Искажённые

      

ВТОРАЯ ЧАСТЬ.

You're stuck on me like a tattoo

      «Странно и непривычно».              Так оно ощущалось. Странно и непривычно просыпаться утром с кем-то рядом. С тем, кто занимал бо́льшую часть кровати, был просто огромен, раскидывал руки и ноги и забирал одеяло, отчего Сугуру приходилось постоянно воевать за него.              Можно было списать эту ночь на безнадёжно испорченную, но удивительным стало то, что Сугуру ещё никогда так хорошо не спал. Ему было поразительно тепло, а тяжесть чужих рук и даже ног, переплетающихся с его, оказалась приятна. Окутывала. Заполняла. Дарила незнакомое ему чувство тепла и уюта, странной безопасности, ведь в его жизни никогда не было человека, кто вообще спал с ним в одной постели.              Его родители отказались от него, едва ему исполнилось пять и они узнали, что в нём есть «та самая аномалия». Тогда о ней знали так мало, что страх родителей был понятен и предсказуем, но… Сугуру так и не смог простить им этого. Они отдали его даже не охотникам, а просто отвезли в приют, показали результаты тестов и уехали. Киотские охотники забирали его уже оттуда.              А потом… потом долгие годы тренировок и полного, всепоглощающего одиночества, лишь изредка разбавляемого короткими связями, но это было так мимолётно и недолго, что Гето не мог даже вспомнить лица этих женщин. Дисциплина, охота и постоянная учёба заменили ему всё.              Кто бы мог подумать, что за несколько недель всё так изменится? Настолько кардинально, да ещё и человеком, который всё изменит, станет мужчина?!              «Невероятно».              Выключив будильник и повернувшись на другой бок, Сугуру какое-то время наблюдал за спящим Годжо. Отчего-то сглотнул, ведь внутри вдруг сдавило так сильно, что это походило больше на паническую атаку от нереальности происходящего. При этом чувство казалось ошеломляющим и почти накрывало с головой, оглушало, заставляло захлёбываться в водовороте новых и поразительно приятных, но ослепляющих ощущений. Дезориентировало. Буквально размазывало.              «Пиздец».              Неужели он настолько сильно влюбился? Это было пугающим до дрожи и одновременно согревающим чувством. В мыслях промелькнули картины, эмоции и чувства, что владели им совсем недавно, когда он и Годжо… Немыслимо.              Сугуру до сих пор было сложно поверить в это. Всё казалось каким-то выдуманным и смазанным, взрывным, охватывающим с головы до ног – а оттого крайне опасным. Быть может, это не влюблённость вообще? А просто… обычное вожделение? Похоть? Химическая реакция мозга? Временное помутнение рассудка, которое может стоить им обоим жизни? И если очень постараться, то всё рано или поздно придёт в норму?..              «Нет. Уже слишком поздно. Ничего не придёт в норму. Я увяз в нём, спасения нет».              Поразительно, но он достаточно легко принял эту участь. Наверное, просто устал сопротивляться, и, честно говоря, не хотел больше.              Годжо выглядел совсем беззащитно во сне. Его красивое идеальное лицо, лишившись последних следов от синяков, нанесённых как Сукуной, так и самим Сугуру ранее, во сне приобрело совсем уж детский вид. Глаза были плотно сомкнуты и явно не хотели открываться. Не удержавшись, Гето протянул руку и провёл по белым ресницам пальцем – такие он видел впервые в жизни – а потом погладил мягкие губы. Теперь ему хотелось целовать их так часто, как только сможет.              Внезапно рот открылся и жадно заглотил его палец, на что Сугуру чуть смущённо усмехнулся.              — Пора вставать, Сатору, — проговорил он тихо. – Тебе нужно уходить.              Рот, так беспардонно засосавший его большой палец, не собирался отпускать. К нему коварным сообщником присоединился язык, принявшийся исследовать палец, и даже зубы, мягко закусившие его, когда Гето попробовал вытащить. Но больно кусать они не стали, так что Сугуру удалось спасти палец от съедения.              — Не хочу, — простонал кисло Годжо, нахмурив белёсые брови и явно не собираясь открывать глаза. – Мне и тут хорошо. Тут тепло… Пахнет тобой.              — Тебе придётся, — тяжело вздохнул Гето, не решаясь больше искушать себя, поскольку уже от одного такого недвусмысленного и горячего прикосновения чужого языка к своему пальцу его прошибло электричеством. Захотелось прижаться к телу рядом так тесно, как только ему позволят, снова, как накануне, проникнуть рукой под бельё и повторить то, что они вытворяли несколько часов назад.              Но если он так сделает, то точно не сможет вытолкать Годжо за дверь к нужному времени.              — Придётся, Годжо, — с лёгким нажимом повторил он. – Холодный душ тебя в миг поднимет, а я пока приготовлю тебе завтрак. Потом пойдёшь к себе, пока все ещё спят. Поедем в подразделение порознь. Если хочешь, чтобы я остался в Токио, мне надо сообщить об этом директору как можно раньше.              — Хм, — издал тот насмешливый звук, и его веки едва-едва приподнялись, отчего сквозь узкие прорези, обрамлённые снежными ресницами, засветились хитрые голубые глаза. Губы растянулись в довольной ухмылке. – Мне всё-таки удалось уговорить тебя остаться?              Сугуру, опёршись на локоть, чтобы голова больше не стремилась опуститься на подушку, а тело – раствориться в этой утренней неге, вздохнул с лёгким трепетом.              — Да, ты явно постарался, — проговорил он. – Так что вставай.              — Не-е-ет, не хочу, — Годжо потянул к нему руки, быстро сжал его тело, так крепко, как будто действительно не собирался отпускать вообще никуда, и уткнулся лицом в его грудь, опаляя её горячим дыханием. При этом нечто твёрдое уткнулось в бедро Гето, заставляя его покраснеть ещё больше и ощутить томительное покалывающее в низу живота возбуждение. Если это то, чего добивался наглец, ему это хорошо удалось. – Кто, кроме тебя, зануда, встаёт так рано? Что за ненормальные люди?              — Есть люди, что встают ещё раньше, спят не больше четырёх часов и целый день живут по расписанию. Это называется дисциплина, — усмехнулся Гето.              — Больные ублюдки. Как хорошо, что я не такой, — прошептал Годжо, а потом его язык, лукаво играясь, прошёлся по коже Сугуру, вызывая лёгкую дрожь, и Гето понял, что ещё чуть-чуть – и его план провалится.              — Сатору, это не игры, — куда серьёзнее прошептал Сугуру, поглаживая его ухо, торчащее среди спутанных от сна белых волос. – От этих предосторожностей зависят наши жизни. Ты вчера обещал быть осторожным.              Язык сразу же спрятался в рот, оставив после себя чувство утраты и мягкий щекочущий холодок. Какое-то время стояла тишина, в течение которой Годжо медленно, глубоко дышал, словно упорядочивая мысли в своей взбалмошной голове и вспоминая, в какой реальности он живёт, а потом нехотя кивнул.              — Верно, — сказал он с горьким разочарованием, но стойкой готовностью. Поцеловал кожу на груди Сугуру, прямо возле соска, без притязаний на дальнейшие действия, нежно и ласково – так, как Гето от него не ожидал.              Это прошибло сильнее вчерашнего опьянения, словно Сугуру начал захлёбываться снова, но уже не от взрывающей изнутри страсти, а от не щадящего его сердце переизбытка тёплых, непривычных чувств.              Сатору быстро оторвался от него и стал подниматься. Потом, ничего не говоря и крайне решительно, чтобы не позволить себе хоть на миг поколебаться, направился в сторону душа. Взгляд Гето не мог жадно не проскользнуть по этому стройному, накаченному и натренированному телу: широкой гибкой спине, испещрённой в нескольких местах шрамами после охотничьих рейдов, особенно заинтересовавшись одним – таинственным продольным вдоль позвоночника – стройных длинных ног и да, тому месту, которому вчера было уделено незаслуженно мало внимания и которое сейчас было скрыто обтягивающими боксерами. Задница у Годжо была такая, что Сугуру уже сам усомнился, а не был ли он слишком поспешен, настояв на столь раннем пробуждении?              Но он тут же отбросил эту мысль, в то же время поразившись охватившим его эмоциям. Ему вдруг стало крайне любопытно исследовать всё тело Годжо, узнать о его малейших шрамах и особенностях, поскольку вчера и за один раз его любопытство было совсем не удовлетворено. Откуда взялся, например, этот продольный шрам на спине?..              «Но ничего. У нас ещё есть время. Если только мы будем осторожны».              Пока Годжо был в душе, Сугуру оделся и принялся готовить завтрак. Можно было отправить Сатору и так, но не хотелось. У того в холодильнике вообще, похоже, ничего не имелось, кроме пирожных, и он явно был не из тех, кто любит себе что-то готовить, да и Сугуру чувствовал теперь какую-то странную, тягучую ответственность за Годжо, не хотелось выталкивать его за дверь вот так бездушно.              Хотя, если б он действительно заботился о Годжо больше, чем слушал порывы собственного эгоизма, то выставить за дверь его нужно было ещё вчера. А лучше – вообще не впускать! Тогда сегодня он сам бы уже готовился к выезду, дикая охота заняла бы много времени – глядишь, за этот период их вспыхнувшие друг к другу чувства улеглись, успокоились и сошли бы на нет.              Это было бы правильно. Не только с точки зрения каких-то общественных норм, сейчас уже не имеющих для Гето значения, а правильно по отношению к Годжо. Так Сугуру смог бы защитить его от себя, от этих неуместных чувств, от совершённой ошибки, от закона и порицания, от неминуемых страшных последствий.              «Но я не смог».              