Искажённые

In the grace of your love I writhe in pain

      Руки до сих пор дрожали.              Мелкая нервная дрожь охватила их, и Сугуру упрямо сжал кулаки, чтобы усмирить её. Ярость внутри постепенно развеивалась, но чем сильнее он пытался прогнать её, тем неохотнее она растворялась и медленнее получалось.              «Я схожу с ума».              Он полагал, что уже научился контролировать эту ярость внутри. Она зарождалась постепенно, год за годом. В тот самый день, когда он много лет назад впервые понял, что путь охотника, которому он всегда следовал, стал ужасно размыт и бессмысленен – уже тогда ярость внутри была. Она копилась, токсичным ядом капая, капля за каплей, на некогда зелёную и цветущую энтузиазмом почву в саду его разума, всё больше познающего мир вокруг. Капли, попадая на листья прежней веры, разъедали их, просачивались в почву, достигали корней и медленно отравляли. День за днём, месяц за месяцем, год за годом – всё происходило постепенно, иногда даже не заметно, но корни, из каких некогда состоял Гето Сугуру, те корни, что взрастили в нём с детства его идеалы и подпитывались ранее чужими принципами, неумолимо засыхали.              Год назад, когда случилась эта неприятная история с его напарником, вместо капель на сад полился токсичный ливень – и Сугуру еле удалось сберечь то немногое, что оставалось. Потом он старательно за всем ухаживал, пытаясь спасти прежнего себя, и, вроде, это ему удалось. Сад снова зацвёл, не так как раньше, но хотя бы не умирал на совсем. Чудилось, ему удалось усмирить эту ярость.              Но вот в жизни появился он. Годжо Сатору. Все попытки не влюбиться провалились. Держаться на расстоянии – тоже. Он позволил себе с головой окунуться в пучину того, что считалось грехом, и теперь ярость нашла себе новый источник для подпитки. Это была уже не бессмысленность пути, не чувство вины, как год назад. А банальная, тупая, отравляющая ревность.              «Какой же я глупец!»              Все эти дни после того, как он сдался под напором чувств, приходилось прикладывать воистину титанические усилия, чтобы не позволять себе проявлять ни единого намёка на то, как всё изменилось. Этого требовали не только внутреннее чувство самосохранения, диктующее осторожность, но и появившийся парализующий страх за судьбу Сатору.              Он был совершенно невыносим. Привык брать то, что ему нужно, всё и сразу. Безумный сначала на охоте, а теперь и во внезапно охвативших его чувствах. Не умел быть терпеливым, осторожным, продуманным. Это его качество настолько же очаровывало, насколько и пугало. Гето было плевать, что случится с ним и какие последствия этой «греховной» связи выльются на него, словно ушат с помоями – но не плевать, как это отразится на Сатору.              Поэтому приходилось прилагать вдвое больше усилий, чтобы сдерживать себя, да ещё и этого безумца. Сдерживать – и в то же время тоскливо жаждать каждую минуту его прикосновений. Ловить взгляды, якобы отстранённые слова, о поцелуях уже и говорить не приходилось.              Всё это болезненно натягивало нервы, как струны. Одна из струн лопнула с противным писком по самой примитивной причине, и ещё неделю назад Сугуру посмеялся бы над этим и сказал, что это невозможно. Сначала кто-то посягнул на безопасность Годжо, однако удалось умело решить этот вопрос. Но когда он увидел во время поединка, что Сёко-сан покусилась на то, что он так жаждал все эти дни и что стремился считать своим – что-то щёлкнуло внутри. На остатки сада благоразумия брызнула серная кислота ревности.              Он сам не понял, как под влиянием этой ярости на мгновение забылся и закончил манёвр уклонения мощной контратакой, сломав взаправду кость соперника. Пусть тот и был чрезвычайно глуп и неприятен ему лично, но подобное не должно было случиться!              «Идиот. Болван. Кретин», — это уже предназначалось совсем не Годжо, а ему самому. Потому что Сатору, в отличие от него, действовал вполне логично.              Сперва ревность ослепила настолько, что Гето по-глупому набедокурил. Потом насильно заставил себя поразмышлять. И всё же пришёл к выводу, что Сёко-сан сделала это намеренно – это пусть и принесло какое-то облегчение, но ненамного. Изнутри распирало от несправедливости, злости и ярости.              