботой.       Один взмах дворников на лобовом стекле автомобиля моего деда — и перед глазами предстаёт закрытый частный пансионат для мальчиков. Откуда после нескольких лет обучения я вынес уверенность, что я чистейший без примесей интроверт с аллергией на слишком тесное общение.       Ещё взмах щеток — и снова всё меняется. На этот раз передо мной вечная нужда. Практически во всём. Смерть деда и огромные долги отца вогнали нашу семью в нищету. Не ту, уличную и показательную. Нет, это была нищета, скрытая от посторонних глаз. Остался дом, на окнах которого висели плотные добротные шторы, закрывавшие пустоту и холод комнат. Все вещи, мебель и украшения были проданы. Отец играл на ставках яростнее, чем обычно, пытаясь вернуть в свою жизнь удачу, что приводило к ещё большим долгам. Мать замкнулась в себе, почти перестала говорить и что-то делать, просиживая около окна целыми днями. Я же тогда устроился на свою первую работу. Мне на тот момент исполнилось почти четырнадцать лет. Меня принял хозяин небольшой редакции, издававший еженедельную новостную газету.       Утром я заталкивал в свой рюкзак свежую, пахнущую ещё не высохшими чернилами, стопку газет и разносил к каждому подъезду, а по вечерам в редакции жадно следил за журналистами, которые творили чудеса. Ну, так мне тогда казалось. Через полгода я написал свою первую заметку, а ещё через полгода меня приняли в штат.       С тех самых пор я пишу. Везде и всегда, в любом состоянии и самочувствии. На полях газет, на салфетках в барах, в блокноте, в тетради, в телефоне, в компьютере. Теперь весь я — комок из слов и выражений. У меня есть потребность писать, и больше я уже ничего не вижу, кроме бесконечных белых страниц на отметке «ноль».       Родители оставили брата, не захотели брать на себя лишнюю ответственность. По всем документам у четы появился один ребенок. Моя биологическая мать, по рассказам, рыдала и умоляла не разлучать близнецов, чем растрогала сердце моей приемной матери, и та пообещала вернуться вскоре за вторым братом, узнав имя и место проживания, но так и не сдержала своего обещания.       Много лет существование моего близнеца скрывалось от меня. Зачем переживать о том, о чём и не знаешь? Я и не переживал, только иногда смутно чувствовал как мне чего-то недостает. Но в день моего совершеннолетия мама решила рассказать. Ведь это откровение уже не могло причинить сильной боли, так как прошла, кажется, целая эпоха. Удивительно, но я оправился от шока довольно скоро, принял как факт, что родители не родные мне по крови.        Но вот наличие брата… С тех пор эта мысль терзала меня, создавая кучу теорий и загадок. Под сенью этих чувств я написал свою первую книгу, неловко выплеснув в неё все свои сомнения и страхи. И по-видимому, многие молодые люди переживали похожие чувства, что и послужило её популярности.       А так как я практически с четырнадцати лет отвечал сам за себя, то решение найти своего близнеца принял почти сразу, не слушая мнения матери на этот счёт.       Как-нибудь, Юнги, я подробно расскажу тебе про эти поиски. Они оказались не столь интригующими и довольно обыденными, понадобилось всего пару месяцев и мои потуги увенчались успехом. Я наконец-то встретил своего брата, свою вторую половинку, своё отражение из другой страны.       Мой брат носил имя Сокджин и был совершенно особенным. До этого я ни разу не слышал, не был знаком, не встречал, не читал о таких людях.       Я не в силах описать его тебе так, чтобы ты тоже понял, какой он. Во-первых, мы с тобой совсем другие. Во-вторых, необходимо было бы быть рядом с ним, наблюдать, как он двигается, говорит и как произносит слова.       В каком-то смысле Сокджин был не от мира сего. Мне он всегда казался героем из древних сказок, что прибыл в наш мир на ковре-самолёте. Сокджин умудрялся соединять в себе огромную силу с мягкостью. И в нём тоже, как и во мне, было какое-то неясное ощущение трагичности. Он тоже чувствовал себя ненужным в этом новом мире роботов и искусственного интеллекта.       Я потянулся к нему всей душой, всеми своими частицами, как растение поворачивается к солнцу. Мы, разделенные дети, с разными судьбами, но одинаковыми чертами лица.       