Не сумел. Не нашёл в себе сил. Побежал, словно щеночек, на поводу у своего эгоизма, возжелав обладать тем, чем обладать было нельзя. В то же время чувство, поселившееся внутри, стоило сдаться под напором этого эгоизма, искрилось восхитительным блаженством, почти экстазом. Чем-то напоминало счастье, эфемерное воодушевление, словно горстку самых нежных и чистейших белых перьев упаковали в стеклянный шар и поместили в конструкцию из закалённой стали, дисциплинированного железа и равнодушного бетона – всего того, из чего, по мнению властей, и должен состоять самый лучший охотник. Где-то там, возле стеклянного шара, пульсировало и огромное чувство вины в виде острого кровавого молотка, опасно угрожающего стеклу, а пока лишь нависающего над ним на тонкой нити. Рядом отсчитывали секунды внутренние часы, готовые сигналить о начале разрушительного процесса, когда лезвие обстоятельств прорежет эту нить – и тогда ничего уже нельзя будет остановить или исправить. Гето предчувствовал, что рано или поздно эта конструкция сработает так, как задумано, ведь реальность ужасна: механизм неминуемых последствий запустится – и стеклянный шар, защищающий перья счастья, разобьётся на тысячи осколков, разметав и покрыв их кровавым оттенком.              «Надо было прогнать Годжо».              — Я просто жалок, — прошептал сам себе Сугуру, отгоняя эти тяжёлые мысли и этот липкий страх.                     Он налил крепкий кофе в две чашки, поставил их на стол вместе с горячими тостами как раз в тот момент, когда Годжо, выйдя из ванной и совершенно не стесняясь того, что пользовался чужим полотенцем, быстро вытерся и принялся одеваться. При этом на его лице то и дело мелькала эта блаженная, мечтательная, влюблённая улыбка, а глаза неотрывно смотрели на Сугуру, отвлекаясь лишь на секунды, чтобы хозяин смог выполнить простейшее из дел – одеться наконец. Натянув футболку и брюки, Годжо уселся напротив за стол, но по-прежнему молчал и улыбался.              Это было настолько открыто и искренне, что выбивало из колеи.              — Хватит, — не выдержал Сугуру, желая нахмуриться и быть строгим, но не получалось: губы сами собой растягивались в ответной улыбке, уголки поднимались, а все тяжёлые мысли, пару минут назад пугавшие его, мгновенно улетучились.              «Болван».              — Что «хватит»? – спросил наглец, продолжая эту игру в гляделки.              — Хватит так смотреть и так ухмыляться, — всё-таки победил свою улыбку Сугуру. – Ты должен теперь в два раза усерднее следить за своими эмоциями, Сатору. Я понимаю, что для тебя это сложно, но ты обязан.              — Здесь только я и ты, — пожал он плечами чуть обиженно, но всё же перестал. Схватился за кофе и за два укуса прикончил два тоста. – Я не идиот, Сугуру. Я буду паинькой на людях. Но когда мы останемся одни, не жди хорошего поведения, новенький.              — Придурок, — усмехнулся Гето, откидываясь на спинку стула и переплетая руки на груди. Он ощущал, что ему становится совершенно невозможно сопротивляться обаянию Годжо, он словно растворялся в нём – и это тревожило. – Ты должен сдерживаться. А то сейчас выглядишь, как счастливый ребёнок, которому вручили новую сладость.              — И она мне понравилась, — хмыкнул тот, допив кофе. – И этот ребёнок требует ещё и ещё, и как можно чаще.              — Заткнись, — смутился Сугуру, а его щёки снова вспыхнули, вспомнив, чем они занимались недавно. – Ты совершенно невозможный.              — Я такой только из-за тебя, Сугуру, — вдруг посерьёзнел Сатору. – Можно мне ещё задержаться?              — Нет, уходи.              — Ты сразу поедешь в подразделение?              — Примерно через час.              — Можно я поеду с тобой вместе?              — Нет. Поедешь позже, как я уже говорил, на своей машине.              — Агх, — издал Годжо рассерженный и обречённый, полный детской обиды звук, откинул голову назад, поражаясь этим запретам, и пару раз глубоко вздохнул. Потом встал и извлёк из кармана брюк маленький бутылёк. – Хорошо. Сделаю всё, как ты сказал. А взамен ты можешь помочь?              Он указал на бутылёк с каплями.              — Ты и сам с этим прекрасно справляешься, — ответил Гето.              — Но сегодня я хочу, чтоб ты мне помог, — настойчиво и упрямо проговорил Сатору. – Это первое условие, чтобы я ушёл.              — А будет ещё и второе?              — Да, — хитро усмехнулся тот, садясь на пол и опираясь спиной о кровать. – Но я о нём скажу, когда выполнишь первое.              — Годжо ты треклятый, — вынужденно выдохнул Сугуру, но решил снова пойти на поводу у этих глупых требований, как всё тот же щеночек, хотя, чего таить, этот милый флирт ему нравился и самому. И если не дать Годжо хотя бы это, кто знает, как тот будет себя вести на протяжении всего дня? Сможет ли он сдерживать свою натуру, сметающую всё на своем пути?              Сугуру поднялся и залез на кровать. Годжо уже доверчиво откинул голову назад и положил её на постель, наблюдая, как Гето подбирается ближе и усаживается так, чтобы было удобнее: раздвинув ноги, садясь на согнутые колени, а голову Сатору помещая меж внутренних сторон бёдер.              Очень провокационная и будоражащая поза.              Сразу же ощутив, как его плоть в тонких спортивных штанах напряглась, Сугуру сел так, чтобы белая макушка вверенной ему головы не соприкасалась с пахом. Паршивец же Годжо чуть потянулся назад, выгибая спину, чтоб исправить это, но руки Гето плотно обхватили его голову по бокам.              — Держи голову смирно, — прошипел Сугуру. – Или сам будешь справляться.              — Слушаюсь, Гето-сама, — с издёвкой отозвался он, мягко улыбаясь и глядя снизу вверх на Сугуру так, как никто и никогда не смотрел: почти что с обожанием, с вселенской нежностью и даже трепетом, словно тот самый ребёнок не просто получил сладость, которую тут же жадно поглотил, а наоборот, от нежелания, чтоб она заканчивалась, он откусывал от неё по кусочку, а всё остальное благоговейно хранил, пряча в самом укромном месте.              Что-то внутри Сугуру сжалось от этого взгляда. Радость от осознания, что Годжо смотрел так именно на него, почти окрыляла, но в то же время чувство вины, что не смог прогнать его вчера, заковывало эти крылья в цепи.              Он быстро открутил крышку бутылька и, намеренно чёткими движениями зафиксировав голову внизу, занёс руку:              — Открой глаза шире и не шевелись, — велел он, выдавливая несколько капель сначала в один глаз, а потом в другой, стараясь не утонуть в этих по-прежнему перехватывающих дыхание океанах и особенно не обращать внимание, что правая рука Годжо поднялась, а её пальцы принялись аккуратно играться с распущенными волосами Гето, упавшими на бок, когда он склонил голову.              Голубые глаза смотрели неотрывно, а ресницы лишь пару раз вздрогнули, когда капли упали на зрачки.              — Всё. Можешь идти.              — Нет, — заупрямился Сатору, нежно потянув за волосы вниз. – Поцелуешь меня – тогда встану и уйду.              — Ты предсказуем, как пень, — хмыкнул Сугуру, но спорить не стал. Наклонился ниже и, сжав ладонями лицо внизу, замкнул наконец уже пару минут как назревающий поцелуй.              Целовать в такой позе было непривычно, всё-таки их головы были противоположны по отношению друг к другу, поэтому губы Сугуру захватывали больше нижнюю губу Сатору. Гето не собирался углублять этот поцелуй, но рука Годжо, тянувшая за волосы, обхватила его за шею сзади и надавила, чтобы поцелуй стал куда менее невинным. Язык снизу вторгался в рот Сугуру всё глубже и сильнее, распаляя по пути, выдавая всё сдерживаемое желание, что Годжо пытался урезонить с той минуты, как вообще проснулся.              Когда поцелуй стал медленно превращаться в нечто большее, а Гето ощутил, как жар охватывает его тело и в особенности – пах, о который тёрлась чужая голова, Сугуру сразу же оторвался.              — Сатору, тебе нужно уходить. Сейчас же.              — Ещё чуть-чуть, — не хотел сдаваться тот, но Гето мягко вырвался из пут и слез с кровати. Потом отошёл, повернулся и наткнулся на хитрую, задорную и крайне довольную ухмылку. Голубые глаза, блестящие от желания и капель, бесстыдно таращились на то, как вздулись его штаны.              — Блять, Годжо, уходи, — не стал ничего прикрывать Сугуру, поскольку это не имело смысла. Вместо этого он указал на дверь.              — Всё, уже ухожу, — стал подниматься Годжо и наконец направился к двери, схватив по пути куртку. Потом раздражающе медленно надевал её и обувь у порога, продолжая так же нагло ухмыляться, что Сугуру подавил в себе порыв тут же броситься к двери и попытаться-таки вытолкать этого болвана. Ведь это именно то, чего он добивался! Тогда придётся снова целоваться и, возможно, его даже прижмут к стене, как вчера – и вот тогда избавляться от Годжо и жара в собственных штанах будет куда труднее.              Не добившись своего, Сатору разочарованно пожал плечами. Но потом чуть посерьёзнел, как будто вмиг стал собой прежним: всё таким же повесой и болваном, но уже без этого влюблённого взгляда.              Кстати, о взгляде.              — Стой, — Сугуру указал пальцем на свои глаза. – Повязка.              — Точно, — Годжо вынул повязку и натянул её на лицо. При этом как-то устало и обречённо вздохнул.              — Увидимся, Сугуру, — проговорил он и поспешно вышел за дверь, стараясь прикрыть её за собой максимально тихо.              Сразу же, как только он скрылся, Сугуру ощутил, насколько одиноко и пусто стало в его квартире. И эта зависимость, внезапно усилившаяся по сравнению со вчерашним днём, ему совсем, совсем не нравилась.              И очень сильно пугала.              