Почему то, что испытывает он, считается грехом? Ведь если бы он был не мужчиной, а женщиной, то, испытывая абсолютно идентичное – все намеки на грех казались бы окружающим просто милым проявлением влюблённости?              Гето стянул потную футболку и надел запасную. Быстро переоделся в брюки охотника, стянул растрепавшиеся волосы на затылке, решив, что дома приведёт себя в порядок.               Он испытывал ещё и большую едкую досаду на то, что теперь на него не будут смотреть, как прежде. Отныне будут глядеть с опаской, а он совсем не хотел производить такое впечатление. Ему нравилось, когда его любили и уважали, не боялись. Однако для того, чтобы производить такое благоприятное впечатление, приходилось притворяться, тщательно скрывать эту свою ярость и истинные чувства.              Он услышал шум снаружи раздевалки, и уже по шагам понял, кто приближается.              Годжо открыл дверь и опёрся плечом о косяк, засунув одну руку в карман. Второй же потянулся к повязке и приподнял её на лоб, обнажая глаза. Этот жест доверия прошёлся по нутру Сугуру мягким и тёплым откликом, но отозвался ещё и тупой болью где-то в груди. Голубые глаза глядели с пониманием и нежностью, без малейшей тени осуждения.              — Успокоился? – спросил Годжо, не подходя ближе. Всё-таки слова, произнесённые утром о виселице, очень его отрезвили. Сугуру прекрасно сознавал, как тот, пытаясь обуздать свою пылающую, взбудораженную чувствами натуру, прилагает усилия, чтобы вновь стать холодным и отстранённым.              Чувство вины вновь кольнуло где-то внутри, из-за того, что всё же не стоило вовлекать в этот водоворот греховной страсти Годжо. Тому тоже приходилось неимоверно трудно, у него совсем не было опыта в сокрытии от других собственной червоточины. Да он и понятия не имел раньше о ней, в то время как Сугуру вынужден был скрывать её всю свою жизнь.              — Немного, — кивнул он уже более уравновешенно, криво усмехнувшись и пока не задерживаясь взглядом на глазах Годжо. Он не хотел, чтобы тот понял, как ярость внутри ещё вспыхивала упрямыми искрами, хотя её угли постепенно потухали. Не хотел, чтобы Годжо увидел этот его изъян. – Теперь меня не будут считать таким уж хорошим парнем.              — Да всем плевать на этого засранца, он сам напросился, — пожал плечами Сатору, но Гето был слишком умён, чтобы купиться на эту беззаботность.              — Спасибо, конечно, но я не дурак и всё понимаю, — хмыкнул он, вставая и натягивая куртку. – Я вышел из себя. Переборщил. И очень напугал учеников.              — Они крепкие, — не сдавался Годжо в попытке приободрить его. Это настолько тронуло Гето, что он стиснул челюсти, дабы не поддаться чувствам, уже иного рода, снова.              Сохранять хладнокровие в присутствии этого человека становилось всё труднее, не помогали уже никакие техники и уговоры. Если раньше до скрежета зубов и хруста в кулаках хотелось простого – врезать, убрав его ухмылку с лица, то сейчас… хотелось совсем другого, не только сжать в объятиях. Но и настолько грязного и развратного, что Гето отпугивал эти фантазии, шикая на них, как на диких котов, привлечённых сладким мартовских запахом. От шиканья они временно отпрыгивали назад, но тут же мягкими лапками обступали его со всех сторон, проявляя крайнюю настойчивость, тем более сейчас, когда запретная сладость была уже один раз испробована.               «Слабак».              — Могу спросить? – протянул Годжо с лёгкой довольной ухмылкой.              — Надо же, — улыбнулся Сугуру. – А не так давно ты смеялся надо мной, когда я задавал этот вопрос перед тем, как спросить у тебя. Что же случилось?              — Как я уже говорил утром: ты случился, — не смутился Годжо, признавая этот подкол и собственные внутренние изменения. – У других я просто в лоб спрашиваю. У тебя же запрашиваю разрешения. Это ли не признак моих особенных чувств?              — Тогда валяй, — Сугуру почувствовал, как от короткого диалога последние угли ярости совсем потухли, превратившись в чёрно-серые головешки.              «Как ему это удалось?»              — Ты вышел из себя из-за того, что сделала Сёко? Или просто решил сломать этому парню руку?              Гето, застегнув куртку, отвернулся и потянулся к сумке, чтобы закинуть в неё вещи, а если уж честно – скрыть смущение. Ему внезапно стало неловко.              — А сам как думаешь?              