Впервые я увидел его, когда он играл на гитаре для публики на площади ярмарки. Поверь, я жутко тогда стеснялся. Подобные вещи никогда со мной не происходили. Но уже через минуту общения с ним я понял, что хотел бы всегда быть рядом.       В своём заблуждении я пытался манипулировать Сокджином, заставить его отказаться от своих занятий, «спасти» его. Ведь он был совсем беден: гитара и поношенный рюкзак составляли почти всё его имущество. Но несмотря на это, Сокджин был невероятно счастливым. Он постоянно улыбался и принимал мир только с одной стороны.       Почти год я путешествовал вместе с братом по ярмаркам, пытаясь его уговорить уехать со мной в Корею и начать новую жизнь. Сокджин всегда улыбался, качал головой и отказывался. Уговоры, мольбы и даже угрозы никак не влияли. Я бесконечно устал от вечных перемещений, толпы, шума и отсутствия комфорта. Психанув, я улетел домой. Тишина и покой служили мне хорошей основой для восстановления. Так я думал, пока не получил звонок с вестью о гибели брата.        Сокджин умер от пневмонии, сгорел за несколько дней в убогом госпитале почти без лечения. Не смог сообщить мне или не захотел. Я вернулся к брату, чтобы помочь… с его похоронами.       Чонгук замолчал и опустил голову. Слова опять застряли у него в горле. Слишком большие и острые. Каждое слово на выходе царапало до крови.       Но Юнги ждал. Его глаза ждали, его тело и душа были в ожидании. Ради этого Чон и пытался до сих пор.       — После похорон я вернулся в свой отель, готовый залечь в кровать на несколько дней и попытаться осознать свою потерю… На стойке регистрации мне вручили срочную телеграмму от адвоката родителей… Родители погибли в аварии. Оба. Сразу. Без шансов.       Платон не во всём был прав. Он утверждал, что мир состоит из параллелей. Но для меня возможен и другой путь. Я верю, что в какой то момент две параллели могут слиться воедино, соединиться в одной точке. Иногда они вьются в одну сторону. Возникает своего рода ответвление в пути, которое выплёскивается в другую ветвь. И я медленно движусь по этой ветви, проникаю в неё, прохожу насквозь, сливаясь с ней и отдавая всего себя. Она же в свою очередь отдает себя мне.       Где-то глубоко внутри меня рождается новая история и начинает раскручиваться спираль истории — новой книги со своим собственным ритмом и сюжетом, где герой тоже подчиняется этому темпу. Сказание — всегда сказание.

***

      Однажды они сели в машину и поехали вдвоём в город. Чонгуку нужно было забрать несколько заказов. Там они зашли в какой-то изысканный ресторан. Чонгук, никого не смущаясь, протянул руки через стол, взял руки Юнги в свои и долго смотрел напряжённым взглядом. Официант удивленно смотрел на них, пытаясь не выглядеть слишком заинтересованным.       Юнги поражался способности Чонгука предвидеть конец своего жизненного пути и его спокойному принятию этого. Он, кажется, начинал понимать, что имел в виду Чон, говоря о уходящем времени сказителей. Однажды он даже процитировал: «Навсегда! Никогда!»       Чон не видел после себя продолжения — его разновидность была обречена на исчезновение. Возможно, поэтому Чонгук так фатально цеплялся за Юнги, пытаясь обмануть или замедлить темп времени.       В пятницу они почти весь световой день нежились в постели, неторопливо наслаждаясь близостью. Тогда и произошёл разговор. Оба понимали, что необходимо поговорить и всё выяснить, и оба оттягивали момент, как могли.       Чон не выдержал первым:       — Что будет дальше?       Юнги молчал. Внутри у него всё замерло. Он сказал очень тихо:       — Не знаю.       — Послушай, ты можешь вообще никуда не уезжать и жить здесь сколько хочешь. Я могу один съездить за твоими вещами. Тебе необязательно что-то решать прямо сейчас.       Юнги покачал головой.       — Не думаю, что моя мама правильно поймёт моё решение. Она просто не мыслит как ты и не приемлет существование в природе таких отношений или страсти и вообще всего того, что мы переживаем. Никогда не поймёт. Я не хочу сказать, что она это осуждает. Просто такие отношения далеки от её сознания. Она не привыкла иметь с ними дело.       — Тогда пусть всё останется, как есть, — Чон смотрел серьёзно.       — Я пока не знаю. Пойми, Чонгук, в каком-то смысле я зависим от тебя. Я этого, скорее всего, сам и хотел. Я добровольно попал к тебе в плен и выбросил ключ.       Чон долго молчал:       — Не уверен, Юнги, что ты мой пленник. Я не хочу владеть тобой. Мы сейчас оба заперты в одном замке, который сами и создали. И даже не внутри этого замка. Он — это и есть мы сами, оторвавшиеся от постулатов общества, не принятые им, но создавшие нечто новое — союз нас обоих. Мы же влюбились друг в друга, так глубоко и сильно, как только возможно. Давай уедем путешествовать вместе, Юнги. Это совсем не страшно. Мы можем заниматься любовью у океана и пить местное вино на террасах Кучинга, встречать рассветы под утренним бризом. Я покажу тебе страну кенгуру и загадочный городок в Босфорском проливе — там есть чудесное кафе с потрясающим видом. Я покажу тебе, как поднимают паруса огромные яхты, какие чистые воды в озере пяти цветов в Китае. Это удивительное место. А если ты не любишь ездить, мы можем жить здесь спокойно, подальше от всех знакомых. Да что угодно.       Юнги резко сел. Он не мог сейчас смотреть на Чонгука, в его глаза, полные ожидания и надежды. Ведь он также сильно хотел, чтобы это стало явью. Это и было бы прекрасной явью, если бы Юнги не знал себя и того, что последует дальше.       — Чонгуки, послушай меня. Помнишь, ты сказал мне одну вещь в дубовой роще? Ты сказал о себе: «Моё сознание — словно ветер в пути». Ты правильно сказал. Именно так ты себя и осознаёшь. Не уверен, что смогу правильно тебе объяснить, но ты — и есть тот ветер, который несёт тебя туда, где ожидание разбивается о реальность. И оттуда ты и пришёл. Для меня ты олицетворение больших самолётов, что несут в дивные страны. Твой непостижимый ум способен сотворить такие удивительные истории. Мне не хочется тебя менять, но у меня есть большие сомнения, что ты сможешь остаться собой, если рядом буду я. Разве ты не замечаешь, что я так сильно тобой очарован, чтобы позволить себе хотя бы в чём-то ограничить тебя? Я не смогу спокойно жить наперекор обществу, в отличие от тебя.       Лицо Чонгука болезненно скривилось, он хотел что-то возразить, но Юнги остановил его:       — Не надо. Дослушай до конца. Если ты будешь настаивать, посадишь меня в самолет и увезешь отсюда, я покорюсь молча. Но я знаю, что ты этого не сделаешь, так как очень хорошо понимаешь меня и мою внутреннюю зависимость. Да, моя жизнь однообразна. В ней нет романтики, прогулок, ужинов при свечах и ощущения близости с человеком, который открыл для меня всё это. Я уже пытался один раз отдать всего себя другому человеку, ведь он был моим другом, а значит, принял бы меня со всеми моими недостатками. Но на мне лежит проклятие одиночества. Такие, как я, никогда не смогут построить настоящих серьёзных отношений, да вообще любых отношений. Это уже чудо, что я целых два раза смог увлечь, пусть и ненадолго, таких потрясающих людей. Чимину потребовалось совсем немного времени, чтобы разобраться в том, какой я на самом деле. Всего поцелуй. Один поцелуй, который для меня означал всё, но для него стал началом конца. Я принял это как данность. Почти смирился с этим. Почти. Если бы не встретил тебя и эгоистично не позволил бы зайти нам так далеко.       Начни мы открыто заявлять о своих отношениях — и это будет само по себе тяжёлым ударом для нас обоих. Уже это одно разрушит наши жизни.       Но в довершении всего — и, пожалуй, еще хуже — тебе придётся всё время слышать осуждение общества: «Это Чон Чонгук, знаменитый писатель, который открыто живёт с мужчиной». Вот что все скажут. И все наши родные тоже услышат насмешки со всех сторон. Они тоже будут страдать. И возненавидят нас за это.       Пойми, как бы я ни хотел остаться рядом с тобой, стать частью тебя, я не смогу не обращать внимание на осуждения. Даже сам по себе я не заслуживаю и той толики счастья, что выпала сейчас для меня. Я даже не являюсь целым человеком. Я незавершенность, от которого отсекли его половину, и теперь вынужден имитировать нормальную жизнь цельного человека.       