***

                    Невыносимые дни.              Целых три невыносимых дня. Настоящая пытка дистанцией.              Если Сугуру хотел изощрённо наказать Годжо за его проступки, то лучше не мог и выдумать. Достаточно было дать ему то, что так жаждал Сатору, поманить морковкой перед носом, дать откусить один раз, чтобы он понял, что это никакая не морковка, а настоящий эликсир запретных удовольствий, а потом забрать его на целых три дня!              С тех пор как Сатору, совершенно счастливый, ушёл из квартиры на третьем этаже и «тихо и осторожно», как настойчиво просил Гето, пробрался в свою – с тех самых пор всё изменилось. Весь мир изменился. Всё вокруг как будто заиграло новыми красками, тысячами оттенков цвета, обрело смысл и значение. Сатору никогда ещё не чувствовал себя так.              Теперь, когда он знал, что его чувства взаимны, и когда распробовал лишь малую часть того, что мог дать ему Гето – всё, что было до этого, вся его жизнь внезапно перестала иметь смысл, показалась серой и абсолютно пустой. И только сейчас, когда в ней появился Сугуру, всё словно налилось краской, заискрилось, забурлило, завибрировало. Раньше похожие эмоции приносила только охота, и то ненадолго. Сейчас этот вкус к жизни ощущался на губах, ещё горячих от поцелуев, и даже на кончиках пальцев, запомнивших прикосновение к бархатистой коже.              Сатору было мало. Очень мало.              Испив из источника жизни пару глотков, он хотел ещё и ещё, и сдерживаться от того, чтобы припасть к этому источнику губами, становилось сложнее. Но Сугуру чётко дал понять, что следует соблюдать осторожность, теперь ещё больше, чем когда-либо. Несмотря на все уговоры Сатору, Гето ездил только на своей машине. Игнорируя долгие взгляды под повязкой, Гето старался избегать его в подразделении. Общался с ним только при острой необходимости и обращался исключительно как к «Годжо-сану», поддерживая видимость того, что они по-прежнему в лёгкой ссоре, не могут найти общий язык, но договорились вести себя профессионально. Потом Гето приезжал домой отдельно, с самого начала запретив Годжо появляться у него на пороге, объяснив это тем, что нужно выждать какое-то время, и тайно пообещав, что скоро они снова увидятся.              В первый день Сатору даже нравилась эта игра. Нравилось искать взглядом и поворотом головы Сугуру и, найдя, замечать, как это его смущает. Даже злит – и Сатору понимал причину этой злости, но ему было трудно сдерживать себя и строго контролировать. Ему впервые в жизни зудяще хотелось продемонстрировать всем вокруг, как он бескрайне счастлив, но, конечно, ничего подобного делать он не стал. Тем не менее, кое-кто замечал его мечтательную улыбку и спрашивал, всё ли у него хорошо. Сатору бесстыже врал, что в предвкушении новой охоты, и тут же избавлялся от невольной предательской улыбки, превращая её во всем привычную заносчивую ухмылку.              Кажется, никто не замечал больше ничего подозрительного, даже Мэй Мэй, с которой он пересёкся пару раз. Она лишь поделилась с ним новостями о том, что её разведчики по-прежнему выслеживают тварь; план Утахиме по поимке Сукуны вступил в начальную стадию, и теперь внимание двух подразделений сосредоточено на его реализации. Она говорила что-то ещё, но Сатору больше не слышал: он думал совершенно о другом. И то, какие мысли приходили ему в голову, разжигало в нём пламя нетерпения.              Масамичи просто поинтересовался при встрече в первый день, почему Гето решил остаться. Он одобрил ему это решение, но такие резкие перемены в планах вроде бы вполне профессионального охотника его слегка озадачивали. Сатору лишь сказал, что не имеет ни малейшего понятия об этом и вообще «я стараюсь часто не общаться с этим зазнайкой». Получилось вполне правдоподобно и даже убедительно.              Нанами, который с помощью терапии Сёко уже вполне поправился после ранений на празднике, всё больше времени занимался со студентами, но ясно дал понять, что отсиживаться «в тылу» не собирается и через пару дней будет готов к новой охоте. Вот только её не предвиделось. Все твари и падальщики, казалось, затаились в норах, напуганные не только разворачивающейся деятельностью охотников по зачистке территорий бывших специальных районов, но словно боялись и чего-то другого. Или кого-то другого. Поэтому сообщения о том, что где-то замечены заражённые, практически не приходили.              Всё как будто затихло на какое-то время, снова стало нормализоваться. И, занятые этим процессом, окружающие не замечали той бури, что творилась в душе Сатору. Или ему настолько хорошо удавалось всё скрывать? Судя по разговору с Сёко – не так уж хорошо.              Он встретился с ней за общим обедом. Она долго-долго изучала его пристальным взглядом, доставляя ему массу неудобств, а он всеми силами, правдами и неправдами, старался делать вид, что ничего, ну вот ничегошеньки не изменилось! Пока за столом присутствовали другие, она не проронила ни слова, продолжая сверлить Сатору глазами, и от этого взгляда ему впервые захотелось сбежать!              А потом, когда они остались за столом одни, она прикурила сигарету и просто сказала:              — Спрячь эту довольную ухмылку, Годжо. И хватит светиться, как лампа в моём подвале. Значит, мои методы чтения людей по комку в горле всё-таки дали свои плоды?              — Без понятия, о чём ты, — ответил он и не удержался: растянулся в привычной, но счастливой ухмылке.              Уголки губ Иэйри хитро приподнялись.              — Ну да. Может, другие и купились на это твоё «всё по-прежнему», но я-то вижу. Теперь, пожалуйста, будь осторожен.              — Ты удивительно проницательна для человека, который кайфует от мертвечины.               — Тут не надо быть специалистом, достаточно просто знать тебя и знать детали, — пожала она плечами, развеивая дым и понижая голос, чтобы проходящие мимо не услышали ни единого слова. — Тут со сквозняком принесло, что один неприступный охотник внезапно передумал уезжать. А второй неприступный охотник сегодня едва ли не заменяет мне лампу, и разница между вчера и сегодня настолько разительна, что я даже завидую… Но серьёзно, Сатору, возьми себя в руки.              — Ты как всегда права, Иэйри, — выдохнул он тихо, и не думая отпираться, поскольку знал, что это бесполезно. Тем более он доверял Сёко на все сто процентов, и именно она впервые подтолкнула его к действиям. Так что, как бы ни был придирчив и щепетилен Сугуру к этому вопросу, скрывать что-то от Сёко Годжо не хотел, да и ему не удалось бы.              Сатору попробовал состряпать на лице прежнюю заносчивую физиономию, так старался, что Сёко, наблюдая за его потугами, похихикала.              — Я за тебя рада, — проговорила она мягко, но с ощутимой тоской. – Вот бы мне так! Но сразу предупреждаю, — она понизила голос ещё, почти до шёпота, и наклонилась к нему ближе, — что, если тебе потребуются… хм, какие-нибудь советы или статью какую запрещённую почитать, я могу помочь. Ну или могу на пальцах объяснить, что да как лучше засунуть…              — Сёко, чёрт тебя дери, — прервал он поспешно, сам понимая, что покрылся румянцем, совсем как ребёнок, услышавший от родителя что-то из «взрослой темы». — Теперь, когда ты это так сказала, мне действительно не по себе!              Сёко, наткнувшись на эту реакцию, снова захохотала, а Сатору быстро распрощался и поспешил уйти, чтобы она не продолжила эту тему и не стала завуалировано выспрашивать, ведь он и сам ещё не знал, как правильно на это реагировать.              Первый день прошёл почти незаметно, хотя и был невыносимым. Гето, чтобы сохранять отстранённость, даже к вечеру сухо распрощался и уехал один. Пытка дистанцией продолжалась, и Сатору, помня об этом, не посмел даже позвонить ему, не то что постучаться в его дверь снова.              Второй день прошёл уже труднее. Мало того, что Сатору измучили самые откровенные и развратные сны с участием Гето, завершавшиеся всегда одним и тем же – перевозбуждением, которое приходилось гасить собственными силами, – так ещё и днём он был вынужден сохранять маску безразличия, но с каждым часом это становилось всё сложнее. Чего Сугуру хотел этим добиться? Чтоб Сатору совсем с ума сошёл? Это была такая изощрённая тактика? Или Гето был действительно встревожен чем-то?              Третий день показался настоящим адом. Воспоминания о том, что случилось между ними, были столь свежи, что терзали и мучили. Губы, руки и особенно низ живота требовали продолжения. Или хоть какого-то взаимодействия с объектом желания! Но Гето, словно в насмешку, целый день был занят с Утахиме. Несмотря на то, что изначально, ещё до Инцидента, он вообще отказывался работать над планом с киотскими охотниками, сейчас он передумал и оказался настолько поглощён разработкой его реализации, что Годжо к вечеру третьего дня даже стал ревновать ко всему, чем был так увлечён Сугуру: картой с перемещениями Сукуны, свидетельствами о странных событиях в Старом городе, вроде миграции падальщиков в нужные районы, сводками охотников с дикой охоты, переговорами с военными, поиском зон для развёртывания лагерей… Годжо стал ревновать даже к Утахиме!              