Годжо какое-то время молчал за спиной. Потом раздался его намеренно тихий голос:              — Ты ведь понимаешь, зачем она это сделала. Я слегка… накосячил, схватив тебя за руку. Она таким образом дала всем понять, что мы с ней якобы встречаемся.              — Я всё понимаю, — выдохнул Сугуру. – И это отличное решение, если Сёко-сан не против играть такую странную роль. Но… — Гето всё же повернулся и слегка наклонил голову вбок, словно признавая собственную глупость, — не у тебя одного всё слишком запуталось, Сатору. Я очень выбит из колеи.              — Теперь жалеешь? – Годжо стиснул зубы, отчего по его щекам забегали желваки, а взгляд обнажённых глаз слегка потух.              «Обнажённых только для меня».              Сугуру сглотнул. Очевидно, что для Сатору было важно знать, что Гето не жалел. Или жалел – и услышать это. Возможно, он терялся в догадках и тоже винил себя за то, что не смог затормозить вовремя.              Да, Гето жалел. Но не о том, что случилось. А о том, что не сможет защитить его от возможных последствий, что увлёк в это, что поддался и не обуздал свой эгоизм. Но жалеть о том прекрасном, что между ними было, он не собирался. Надо было застолбить в мозгу Сатору мысль об этом, чтобы развеять все его сомнения, вырезать это по живому, выгравировать в закромах его разума.              — Закрой дверь, — тихо велел он, оставаясь на месте.              Глаза Годжо слегка расширились, выражая недоумение, нетерпение и жажду одновременно. Его кадык снова перекатился.              — Здесь нет замка.              — Просто закрой, я недолго, — пристально глядя на него исподлобья, сказал Гето. – И подойди.               Годжо, чья грудь задышала чаще, а уголок рта приподнялся то ли в ухмылке, то ли просто нервно, протянул руку за спину и плотно закрыл дверь. Замка на ней действительно не было, но от осознания риска, адреналин в крови обоих явно здорово закипел, взбудоражив и обострив все чувства.              Сатору не требовалось повторять, он вообще выжимал педаль газа до упора, когда ему позволяли. Вот и сейчас, едва закрыв дверь, он быстро приблизился и уже без всякого стеснения схватил Сугуру, сжав его так сильно, что тому пришлось выгнуться назад от этого напора. Своими руками, чтобы и без того сократить микроскопическое расстояние между ними, Гето обхватил его за шею и притянул к себе в жарком, желанном поцелуе, о котором грезил без перерыва все эти четыре дня.              Губы Годжо были поразительно мягкими и сладкими, а внутри рта было так горячо и влажно, что по телу Сугуру прошёлся разряд электричества, заставляя его не каменеть, а наоборот – таять. Он снова начал задыхаться от поцелуя, поскольку оба не могли сдерживать больше нетерпение, но в этот раз у Гето была совсем другая цель: не нырнуть головами в пучину страсти прямо тут, в опасности быть разоблачёнными, а застолбить наконец в голове Годжо, что теперь назад дороги нет, что он ни о чём не жалеет и что его внешняя отстранённость, лелеемая на протяжении этих дней – не более чем вынужденная мера, а всё внутри него так и горит от желания.              Вот только он сам почувствовал, что в процессе поцелуя теряет не только связные мысли, но и вообще ранее поставленную цель. Поэтому, уперев руки в грудь Годжо, мягко толкнул его к стене, припечатав спиной, и, оторвавшись от поцелуя, но не от его тела, отчего ловил собственной сильно вздымающейся грудью синхронно сильно вздымающуюся грудь Сатору, а затвердевшей плотью – плоть, потянулся к чужому уху и прошептал:              — Я ни о чем не жалею. И ни о чем не пожалею, — с прежней яростью прикусив ему мочку уха, он продолжил: — Можешь играть в эту игру с Сёко, это даже лучше. Но твои губы, Годжо, только мои. Ты это понял?              — Понял, — выдохнул тот, готовый принять сейчас любые условия.              — Сегодня, — прошептал так же томительно Сугуру, чувствуя, что пора прекращать. — В шесть. Выходи на парковку. Буду ждать тебя там.              — На хрена на парковку… — слабо прошептал тот, хмелея буквально на глазах. Одна из его рук улеглась на шею Сугуру, не позволяя ему отстранять голову, а вторая бесстыдно потянулась к его ягодицам и крепко сжала.              От этого почти властного и собственнического прикосновения Сугуру усмехнулся.              — Тогда и узнаешь, — несмотря на попытки Годжо задержать его, Гето упрямо вырвался из его объятий и отошёл, приводя себя в порядок и успокаивая взбунтовавшийся в штанах член. Потом продолжил как ни в чём ни бывало запихивать вещи в сумку и закрывать её. – Кстати, спасибо за то, что вернул предохранитель.              Гето вытащил из кармана маленький предмет и усмехнулся.              — Обманщик, — хмыкнул Годжо, проверяя карман. Там, конечно, было пусто.              Краем зрения Сугуру видел, что Сатору всё ещё у стены, тяжело дышит, пытаясь прийти в себя и перебарывая резко нахлынувшее возбуждение. Взгляд его не пропускал ни единое движение Гето, прожигая ему бок и спину. Хотелось лишь одного — продолжить то, что сам начал и сам же прервал, почти болезненно, но Сугуру, закончив с вещами, взял сумку и замер, пару раз глубоко втягивая воздух. Выходить с таким хаосом в штанах из раздевалки было бы неосмотрительно.              — Ты три дня меня избегал и трындел про «тихо и осторожно», — наконец смог насмешливо выговорить Сатору, отходя от стены и снова натягивая повязку на глаза. – К твоему сведению, это не было ни тихо, ни осторожно. Я ни хрена не понимаю.              — Виноват, — не стал отрицать Сугуру, растягиваясь в лукавой улыбке. – Но ты сам меня спровоцировал. Больше не делай так, Сатору.              — Хорошо, — кивнул он, подходя к двери, но задерживаясь для вопроса: — А зачем мне спускаться на парковку в шесть?              — Спустись и узнаешь.              — Это то, о чём я думаю?              — Я не знаю, о чём ты думаешь, — отрезал Сугуру, хитро глядя на него.              Лицо Годжо в этот момент почти что светилось. Похабная улыбка от уха до уха совсем не подходила его строгому чёрному костюму охотника и повязке на глазах.              — Ты знаешь, — уверенно заявил Сатору, — знаешь, — и, больше не обернувшись, вышел из раздевалки.              — Я полный идиот, — с раскаянием выдохнул Сугуру, переводя дыхание и закрывая лицо рукой. Но он ничего не мог поделать с тем, что все его прежние установки и правила рассыпались прахом, стоило в его жизни появится этому человеку. – Пиздец.              Другого слова по-прежнему не находилось. И найдётся ли?                     

***

             Два часа спустя, ожидая прибытия всех в учебном корпусе в одном из классов, усевшись на стуле, Сатору снова и снова проигрывал в голове недавний поцелуй. Воспоминание об этом казалось настолько сказочным, потрясающим и восхитительным, да ещё много таких слов он мог бы назвать, что до сих пор перехватывало дыхание.              Хотелось большего. Всего и сразу. Хотелось до помрачения рассудка целовать и до онемения пальцев сжимать в руках. Хотелось… Сатору часто в последние дни воображал себе то, что до этого никогда не занимало его мысли и даже казалось пусть и не омерзительным, но довольно странным. Он никогда раньше не воображал то, что в порыве страсти один мужчина может сделать с другим. Это казалось ему лишним, неинтересным, чуждым.              Кто бы знал, что он так ошибался!              Конечно, Годжо не был наивен. Он слышал о том, что происходит с мужчинами в моменты однополого секса. И раньше относился к этому совершенно безразлично, отстранённо, рассуждая – хотя не рассуждая даже, а просто мелькая мыслями: если это кому-то нравится настолько, что он готов рисковать собственной гигиеной и жизнью ради столь странных удовольствий – то вперёд. Сатору это не волновало. Как и вообще его мало что интересовало, кроме охоты. Только она будоражила кровь, заставляла ощутить себя живым.              Вот появляется Гето. И в его жизни возникает и то, что будоражит кровь куда сильнее охоты – незнакомые чувства. Страсть, тоска, вожделение – всё это сводило с ума ранее скучавший разум. И что теперь с этим делать?              От мыслей, что он конкретно хочет получить от Гето, становилось одновременно и страшно, и жарко. Он только слышал о том, как один мужчина может владеть другим, но очень плохо представлял, что для этого нужно сделать. Точнее, что сделать-то понимал, куда что пристраивается, а вот как правильно сделать, безболезненно, чисто и без вреда для двух участников – понятия не имел. Оставалось надеяться лишь на то, что Сугуру, похоже, знал куда больше него самого. Удивительно только откуда. Такую информацию ни в современных книгах, ни тем более в разрешённой Сети получить было нельзя.              Откуда же Сугуру черпал эти знания? Что, если у него уже кто-то был до этого?..              — Блять, хватит, — тихо прошептал он, шлёпнув себя по щеке, чтобы привести в чувство и сосредоточиться на том, для чего вообще затеял эту встречу.              Встреча была незапланированной, об этом он подумал уже чуть позже и не смог сообщить Сугуру лично, не до этого было, но Сатору чувствовал необходимость поделиться своими подозрениями с теми, кому мог доверять. Он старался думать только о задаче и надеялся, что при появлении Гето на его физиономии не зацветёт ничего лишнего, кроме должного напарнического профессионализма. После переполоха на стадионе Масамичи вызвал Гето к себе в кабинет и о чём-то долго с ним говорил.              Годжо даже при желании не смог бы присутствовать. Да и не должен был, нужно было соблюдать формальность их отношений, даже ту самую отстранённость. Что говорил директор? Орал? Грозил переводом? Нет, не похоже. Охотников и так мало, и лишать подразделение такого, как Гето, из-за досадной ошибки непростительно.              Несмотря на то, что нужно сохранять отстранённость и не мешать директору отчитывать своего подчинённого, Годжо ужасно переживал за напарника. Да ладно, чего мелочиться. За своего любовника. Или можно даже назвать его уже возлюбленным?              Так переживал, что даже осмелился позвонить Масамичи и высказать ему свою просьбу о встрече, зная, что Гето всё ещё в кабинете. Рассчитывал, что Яга переключится, сменит гнев на милость и отпустит Сугуру все грехи быстрее, чем запланировал.              И вот сейчас Годжо ожидал в учебном классе, поглядывая на часы и перебарывая искушение позвонить Гето и спросить, всё ли в порядке. Общение по казённым телефонам лучше бы тоже свести к минимуму, а если и разговаривать – то как можно безучастнее и только по работе. Сатору знал, что все линии прослушивались. Правительство хоть и возложило на искажённых непростую работу, выражая своё «доверие» за жизнь простых граждан, но никогда не доверяло охотникам на сто процентов. А уж после случившегося Инцидента в Сибуе – тем более.              Так что Сатору не стал звонить. Нетерпеливо постукивал по столу пальцами, ожидая прибытия.              Первым зашёл Масамичи. Выглядел он как обычно хмуро, слегка прихрамывал, так что Годжо сразу же встал с самого удобного учительского стула в помещении и указал на него. Директор молча и с благодарностью кивнул, а потом с шумом и облегчением уселся. С утра с Зенином он держался куда твёрже и увереннее, но наверняка чтоб сохранять лицо и потому, что усталость после ранений накатывала постепенно. Да и возраст всё равно сказывался. Хмурым же лицо его было особенно часто в последние недели, что тоже неудивительно: вся общественность обвинила во всех бедах токийское подразделение, а раз его возглавлял Яга – то ему приходилось ещё сложнее.              Сатору даже испытал сочувствие по отношению к приёмному отцу и сенсею, сделавшему для него так много. И чувство вины за то, что на пике таких тяжёлых времён для подразделения и в целом для Гильдии всё, о чём он мог думать и о чём думать хотел – это о своих новых чувствах.              Усевшись, Масамичи приложил руки к ногам и ране. Пока он занимался собой, позволяя проклятой энергии наполнять собственные клетки живительной силой, как проделывал это с растениями, Сатору молчал. В отличие от Сёко, которая как раз и обладала силой исцеления клеток и органов, Яга не мог исцелять ни себя, ни другие организмы. Он мог лишь наполнять их проклятой энергией, «оживляя», но длилось это недолго.              Годжо наблюдал, как в помещение стали подтягиваться и другие участники столь незапланированной встречи. Их оказалось не так уж и много. Так мало, что становилось не по себе от того, какому ограниченному кругу лиц в принципе можно доверять.              Кенто Нанами, тоже ещё отходивший от полученных в Сибуе ранений, но восстанавливающийся гораздо быстрее директора, возможно, из-за другого характера травм и более молодого возраста, вошёл в класс и сухо всех поприветствовал. Уселся за ученический стол и поправил галстук охотничьего костюма, больше похожего на офисный. Какие бы события ни происходили, Нанами всегда был верен себе и одевался так, словно собирался на бизнес встречу. Он даже вытащил из кармана ручку и блокнот, как прилежный ученик, и Сатору не смог не усмехнуться. В ответ получил лишь прищуренный, тяжёлый взгляд.              