Ты, как никто, можешь понять мою сущность. Тебя тоже разлучили с твоим близнецом, твоей половинкой. Только вот вы были рядом, но не слиты, в моём же случае произошло досадное недоразумение, так как объединенные половинки не существуют в природе раздельно. Они погибают. Мой брат умер, и я вместе с ним, но почему-то имитирую жизнь. Обрекать на бесполезное и депрессивное состояние ещё и тебя — я просто не имею права.       Если ты заставишь или убедишь меня, я буду с тобой, ведь совсем не могу противостоять тебе, Чонгук. Даже несмотря на все мои слова сейчас и на мою убеждённость, что не могу обрекать тебя на жизнь с половинкой, я всё равно останусь с тобой, ведь я к тому же эгоист, хочу тобой заполнить недостающее.       Но очень прошу, не делай этого. Не заставляй меня забыть, что я несовершенен, непригоден ни для кого. Я не смогу быть с тобой, не мучая при этом нас обоих. Если я поддамся сейчас и останусь, то превращу сначала твою жизнь в ад, а потом и свою. Я окажусь совсем другим, иным, чем тот, кого ты встретил и так безраздельно принял.       Чонгук мрачно молчал. Он понимал, что Юнги имеет в виду, говоря об ответственности и о том, как чувство вины может всё испортить. И в чём-то даже был согласен. Он, не отрывая взгляда, смотрел в окно, внутренне борясь с собой, преодолевая самого себя, чтобы постичь то, о чём говорил Юнги.       Юнги не выдержал напряжения и заплакал. Тогда Чонгук обнял его, и они долго молчали. После Чон тихонько произнёс:       — Юнги, я скажу тебе одну мысль. Всего одну. И никогда больше не повторю её ни тебе, ни кому-то другому. Прошу тебя, помни об этом! В том мире, в котором мы живём, такого рода чувства возникают только один раз и никогда больше не повторяются.       Ночь снова прошла для них без сна, и когда начало светать, они продолжали лежать, время от времени касаясь друг друга. Незаметно Чонгук уснул, а когда открыл глаза, солнце уже стояло высоко. Он услышал, как на кухне скрипнула дверка шкафчика и торопливо накинул на себя первую попавшуюся одежду.       Юнги успел уже сварить кофе и сидел за столом с дымящейся чашкой. Увидев Чона, он невесело усмехнулся.        Чонгук подошёл, обхватил руками его голову и уткнулся в плечо. Юнги в ответ нежно поглаживал плечи и руки Чона.       И всё-таки Юнги, пересилив себя, встал. На нём снова была его одежда, а не Чонгука. Пальто, ожидая, висело на спинке стула. Журналист собрался домой.       — Я, наверное, поеду. Скоро приедет такси за мной.       Чонгук понуро кивнул.       — Ничего, если я иногда буду писать тебе?       — Ничего, — сказал Юнги, прикусывая нижнюю губу. — Я буду рад получать от тебя письма. Если, конечно, их не будет слишком много.       — Захочешь увидеться или просто поговорить — звони без колебаний. Юнги, я ещё несколько дней буду дома, но потом мне нужно уехать по делам из страны. Подумай ещё о том, что я тебе сказал. Я приеду и всё устрою, тогда мы сможем уехать вместе.       Юнги промолчал. Он знал, что это действительно реально. Голова его была пустой, мысли были далеко.       «Не отпускай меня!» — слышал он свой собственный немой крик.       Чонгук взял его за руку, и они вышли из дома, направляясь к ожидавшему такси, и остановились возле него. Юнги уже открыл дверь автомобиля, но затем развернулся и обнял Чонгука. Сильно, обхватив двумя руками, не думая о том, что их видит посторонний. Так они и стояли несколько минут, ни один из них не произнёс ни слова.       Юнги выпустил из объятий Чонгука и сел в машину. Он медленно закрыл дверь и слёзы так же медленно катились по его щекам.       Автомобиль подался немного назад, колеса захрустели по гравию. Юнги высунул руку в открытое окно и помахал. На его браслете вспыхнуло солнце. Такси медленно выехало со двора, но Чонгук не уходил и всё смотрел, пытаясь запомнить образ Юнги, который также не мог оторвать своего взгляда от него.       Мин Юнги и Чон Чонгук просто смотрели — известный писатель и молодой журналист, одинокий близнец и один из последних сказителей.