Чтобы избавиться от этого безумного и раздражающего чувства, он весь день пробовал перебить его профессионализмом, напоминая себе, что он прежде всего охотник, а не влюблённый болван. Вот только ужасная правда заключалась в том, что влюблённый болван, которого сдерживали почти тридцать лет, теперь буянил внутри, полностью завладел телом, бушевал, рвал и метал, требовал видеть, касаться, обладать объектом своих притязаний. А вот охотник, кем Годжо и был всю жизнь, от такой наглости слегка оторопел и отошёл на второй план.              На четвёртый день Сатору не выдержал. Он встал пораньше, примерно подгадав, когда Гето уезжает в подразделение, и ожидал его на парковке. Ему ещё вчера очень хотелось с ноги вломиться в его квартиру на правах хозяина, залететь внутрь и, схватив Сугуру, прижать его к себе, целовать до изнеможения, зарываться лицом в его волосы и кусать за шею, и плевать на мнение самого Сугуру! Но он сдержался из последних сил, понимая, что тот будет крайне недоволен, и решил пойти на маленькую хитрость с утра, чтобы хотя бы недолго побыть с ним.              Гето, как и ожидалось, спустился примерно к восьми утра, настолько красивый в своей чёрной форме, подтянутый и свежий, что у Сатору перехватило дыхание. Он попросту соскучился. Сугуру же, увидев его, не смог скрыть понимающую улыбку.              — Даже пораньше встал, — прокомментировал он, подходя к своей машине так, чтобы между ними была преграда. – Терпение и вправду не твоя добродетель.              — Я терпел три дня, это предел моей добродетели! — пожал плечами Годжо, уже осматривая парковку на предмет лишних глаз и ушей. Сугуру заметил это движение чужой головы и покачал своей.              — Нет, Сатору, мы садимся в машины и едем разными путями.              — Почему? Для чего это всё?              — Чтобы ты остыл, — без обиняков признался Сугуру, открывая дверцу авто и по необходимости осторожно обходя Годжо. Сатору же, стоя неподалёку, уловил-таки столь желанный аромат ноздрями и еле сдержал руки на груди переплетёнными, чтобы не схватить Гето, проскользнувшего рядом. – Твоя сияющая физиономия не осталась незамеченной. У меня пару раз спросили, не знаю ли я, что у тебя случилось.              — Ты случился, — ухмыльнулся Сатору, бросая взгляд на тело напарника, которое если не руками, то взглядом-то можно облапать?!              — Прекрати, — строго и недовольно отозвался Гето, поворачиваясь к нему полубоком у открытой дверцы и ещё не садясь. Его чёлка, свисающая на лицо, показавшаяся когда-то Годжо нелепой, теперь была настолько очаровательной, что Сатору смертельно захотелось прикоснуться к ней пальцами и попробовать победить её, убрав за ухо. Проиграть, но, не сдаваясь, снова начать этот бой.              А ещё нестерпимо сильно хотелось засосать ртом мочки его ушей вместе с этими серьгами, а потом медленно, миллиметр за миллиметром, исследовать языком ту его татуировку, что при первом рассмотрении была изучена недостаточно хорошо и досконально…              Словно ощутив, как сгустилась атмосфера рядом, Сугуру шумно сглотнул.              — Годжо, хватит. Ты как ходячая акула, жаждущая сожрать.              — Тебе повезло, что я крайне разумная акула, тихая и осторожная, — насмешливо усмехнулся Сатору, отходя подальше. Приблизившись к капоту чужого автомобиля, он постучал по нему кулаком. – Вот только тебе придётся сегодня ехать со мной вместе, потому что двигатель попросту не заведётся. У твоего авто исчез предохранитель для стартера. Открой капот.              — Чего? Что за бред ты несёшь? – нахмурился Сугуру, но спорить не стал, нажав рычаг открытия капота. – Вчера всё ещё было нормально.              — А я тебе покажу, — с этими словами Сатору, слегка закатав рукава, мощным движением поднял и зафиксировал на подпорку капот. Пока Гето приближался, чтобы понять, как такое могло произойти, Годжо нашёл нужный блок с защёлками, открыл его нарочито перед Сугуру, тут же вытащил специальный пинцет и следом – предохранитель. Зажав его пальцами и поманив перед носом Гето, словно был фокусником, демонстрирующим затаившей дыхание публике монету, быстро засунул маленький предохранитель в карман и развёл руками.              — Ну вот, он исчез, — широко улыбнулся Сатору. – Теперь твоя машина бесполезна.              Взгляд, которым его одарил Сугуру, мог убить любого фокусника.              — Немедленно отдай обратно.              — Нет, не могу, — продолжал ломать комедию Годжо, закрывая капот. – Фокусник никогда не раскрывает секрет своего трюка зрителям!              — Годжо… — угрожающе прошипел Гето.              — Отдам вечером, когда вернёмся, — проговорил Сатору, сразу же обходя авто и давая себе минуту, чтобы подавить распирающий его изнутри смех, а Гето – чтобы смириться со своей участью. – Но сегодня твоя машина вышла из строя. Мне очень жаль.              Замерев, Сатору с любопытством и лукавством на губах глядел на Сугуру, с интересом ожидая реакцию. Он уже довольно неплохо знал Гето, но всё равно не смог бы предсказать, что он сделает в следующую секунду: взорвётся и попытается силой отобрать предохранитель, и тогда появится прелестная возможность погрозить ему неминуемым объятием, или же, наоборот, примет эту участь с холодным, ледяным достоинством и накажет его за эту шалость по всей строгости – через молчание.              Оказалось, вариант третий. Сугуру внезапно, словно всеми силами пытался прийти к первому или же второму варианту, но не получилось, широко улыбнулся и громко расхохотался. Годжо даже на миг застыл, растерялся, поражённый этой странной для Гето реакцией, такой искренней и неожиданной. При этом смеющийся Сугуру был настолько прекрасен, что Сатору едва не сорвался с петель, чтобы преодолеть расстояние между ними в пару шагов и не обнять его со всей накопившейся за три дня и тридцать лет страстью.              — Хорошо, твоя взяла, — прекратив смеяться, Гето повернулся к чужому автомобилю и открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья. – Кто бы мог знать, что ты такой изворотливый? И такой талантливый фокусник? Давай скорее, а то опоздаем.              Сатору, усмехнувшись, поспешил сесть за руль. Завёл двигатель, но, прежде чем начать движение, затаился, глядя на напарника.              Тот сразу уловил ход его мыслей.              — Здесь где-то есть камеры, так что нет, — отвернулся Сугуру к окну.              — Знаешь, твоя тактика держать меня на дистанции, чтобы я перестал так сиять, имеет один страшный побочный эффект, — уныло проговорил Годжо, всё же выводя машину в город. – Я могу сорваться и поцеловать тебя на глазах у всех просто потому, что не выдержу.              — Хочешь, чтоб меня вздёрнули на площади? – тихо прошептал Гето, и эти слова напрочь убили всю ранее созданную Годжо атмосферу, опрокинув на нежные оранжево-розовые мазки палитры чёрную, отвратительную кляксу.              — Блять, — выдохнул Сатору, сразу же помрачнев. – Конечно же, нет. Спасибо, что напомнил, каким идиотом я могу быть.              — Кто-то из нас двоих должен об этом напоминать, — отозвался Гето, не глядя на Сатору, но внезапно протянул левую руку и положил её на тыльную сторону ладони Годжо, скучающей на селекторе переключения передач. Слегка пожал, а потом быстро, так, что Сатору даже ответить не успел на это прикосновение, убрал.              Ради этого трепетного, нежного касания стоило ждать три дня и устраивать комедию. И несмотря на то, что этого было мало, катастрофически мало, Сатору больше не решался заводить об этом разговор, чувствуя, что его нетерпение значительно охладили страшные слова Сугуру.              Нет. Такого он совсем не желал. Такого он не допустит, ни за что. Если потребуется, он пришьёт себе уголки губ нитками, зацепив их к коже, чтобы ненароком не улыбнуться Гето слишком тепло, а руки начнёт хлестать ремнём каждый раз, когда в них разгорится желание потянуться к Сугуру там, где это будет опасно.              Ему было мало, так мало того, что произошло между ними, но Гето прав: держать дистанцию всё-таки придётся, и Сатору нужно было получить пару мысленных и словесных оплеух, чтобы наконец осознать, насколько опасно то, что связывает их сейчас.              Пусть ему и мало, но это явно уже достаточно и куда больше, чем было неделю назад. Уже хорошо, что он вообще может быть рядом с Гето и знать, что его чувства взаимны.              Ощутив перемену в его настроении, Сугуру пару раз смотрел на него своими проницательными лисьими глазами, но ничего не говорил, а Сатору не смел нарушать эту тишину, внезапно совсем не тяготившую его, как раньше, а наоборот: окутывающую теплом и общим секретом, общей судьбой и тайной. Эта тишина уже не была невыносима. Она была крайне приятна, почти интимна.              Она была только их двоих.                     

***

      — … О чём задумался? – вырвал его из тягостных мыслей Масамичи, продолжая поливать растения. Директор после ранения выглядел по-прежнему слабым и бледным, слегка прихрамывал, но его рана в животе уже заживала. То ли потому, что Сёко использовала на нём по максимуму свои целительные способности, то ли Яга подключал к процессу заживления и свою силу, то ли всё вместе. Поливая цветы, он иногда прикладывал руки к особо завядшим и какое-то время держал так. Сатору уже не раз замечал, что после таких прикосновений цветы выглядели намного лучше.              — Да так, — отмахнулся Сатору, делая вид, что изучает карту, что директор развернул на своём столе. На ней красными и синими метками были отмечены подтверждённые и неподтверждённые перемещения Сукуны. – Гадаю, что ему потребовалось в этом районе.              Ага, конечно. В действительности Сатору в мыслях вспоминал знакомый запах ментола, сопровождавший Гето повсюду из-за его треклятого шампуня, и теперь, когда они приехали вместе и разошлись в разные стороны, призрачным ароматом щекотал его истосковавшиеся по этому запаху ноздри. Сатору направился к Яге, поскольку тот его вызвал, а сам Гето присоединился к тренировкам студентов на стадионе. Кажется, там они отрабатывали новые техники ударов, и Годжо с удовольствием на это бы посмотрел: на то, как Сугуру ладит со студентами, – но теперь, стоило подумать о чём-то подобном, в памяти, словно педаль тормоза, сразу вспыхивали слова Гето, сказанные утром.       — На первый взгляд создаётся впечатление, что его передвижения хаотичны, — заставил себя Сатору вернуться в реальность. – Но после встречи с ним, я уверен в одной вещи: он довольно умён. Поэтому либо он намеренно пытается ввести нас в заблуждение насчёт своих передвижений, чтобы что-то скрыть, либо не пытается – и тогда у этих хаотичных точек на карте есть какой-то смысл, до которого я не додумался.              Директор смерил его долгим внимательным взглядом.              — Всё хорошо, Сатору? – мягко спросил он, усаживаясь за стол.              — Да, конечно, Масамичи-сан, — смутился Годжо, чуть улыбнувшись. – Почему ты спрашиваешь?              — В последние дни ты какой-то странный, — пожал тот плечами. – Словно постоянно витаешь в облаках.              — Всё из-за головной боли, — сконфуженно соврал Сатору, чтобы выдумать хоть что-то. Ему не нравилось врать прямо в лицо своему приёмному отцу, каким он всегда считал Ягу, но чем меньше людей знали об их отношениях с Гето, тем лучше. К тому же, несмотря на всю теплоту и заботу, что проявлял к нему Масамичи, Годжо не был уверен, что Яга поддержит его в такого рода отношениях. Директор придерживался довольно традиционных взглядов, и не хотелось бы на своей шкуре ощутить возможную неприязнь. Даже думать об этом было нелегко.              — После отравления парами формальдегида ещё иногда бывают побочные эффекты, — продолжил свою ложь он, хотя с тех пор, как он четыре дня назад пришёл в квартиру Гето, чтобы уговорить его остаться, а потом произошла их близость, Годжо вообще чувствовал себя как никогда прекрасно, если б только не эта томительная тоска в груди. – Ничего странного.              — Как скажешь, — не стал напирать тот. – Так ты думаешь, Сукуна намеренно может путать нас?              — Вполне возможно, — кивнул Сатору, радуясь, что Яга утратил интерес к его поведению. – Смотри, — он указал на карту, на место за городом, где несколько «воронов» видели тварей, — здесь появлялся и тот синеволосый Махито, и сам Сукуна, причём несколько раз они были замечены в этом районе за городом. Но буквально через два дня их стали слишком часто замечать в городе, то тут, то там, — Сатору провёл пальцем по карте, — в районах Минато и Бункё сразу же началась большая миграция падальщиков, появились твари – и все дружно двинулись к центру, как то и должно проходить по плану «Казе». Всё складывается слишком удачно, так, как это понравилось бы Гакугандзи и Утахиме.              — Но ты считаешь, что Сукуна нас водит за нос?              — У меня нет уверенности, но даже сам Су… Гето утверждал ранее, что Сукуна стал слишком умным для того, чтобы попасться на нашу примитивную удочку с планом «Казе», — ответил Сатору, едва не проговорившись и не назвав напарника по имени, что было бы слишком красноречивой меткой. – Что, если Сукуна и Махито, засветившись в том районе первоначально, поняли, что за ними ведётся слежка и решили отвести внимание от своей истинной цели намеренно, усилив миграцию падальщиков?              — Тебе не кажется, что это слишком умно́ для тварей?              — Для тварей – да, — согласился Годжо, внезапно вспомнив слова Сукуны, что были произнесены в Сибуе: «Моя лучшая тварь». – Но не для того, кто назвал себя Сукуной. За несколько недель он развился настолько, что сумел устроить кровавый пир на празднике. Состряпал из трупов себе подручного, вполне разумного. Он точно не обычная тварь, он что-то большее. Возможно, где-то в этом районе за городом есть нечто нужное ему. Или что его пугает. Ты знаешь, что тут располагается?              Сатору подвинул карту ближе к Масамичи и тот долго изучал указанный район. Потом тяжело вздохнул.              — Несколько старых ферм, две разрушенные деревни, — ответил он, хмуря кустистые брови. – Ну и обиталище культистов.              — Где?              — Вот тут, — уточнил Масамичи. – Здесь располагается та самая деревня «Верующих в Звезду», что основал Зенин Наоя, хитрожопый сынок клана, которого, кстати, мы скоро увидим, часто бывает там. У них там что-то вроде штаб-квартиры и «райское место», как пишут в рекламных буклетах эти чёртовы…. Как ты их там называл? «Звезданутые».              — Неужели ты про Ракуэн-но-Сато? – скорчил лицо в досаде Годжо, вспомнив, как это название в последние годы постоянно встречалось в рекламе, газетах и пропаганде. Клан Зенин активно продвигал эту тему везде, где только мог, заманивая наивных гражданских россказнями про духовную чистоту и «райское» место без греха и опасности. Многие из этих наивных простаков велись, делали пожертвования и переезжали туда.              — Именно, — подтвердил директор. – Странное совпадение, не находишь?              — Угу, — задумался Сатору. – Наверное, лучше предупредить Мэй Мэй, чтобы послала туда больше разведчиков.              — «Мои во́роны не резиновые, и я не могу их клонировать», — так она сказала недавно. Людей очень мало.              — И всё же я бы настоял на этом, Мэй Мэй может творить чудеса, — улыбнулся Сатору, представляя недовольное лицо этой красавицы, когда она произнесла процитированную фразу.              — Так ей и передам.              — Ты упомянул, что скоро увидим «хитрожопого сынка», — вспомнил Годжо с кривой ухмылкой. – Он же вроде был на выезде в последние дни?              — Да, с великой важностью сообщал, что у него дела, — едва ли не выплюнул Масамичи. – Приезжает, когда захочет. Уезжает. Ходит везде с раздражающе важной физиономией. Недавно проверял состояние дел у Сёко в морге.              — Она его послала?              — Сатору, он делает это на официальной основе, — недовольно пробурчал Яга. – Всё, что могла Сёко – это недовольно ворчать и пыхтеть сигаретой. Совет поручил Наое сразу после бедствия на празднике осуществить «проверку соответствия токийского подразделения всем законам и требованиям общины», что он якобы и делает. Ходит важный, как петух. И сейчас явится, с минуты на минуту.              — Ты шутишь? – скуксился Годжо. – Тогда я пошёл отсюда.              — Сидеть, — не позволил Яга. – Сейчас он придёт, уже звонил. И мы все вместе пойдем на очередную экскурсию, чтобы «проверить соответствия токийского подразделения всем законам и требованиям общины». Пойдёшь с нами.              — На кой черт? – рассердился от такой перспективы Годжо. – Ты же знаешь, он меня на дух не переносит! Как и я его!              — Поэтому ты будешь крайне молчалив и терпелив, и он это должен почувствовать, — почти пригрозил Масамичи. – Это ему понравится, и его внимание будет сосредоточено на тебе, а не на том, как бы найти очередную бюрократическую проволочку или придраться к чему-то, не соответствующему «требованиям».              — То есть ты позвал меня, коварный Масамичи-сама, для того, чтобы я своим молчанием ублажал Зенина?              — Совершенно верно, — улыбнулся тот хитро. – Этот дурак уже нашёл у нас множество «нарушений», и от того, как он напишет свой отчет Совету, будет зависеть, останусь ли я в кресле директора, Годжо. А если ты не хочешь, чтобы это кресло занял Гакугандзи или же Зенин-старший, то будь терпелив с младшим. Покажи ему свою непривычную покладистость.              — Я на это не подписывался!.. – возмутился Сатору.              — А ещё… — скривил губы в насмешке Яга. – Хочу, чтоб ты очень внимательно следил за ним. И прощупал в тот момент, когда я заговорю о его деревне.              — Прощупал?              — Точно. Своими шестью глазами, осторожно, легонько, чтоб он не заметил. Проследи, как он отреагирует – мне любопытно.              — Я не детектор лжи, я не умею читать мысли.              — Это и не нужно. Просто наблюдай.              — Не думаю, что это… — Сатору смолк, так как сёдзи раздвинулись и даже без стука в кабинет вошёл сам «дурак». Окинув его терпеливым, как просили, взглядом, Сатору кивнул.              На Наое были всё те же традиционные одежды, какие он предпочитал носить, словно усиливая эффект от своей «правильности», но в этот раз с фиолетовыми символами культа. На слащавом лице лежала не менее слащавая улыбка, волосы красиво и элегантно уложены – да и вообще он всем своим видом олицетворял те самые Порядочность и Духовность, каких у него внутри и в помине не было. Сатору догадывался, что на его фоне выглядит почти дико в своём чёрном костюме охотника с высоким воротником, повязке и растрёпанными белыми волосами.              Окинув его любезным взглядом, за которым пряталась открытая неприязнь, Зенин-младший выжидающе встал неподалеку.              — Масамичи-сан? Полагаю, нам стоит продолжить экскурсию по подразделению, прерванную моими срочными делами, из-за чего я был вынужден отсутствовать столько дней. Прошу меня простить за это.              — Что-то случилось в вашей деревне, Зенин-сан? – поинтересовался Яга, решив прощупать хоть что-то в том направлении. – Я получал сведения, что вы приезжали туда.              Сатору, услышав про деревню, слегка расширил зрение, сосредоточив его на Зенине. Уловил, как сердцебиение Наои чуть взволнованно ускорилось – но это мало о чём говорило. Да и, уж честно, совсем не хотелось слышать этот неприятный звук: не стучит, а словно брякает, скрежещет – этот стук слишком отличался от мягкого, уже родного биения сердца человека, единственного у кого хотелось слушать.              — Шпионите за мной, директор? – улыбнулся тот притворно любезно и внезапно уставился на Годжо, словно ощутив что-то. Чтобы не вызывать подозрений, Годжо прекратил использовать свои глаза, хотя Наоя в принципе не должен был почувствовать использование проклятой энергии. Хоть его отец и был искажённым и бывшим охотником, сам Зенин-младший, как заявлялось, не обладал никакой аномалией, кроме безграничной жажды власти.              — Что вы, - пожал плечами Яга. - Там была моя охотница Мэй Мэй, она проверяла следы Сукуны и сообщала о вашем приезде.              — Ах, прелестная охотница, — отозвался тот с нотками мечтательности. – Она всегда очень сурова в общении со мной, хотя, как я замечал, с Годжо-саном она крайне мила.              Сатору пришлось приложить усилия, чтобы промолчать. На что бы ни намекал этот олух, уж лучше на это, чем на другое.              Не добившись реакции, Зенин продолжил:              — В деревне всё в порядке, директор Масамичи, спасибо за проявленный интерес. Но то, что там был замечен Сукуна, меня очень тревожит. Я велел усилить меры безопасности, и теперь уверен, что ни одна тварь не проникнет за забор. Я очень щепетилен в данном вопросе и не хотел бы, чтобы случилось повторение того ужаса, что творился на недавних торжествах Канша-но-Хи.              — То есть, по-твоему, Зенин, Масамичи-сама недостаточно щепетилен?.. – не выдержал этого приторного фонтана лицемерия Сатору, но директор тут же на него недовольно шикнул, и Годжо тяжело вздохнул.              — Рад, что ты всё-таки не лишился языка, охотник, — с наслаждением смакуя эту сцену, протянул Наоя. – Соскучился по твоим остротам.              — Директор настойчиво попросил меня сопровождать вас на экскурсии, — выделил последнее слово Сатору особенным смешком. – И я смиренно согласился. Что может быть лучше, чем сопровождать вас, глубокоуважаемый Зенин-сан?              — Тогда лучше приступить, у меня ещё много дел, — деловито проговорил тот, поддерживая игру обоюдного злословия и вычурной официальности. – Масамичи-сан? Сегодня мне осталось ознакомиться лишь с учебными корпусами и стадионом. Меня будет сопровождать мой помощник, мой родственник Зенин Дзиничи, он ещё и мой телохранитель, надеюсь, вы не против. После этого я буду снова вынужден уехать, а уже завтра же предоставлю отчёт по подразделению Совету. Уверен, он будет достаточно правдивым.              — Надеюсь на вашу дальновидность и честность, — подыгрывал ему в любезности Яга, вставая с кресла и на правах директора указывая путь.              Сатору, обречённо вздохнув и расчесав пальцами волосы, поднялся и поплёлся за ними, проклиная дальновидность Масамичи. Тот явно хотел добиться одной из двух вещей: или усластить Зенина покорностью и молчаливостью Годжо, чтобы тот остался доволен, или, если Годжо не послушается и всё же будет пререкаться – отвлечь этим спором Зенина от прочих мелких вещей, к чему можно придраться.              Чабан да и только. Ведь, если Совет захочет, они сместят Масамичи в любой момент, независимо от отчётов. Скорее всего, директору лишь указывали на его место, грозили увольнением или переводом, а Зенин стал отличной возможностью сделать как первое, так и второе – Совет демонстрировал Наое готовность сотрудничать. Мастер Тенген, фактически управляющая Старейшинами, была довольно хитрой особой.              Даже осознание того, что этот фарс нужен директору, не спасло Сатору от недовольной гримасы на собственном лице, когда пришлось выйти за Масамичи и Зенином. Он тут же увидел какого-то незнакомого человека с чёрными растрёпанными волосами и шрамом на лбу, настоящего амбала, даже чуть выше самого Годжо и намного шире в плечах, тоже одетого в традиционные одежды, и сразу сообразил, что это телохранитель Зенина.              Молчать было невыносимо. Точнее, молча и покорно идти за любезничающими Зенином и Масамичи. Первый проделывал это с потрясающим умением, словно уже родился со словами любезности, но фальшивость этих сладких речей считывалась без проблем, второй – отвечал с натяжкой, но так же очень вежливо. Помощник Зенина, довольно широкоплечий и необычайно надменный, даже по меркам Сатору, терпеливо шёл следом за своим господином, то ли выполняя роль охранника, то ли шпиона – а значит, всё вместе. Пару раз он окидывал Годжо неприязненным взглядом, и Сатору, не в силах сопротивляться, широко ему улыбался, чем, кажется, раздражал ещё больше.              Вот Зенину нечего больше делать, кроме как осматривать учебные корпуса? Он залез своим носом даже в комнаты учеников, что-то с умным видом осмотрел и пошёл дальше. Сатору не вытерпел:              — Зенин-сан, а вы не хотите ли осмотреть и мою старую комнату? – спросил Сатору, ухмыльнувшись. – У меня есть потрясающая зарисовка на бумаге, изображающая о́ни. Он очень похож на вашего телохранителя. Сёко-сан даже посоветовала мне выставить её где-нибудь в галереях общины. Хотите взглянуть? Да и комната у меня пречудесная: есть кровать, стол, даже окно имеется. Кто знает, может, я нарушил там несколько требований или санитарных норм, но без вас никогда не смогу этого осознать?              — Я бы с радостью воспользовался вашим предложением, Годжо-сан, — со слащавой вежливостью отозвался тот, — но, к сожалению, времени у меня не так много. А ещё надо осмотреть учебные кабинеты и стадион для тренировок.              — Тяжёлая у вас работа, — притворно посочувствовал Сатору, послушно шагая за ними. – Не то, что тварей убивать.              Зенин ничего не ответил, смерив Сатору холодным взглядом, а вот директор тихо на него шикнул.              Осмотр кабинетов оказался крайне утомительным. Зенин важно расхаживал из помещения в помещение, делая короткие замечания: то «света мало», то «расстояние маловато», но было видно, что такая необходимость ему тоже быстро надоела. Хотя Сатору готов был поклясться, что этот «хитрожопый», как назвал его Яга, дурак даже начал испытывать особое удовольствие от того, что своими медлительностью и придирчивостью выводил из себя Годжо, вынужденного следовать за ними. На это и рассчитывал Масамичи? Старый коварный бес.              Когда осмотр здесь завершился, директор предложил пройти к стадиону.              Там стало уже повеселее.              Студенты проводили спарринги, кто с тренировочным оружием, кто врукопашную. Там же находился Нанами, который из-за ещё заживающих ран просто наблюдал за процессом и делал короткие замечания. Практическую часть вёл Гето, и Сатору не мог отказать себе в удовольствии задержать на нём взгляд чуть дольше, чем на остальных.              Сугуру был красив, как языческий бог. Так, кажется, когда-то говорила Иэйри?              В лёгких спортивных хакама, в футболке, акцентирующей внимание на его красивых, словно слепленных из камня руках, на одной из которых красовался хвост дракона, с полураспущенными волосами. Он что-то показывал Маки-тян, какой-то удар локтем, и девочка, прилежно повторяя, справлялась с этим на ура. Фушигуро с другим учеником неподалеку отрабатывали приёмы, но всё внимание Сатору сосредоточилось на Сугуру, словно его зрение из всеобъемлющего внезапно стало туннельным, всё вокруг смазалось, и лишь в центре виднелся один человек, безраздельно завладевший фокусом.              Вот, показав Маки-тян правильное положение руки, Гето поднял голову, окинул любопытным и сдержанным взглядом прибывшую группу и отдельных зрителей на стадионе, а потом, заметив Сатору, задержался на нём взглядом неприлично дольше, чем нужно, – а сообразив, тут же отвернулся и сделал вид, что очень занят.              Годжо расплылся в довольной ухмылке, не мог сдержаться, но потом вспомнил, что ещё пару часов назад был готов пришить уголки рта нитками, лишь бы не вызвать подозрений – и слегка приуныл. Подавив желание счастливо улыбаться, он просто стоял вразвалочку, засунув руки в карманы брюк, и глядел на тренировку, пока Масамичи выполнял свою роль: ублажал сладкими речами Зенина, а тот, кивая, выполнял свою: делал вид, что ему это все крайне интересно и он действительно обеспокоен делами токийского подразделения, а не просто пришёл, чтоб указать директору его место и поважничать самому.              В какой-то момент голова Годжо снова повернулась в сторону напарника. Хорошо хоть, что нельзя было отследить его взгляд, спрятанный под повязкой, так что Сатору мог без зазрения совести и с самым серьёзным видом притворяться, что смотрит не только на одного человека, а на всю группу в целом. Чтобы хоть иногда отвлекаться, он разглядел директора Гакугандзи и Утахиме, прогуливающихся внизу и о чём-то тихо шепчущихся. А потом наконец заметил и Сёко, выбравшуюся в свой обеденный перерыв из мрачных подземелий с синими лампами. Она подставила бледное лицо солнцу и делала то, что делала всегда – пыхтела сигаретой, создавая впечатление, что разомлела от отдыха.              Но Годжо понял, что она внимательно за ним наблюдала. На её губах лежала еле уловимая лукавая улыбка, показавшаяся Сатору даже раздражающей. Конечно, Сёко уже законспектировала в уме все их «переглядки» с Гето, и теперь наслаждалась тем, какая она молодец, что однажды пнула одного под зад, чтоб он пнул другого, и явно считала это своей маленькой победой. Годжо готов был ей до гробовой доски или – в случае с Иэйри – до моргового стола отвешивать благодарности за её поразительное умение читать людей «по комку в горле».              — …Физические тренировки, конечно, важны, директор, — услышал Годжо голос Зенина. – Но их количество за последние годы, судя по отчётам, увеличены в три раза. А вот теоретическая часть уменьшена. Думаете, это целесообразно? Разве острый ум не должен повелевать натренированным телом?              — Всё верно, Зенин-сан, — согласился Яга. – Хорошие слова. Но к сожалению, в реальности, чтобы наточить острый ум, что поможет выбраться из западни тварей, нужны годы. Большинство охотников, потративших множество часов за чтением, не прожили и свой первый год охоты, банально из-за нехватки физических сил и натренированности рефлексов. Поэтому я и решил сократить теоретическую часть студентам, особенно первых двух курсов.              — Но и финансирование в связи с этим увеличилось, — пожал плечами Наоя, созерцая всё вокруг так величественно, словно уже планировал мысленно, что и где поменять. – А Совет просил сокращать расходы по мере возможности. Вы же закупали всевозможное оружие, как охотничье, так и учебное, как и обновляли оборудование для тренировок, без оглядки на выделенный бюджет.              — Что поделать, — выдохнул Масамичи с театральной сокрушенностью. – Ученики допускают ошибки и ломают множество вещей.              — Вам нужно сократить расходы, — безапелляционно заявил Наоя. – На треть как минимум. Иначе пострадают жалования ваших охотников.              — Не трогайте моих охотников… — с лёгкой угрозой протянул Масамичи.              Сатору, наблюдающий за тренировкой – хотя ладно, наблюдающий за Гето – лишь вполуха слушал этот разговор. Он заметил не без крайнего удовольствия, которое не мог выразить улыбкой, но в груди всё теплело и трепетало, что Сугуру, несмотря на свои сосредоточенность и разыгрываемую отстранённость, то и дело стрелял по нему глазами: быстро, спешно, жадно. Тоже маскировал эти взгляды под безразличное осматривание окружающих, но Сатору кожей ощущал, что они предназначались ему. Внутри сладко потянуло, словно по его венам не кровь растекалась, а сахарный сироп.              Краем уха он уловил, что голос Масамичи стал чуть громче, злее, но всё же в допустимой интонации.              — … Если вы урежете жалование охотникам, кто вообще согласится заниматься столь опасной работой?              — У них нет права выбора, — запальчиво хмыкнул Зенин. – Они по закону обязаны охотиться и защищать мирных граждан.              — Но никто не заставит человека рисковать своей жизнью без соответствующей мотивации.              — Хотите сказать, что ваши охотники делают свою работу лишь из-за денег?              — Я хочу сказать, что мои охотники – тоже люди, и хотят жить достойно, — настаивал Масамичи, уже сжав кулаки от хорошо сдерживаемого бешенства. – Век охотника короток. И каждый хочет насладиться жизнью. Что вы будете делать, Зенин-сан, если в вашу райскую деревню придут твари, а мои охотники окажутся слишком немотивированными, чтобы бежать к вам на помощь по первому зову?              На лице Наои промелькнули два разных чувства, которые уловил направленный и снова расширенный взгляд Сатору: презрение и страх одновременно, причём второе появилось на пару мгновений и тут же было подавлено. Сердцебиение Зенина участилось, как будто он резко заволновался и теперь пытался тщательно это скрыть. С чего бы? Почему он испытал страх, когда зашла речь о его деревне? Связано ли это с тем, что там был пару раз замечен Сукуна? Что он скрывает?              Зенин явно занервничал, услышав про свою «райскую» деревню, но если Масамичи рассчитывал, что Сатору сможет уловить и мысли этого фанатика, то явно забыл, что такой способностью Годжо не обладал. А она бы здорово пригодилась! Хотя бы для того, чтобы прочитать мысли Гето и понять, о чём он думал в тот момент, когда бросал в его сторону такой короткий и одновременно невозможно долгий взгляд? Да ладно, чего мелочиться, только ради этого Сатору хотел бы уметь читать мысли!              Он вернул себя в реальность, снова «прощупав» состояние Зенина. Потянулся к нему внутренним взором, ощущая, как его мозг медленно погружает его в серую монохромную палитру, открывая взору различные, многообразные сгустки проклятой энергии, и один из сгустков впереди принадлежал Зенину…              Внезапно перед Сатору угрожающе навис амбал — помощник Зенина. Где его только откопали? Он был даже выше Годжо на пару сантиметров, тело невозможно накаченное и раздутое, словно его искусственно накачали воздухом, а горилообразная физиономия, и раньше то не блещущая приятностью, и вовсе превратилась в угрожающую гримасу.              Самое любопытное даже не это. А то, что, когда амбал преградил взгляду «шести глаз» путь к Зенину, Сатору испытал странное чувство. Будто кто-то топором резко обрубил нити проклятой энергии, что осторожно и незаметно протянулись в сторону Наои. Но, очевидно, не настолько незаметно, как хотел Сатору, а этот амбал – не просто телохранитель и помощник. Он что, тоже искажённый?              — Прекрати, — пробасил он тихо с ужасным акцентом.              Сатору расплылся в насмешке, но всё же прекратил использование своего зрения. Амбал надвигался вперёд, заставляя Годжо чуть отклоняться назад, и такой напор можно было бы посчитать даже забавным, если б не начал раздражать. Сатору постоянно вторгался в личное пространство других людей, прекрасно зная, как это многим не нравилось – а вот теперь на своей шкуре испытал нечто подобное.              — А если нет, то что? – проговорил он негромко, понимая, что, несмотря на всю физическую силу, этому человеку и пяти минут не продержаться против него, если начнётся драка. Но Масамичи явно не будет доволен, если Годжо позволит себя втянуть в это.              — Размажу, — не придумал тот ничего умнее, и его огромный кулак резко схватил Годжо за ворот и чуть дёрнул.              — Дзиничи! – раздался окрик Наои. – С ума сошёл?              Годжо, демонстрируя, что не собирается вступать в конфликт, слегка приподнял полусогнутые руки по бокам.              — Успокойте своего родственника, Зенин-сан, — потребовал Яга.              Тренировки тут же прекратились. Все снизу уставились на происходящее и напряглись. Атмосфера сразу сгустилась.              — Этот… шестиглазый выродок, Наоя, открывал зрение, чтобы считать тебя, — прогнусавил Дзиничи, из чьего рта так отвратительно пахнуло, что Сатору скривился.              — Я всегда так делаю, идиот, — проговорил он спокойно. – Иногда это вообще происходит неосознанно. Отпусти, иначе сломаю руку.              — Хе, — усмехнулся тот довольно, но прошло ещё целых три секунды, прежде чем кулак всё-таки разжался. Сатору, быстро одёрнув задранную наверх куртку, заметил, как все вокруг напряжённо на них уставились. Гето, чьи тёмные глаза сощурились до тонких еле заметных лезвий, неотрывно наблюдал за происходящим, как будто готовый в любую минуту сорваться и броситься на спасение беззащитного Годжо Сатору.              Как же это приятно сознавать! Пусть Сатору мог и сам справиться, осознание того, что есть кто-то, кто готов броситься на его защиту, прошлось внутри вихрем приятного тепла.              — Прошу простить моего родственника, — подошёл чуть ближе Наоя и похлопал по плечу амбала. – Он иногда довольно апатичен, а иногда – крайне вспыльчив, причём часто некстати. Глава клана назначил его мне в помощники, но к этой должности он ещё не привык.              — Вы уж разъясните ему, что хватать охотника Годжо – себе дороже, — хмыкнул Яга. – Он может и пострадать. Я имею в виду вашего помощника, конечно.              — А вы так уверены в своём протеже, директор? – ухмыльнулся Наоя.              — Да я его одной левой размажу, — пробурчал Дзиничи. – Пошли, белобрысый! Поговорим внизу на языке кулаков.              — Не думаю, что у Зенин-сана есть время для таких развлечений, — встрял Яга.              — Почему нет? – вдруг деланно удивился тот. – А помните, глубокоуважаемый Годжо-сан, что вы мне сказали как-то? Что «мои фанатики только аплодировать чужим смертям умеют»? Готовы сейчас это проверить на собственной шкуре? Я слышал, спарринги у вас – обычное дело.              — Да, дело-то обычное, но они не для того, чтобы выяснять отношения, — попытался уладить Масамичи, но Зенин явно хотел сегодня увидеть весёлое зрелище.              — Почему нет? А как же отвечать за свои слова?..              — Боишься, белобрысый? – усмехнулся амбал, уперев руки в боки. – Кишка тонка?              — Ха, забавно, — сдержанно выдохнул Сатору. В любой другой день он был бы рад возможности начистить физиономию одному из «звезданутых» Зенина, тем более что тот явно сам напрашивался, но сегодня Масамичи просил его вести себя тихо и молчаливо. Сатору вообще не понял, как эти неприятности сами нашли его и схватили за ворот. Не успел он даже подумать, что же ответить, как услышал:              — Я́ принимаю твой вызов, — вдруг раздался мягкий, но решительный голос, и Сатору с удивлением увидел, как неподалеку по ступеням поднимается Гето, медленно, но угрожающе переставляя ноги. – Ты явно из тех, кто любит махать кулаками. Зачем тебе это делать с тем, кому я однажды уже набил физиономию? Выбери сильнейшего.              — Чо, неужели набил?              — Точно, — кивнул Сугуру с холодным смешком. Глаза-лезвия прошлись по Годжо, на миг потеплев, а потом снова принялись прорезать полосы на амбале. Тот, сжав кулаки, начал воинственно спускаться вниз:              — Пошли! Сейчас я сделаю из тебя котлету!              — Отлично, — улыбнулся Зенин, с наслаждением усаживаясь и готовясь к любопытному зрелищу. – Пусть и не Годжо, его оставим на сладкое, так тоже сойдет. Директор?..              Масамичи был вынужден согласиться и присел рядом.              — Без крови! – велел он.              Гето кивнул, уже готовый спуститься, но Сатору вдруг схватил его за руку. Слишком нежно, слишком интимно, слишком рискованно! Гето слегка вздрогнул, а Сатору сам не понял, зачем поддался этому порыву – а сообразив, что сделал, тут же отпустил и переплёл руки на груди, якобы выражая недовольство.              — Ну и зачем? – очень тихо спросил он, чтоб услышал только Сугуру. – Я б и сам справился.              — Знаю, — так же тихо ответил тот, улыбнувшись лишь уголками рта. – Не хочу, чтоб твоей красивой физиономии снова досталось.              — И теперь достанется твоей? – кисло протянул Годжо. Вот чего он точно не хотел, чтобы чьи-то грязные кулаки оставили синяки на прекрасном лице Сугуру. – Он крупный. И сильный.              — А еще неловкий и тупой, — пожал тот плечами. А потом добавил уже нарочито громко: – Не бубни, Годжо, я справлюсь. С тобой же справился.              С этими словами он стал спускаться вниз, а Сатору сглотнул отчего-то появившийся комок в горле. Ему так хотелось сжать Гето в своих руках, оградить его от малейшей опасности, окутать заботой и любовью, он готов был убить любого, кто посягнёт на его безопасность – и это напугало.              Он молча наблюдал, как Сугуру, спустившись и принявшись разминаться, попросил учеников уйти с площадки и теперь, выполняя простейшие упражнения, чтобы согреть суставы, внимательно оценивал противника. А тот, и не думая что-то разминать, просто крепко ударял кулаком о ладонь, производя звуки устрашающих шлепков и как будто пытаясь напугать тонкого по сравнению с ним соперника.              Сугуру не поддался этому устрашению, и Сатору всё же не смог сдержать довольную ухмылку.              В этот момент его внезапно прошибло непонятным беспокойством. Он осторожно повернул голову вправо – и наткнулся на хитрый, подозрительный и одновременно насмешливый взгляд Зенина. Тот смотрел так… как будто что-то заподозрил. Или нет? Наоя сразу же отвернулся, увлечённый начавшимся зрелищем внизу, а Сатору, всё ещё ощущая волнение, быстро уселся неподалеку, пытаясь побороть собственные растерянность и… удушающий страх?              Что, если за всей своей самоуверенностью он даже не заметил, как считывали его?.. При этом Наоя не использовал ни проклятой энергии, ни способности шести глаз, а просто слишком хорошо умел читать по лицам и жестам, так как давно играл во все эти игры? Зенин был хорошим политиком – а значит, умел читать между строк. Или Годжо это просто себе только что надумал?              Неужели теперь каждый раз придётся задавать себе эти вопросы? Сомневаться, прокручивать в голове, стараться контролировать каждое слово и движение? Это то, чего опасался Сугуру? Того, что Сатору не умел сдерживаться и всегда действовал слишком эмоционально?              Но что ещё странно. Когда Сатору всерьёз нервничал, его зрение становилось хаотичным, меньше поддавалось контролю, и вот сейчас, раскрывшись, оно снова уловило сердцебиение Сугуру внизу, увидело его багровый, пульсирующий сгусток, тот словно сжался в ожидании схватки, а рядом – темно-синий его соперника, в окружении таких же вибрирующих сгустков. Энергия Масамичи, Нанами, Сёко, Фушигуро – все они были знакомы. Но один из сгустков, чуть ближе… был совершенно неизвестным и отливал отчего-то странным, фиолетовым оттенком, таким, который Сатору – он был готов в этом поклясться – уже где-то видел…              — Милый, я присяду! — вдруг кто-то проворковал рядом, и через секунду рядом упала Сёко, на удивление, без сигареты, а Сатору снова вернулся в разноцветную обыденную реальность.              Годжо был так обескуражен тем взглядом Зенина, что даже ничего не ответил. Не нашёлся. Ему стало по-настоящему неуютно, как будто он только что допустил ошибку. Поэтому он старался как можно меньше сейчас смотреть на то, что происходило внизу. А внизу, на площадке, уже начался спарринг, и Сугуру, кажется, довольно ловко уходил от ужасно прямолинейных и топорных атак напыщенного Дзиничи.              — Расслабься, — прошептала Сёко, вдруг отчего-то положив ему на плечо свою голову. – Он всё ещё наблюдает.              Сатору сглотнул.              — Я накосячил? – только и смог спросить он.              — Немного. Но никто и не заметил, однако Зенин – особый случай, — ответила она, вдруг прильнув к нему ещё ближе, а потом даже доверчиво положив подбородок ему на плечо. – Он очень придирчив, а ещё хочет раздавить тебя, Годжо. Так что хватит быть влюблённым идиотом, веди себя сдержаннее.              — Сам не понял, как так вышло.              Какое-то время они сидели молча, в то время как сбоку невдалеке слышался ничего не значащий разговор Зенина с директором, а снизу – горел, хотя нет – вяло тёк довольно непритязательный бой. Непритязательный, потому что ничего выдающегося показать амбал не мог, только с раздражением и гневом нападал, размахивая кулаками, а Гето, почти лениво, но грациозно и изящно, словно пантера, уходил от атак, блокировал, увиливал, а потом – когда подворачивался удобный момент, наносил свои удары, почти даже смешки. То в щёку, то в лоб – Дзиничи хоть бы что, но, похоже, Сугуру с ним просто игрался.              — Ох, Сатору, — невозможно томно и преувеличено громко протянула Иэйри, обняв его за талию, отчего Годжо едва не подскочил, как ужаленный. Ошалело повернул голову, ощутив такую неловкость, что тут же покраснел. – Почему ты ушёл вчера так рано? Я думала, останешься до утра!              — Чего?.. – не понял он, как в этот момент Сёко потянулась к его лицу и внезапно – он едва не дёрнулся от неожиданности и не сбежал – принялась целовать его в губы.              Сказать, что он был шокирован – это лишь малая доля того, что он испытал. Сёко обхватила его лицо мягкими ладонями, и её пахнущие сигаретами губы так смачно и почти нежно целовали его, что Сатору попросту растерялся. Он не мог утверждать, что этот поцелуй был ему противен, но и того, что он что-то почувствовал, кроме шока и смущения, тоже не было.              Оторвавшись от его губ, Сёко доверчиво положила ему голову на плечо и переплела их руки, игнорируя поражённые взгляды окружающих, заметивших её манёвр. Среди них Сатору увидел и заинтересованный взгляд Зенина, кому это представление и предназначалось. Масамичи непонимающе округлил глаза, но никак не прокомментировал. Остальные тактично отвернулись, смущённые и на мгновение отвлечённые от боя внизу.              Но вот как гром среди ясного неба раздался хруст. А вслед за этим – очень громкий крик боли.              Директор тут же подскочил на ноги.              — Гето!! Какого чёрта?!              Сатору, до этого потерявший внимание и совершенно дезориентированный странным поведением Сёко, о причине которого он всё-таки догадался, посмотрел вниз и увидел, как амбал Дзиничи распростёрся на земле и одной рукой удерживает вторую. А вторая… была сломана, отчего неестественно вывернулась на локтевом участке. При этом лицо Дзиничи исказила гримаса ужаса и боли, а Гето, стоявший рядом и тяжело дышавший, сильно, со всей мочи сжимал кулаки, словно очень, очень старался утихомирить бушующую в нём ярость.              Непроизвольно зрение Сатору вновь расширилось почти до максимума, время словно замерло, всё вокруг утонуло в монохромной серости и постоянно вибрирующем шуме. Он отдалённо сознавал, что директор быстро спускается вниз: вместо него силуэт с просвечивающими органами, стремительно несущейся кровью и сгустком проклятой энергии пронёсся вниз, а к раненому подбежала Утахиме – такой же силуэт с прозрачными внутренностями. Ученики в стороне испуганно замерли, а Нанами бросился оказывать первую помощь. Но всё это было неважно и словно зависло в пустоте – в то время как сгусток тёмно-багровой, полной ярости и затаённого гнева, проклятой энергии, вспыхнувший внутри Гето и разраставшийся, словно его оплетала кровавая паутина, запульсировал, завибрировал и почти что ожил, как будто сердце из плоти и крови внезапно вспыхнуло огнём.              — Зачем… — прошептал Сатору и хотел было вскочить, побежать вниз и… он даже не знал, что дальше. Очень хотелось обнять Сугуру, прижать его к себе и успокоить. Но Сёко, держащая его за руку, вдруг одёрнула его, мешая тут же совершить эту глупость.              — Не сейчас, — выдохнула она очень тихо. – Ой-ой, кажется, натворила я бед… Сиди тихо.              — Но…              — Тихо, Зенин смотрит.              И вправду: Наоя, совершенно не смущённый тем, что его родственнику и помощнику сломали руку, улыбался во весь рот, бросая довольные взгляды то вниз, то на Годжо, явно получая удовольствие от развернувшейся внизу сцены.              А смотреть было на что.              Дзиничи орал так, словно ему оторвали всю нижнюю часть тела. Несмотря на то, что боль от перелома, конечно, была ужасной, стерпеть он её в принципе бы мог, учитывая его комплекцию и недавнюю заносчивость. Но внезапно этот большой и угрожающий человек превратился почти что в хнычущего ребенка, когда его окружили все, кто был внизу: Нанами пытался прощупать перелом, чтобы правильно наложить временную шину, директор успокаивал его и кричал благим матом, ученики забились в угол, наблюдая за нервными взрослыми, Утахиме побежала вызывать врачей, а потом вспомнила, что один врач, Сёко, уже присутствует, нашла её взглядом и стала отчаянно звать её вниз.              Переживали все, кроме Гето Сугуру. Он стоял поодаль, уже разжав кулаки и усмирив вспыхнувшую ярость. И не смотрел больше в сторону Сатору.              — Какого чёрта, Гето?! – не унимался Масамичи. – Я же сказал: без крови!              Какое-то время Сугуру почти безразлично глядел на раненого, а потом пожал плечами.              — Так крови-то и нет, — заметил он буднично, указав пальцем. И вправду: крови не было, перелом был закрытым.              — Пшёл вон!! – сильно рассердился Яга, и Гето, развернувшись, зашагал в раздевалку.              Сёко тут же встала.              — Пора и мне осмотреть перелом, — устало выдохнула она. – А ты… иди, куда хотел. Не хватало, чтоб ещё что-то случилось. Увидимся позже, милый.              Она поцеловала его в щёку, продолжая играть внезапно взятую на себя роль перед Зенином, а потом принялась спускаться.              — У вас всегда так интересно? – вдруг раздался вопрос Наои, с интересом наблюдающего за происходящим.              — Не всегда, — выдавил Годжо.              Ему очень хотелось встать и быстрее уйти в раздевалку, чтобы найти Сугуру. Теперь, когда он сотворил такое, Сатору опасался, что отношение к его напарнику может измениться. Этот спарринг значительно отличался от того, что произошёл между ними. Тогда Сугуру тоже вышел из себя, потому что был ошеломлён и расстроен, смущён тем, что Сатору так открыто выказал ему свои истинные чувства. Но сейчас… это была настоящая, холодная ярость. Ярость, Сатору ещё не знакомая. Поэтому ему было важно сейчас увидеть человека, к которому он так прикипел и в которого влюбился, чтобы понять, что же произошло.              — А твой друг всегда такой рассерженный? Он сломал моему помощнику руку.              — Не всегда, — повторил Годжо машинально.              — А… давно вы встречаетесь? – ухмыльнулся Зенин.              — Не так давно, — проговорил Сатору, а потом всё же поднялся, и тут понял, что прозвучавший вопрос был несколько странным, и ответ – уж тем более. Поэтому уточнил: – Мы с Сёко были друзьями, пока не поняли, что нравимся друг другу… Мне нужно идти.              Быстрым шагом он принялся спускаться вниз, но не к раненому, а сразу же направился в сторону раздевалок, где исчез Гето.              Чужой, подозрительный взгляд жёг ему спину, но Сатору было сейчас плевать. Он чувствовал, что сегодня действительно сделал то, чего боялся больше остального в последние дни.              Накосячил.