Как только зашла Сёко, помещение тут же наполнилось запахом сигарет. Вредную привычку, от которой страдали многие, кому приходилось с ней пересекаться, она не могла и не собиралась искоренять, и, зная о специфике её работы, Сатору прекрасно понимал почему. Он бы уже давно закурил, если б копался с утра до вечера в трупах и бумагах, а ещё посещал то страшное морговое помещение, где над лестницей висела лампа из фильмов ужасов.              — Ещё раз добрый день, — поприветствовала она, заходя.              — Сёко, закрой двери, — вдруг попросил Масамичи, чем слегка удивил Сатору. Иэйри послушалась, а потом последовала к столику у окна, за которым обычно сидел на лекциях Фушигуро. В свете дневного полуденного солнца её лицо показалось Годжо совсем уж белым, с фиолетовыми кругами под глазами, а халат по-прежнему сохранял синеватый оттенок, создавая впечатление, что Сёко являлась посредником между миром живых, согретых солнцем, и мёртвых, чьи тела были освещены лишь холодными синими лампами.              — Можешь говорить, Сатору, — велел Яга. – У меня ещё много дел.              — Это все? – не понял он, так как больше никто не появлялся.              — Ты просил позвать лишь тех, кому я полностью доверяю, — пожал плечами Яга. – Это ты, Кенто и Сёко.              — А что насчет Мэй Мэй? – спросил Годжо, хотя на языке крутилось совсем другое имя. Но спрашивать так сходу он не стал, решил зайти с вопроса о разведчице, хотя знал ответ наперёд.              — Мэй Мэй – хорошая охотница, но её любовь к деньгам меня смущает, — без обиняков проговорил Масамичи. – Поэтому её здесь нет.              — А что насчёт Гето? – стараясь не отсвечивать голосом беспокойство, спросил Сатору, на что Яга заворчал:              — Я отстранил его от работы на два дня после его выходки, из-за чего мне придётся писать объяснение. Не знаю, что на него нашло, но это было очень глупо.              При этих словах взгляд Сёко упал на Сатору, так как причина была ей ясна как день, но она лишь пожала плечами, давая понять: я ни при чём, хотела как лучше, получилось как всегда.              — К тому же, — продолжил Яга, — с учётом его прошлого, я посудил, что его участие не потребуется. Я не доверяю ему в полной мере.              — Зато я доверяю, — твёрдо возразил Сатору, ощущая непривычное внутреннее возмущение и стараясь всеми силами сдержать его.              Мотивы Яги были понятны, но Сатору даже и мысли не допустил, что директор скроет от Гето эту встречу. Ведь в своих чувствах к Сугуру Сатору даже как-то подзабыл, что другие по-прежнему относятся к нему слегка настороженно. Однако для Годжо всё было просто: он готов был доверить ему не только своё тело, но и жизнь. – Он не обманет это доверие.              — И всё же я решил иначе, — строго отозвался Яга.              — Я хотел, чтоб Гето тоже присутствовал. Он имеет право здесь быть.              — Сатору, — позвала Сёко, предостерегая его от дальнейшего спора. – Потом сам ему всё и расскажешь, раз уж так доверяешь. Хватит тянуть тануки за хвост и начинай говорить. Зачем ты вообще нас тут собрал? У меня кипит стопка отчётов!              — А в моём кабинете удобнее кресло, — проворчал Масамичи.              — А мне без разницы, но время, выделенное на эту незапланированную встречу, всего четверть часа, сэмпай, — деловито добавил Нанами, принявшись снимать пиджак из-за духоты. Под его рубахой, уже слегка помятой от недавних событий, отчётливо виднелась повязка на ране. – Не теряй больше моё время.              — А ещё мне говорят, что я нетерпеливый, — улыбнулся Годжо, опираясь спиной о чисто вымытую доску. – Но раз так, то начну. Позвал вас сюда, потому что опасаюсь лишних ушей в кабинете у директора. Да и здесь побольше света и директор ворчать будет чуть меньше.              — Если не перейдешь к делу, то ворчать буду втрое больше, — отозвался Масамичи.              — Хорошо, к делу, — Годжо выдержал паузу, раздумывая, правильно ли поступает. – Сегодня, когда прибыл Зенин, я кое-что увидел рядом с ним. Следы, очень слабые, проклятой энергии. Сами знаете, я такое могу видеть. Эта энергия особого, фиолетового оттенка. Раньше я её не видел.              — И? – нахмурился Нанами.              — Это энергия точно принадлежала Зенину Наоя.              — Это невозможно, — хмыкнула Сёко, закусив ручку вместо сигареты. – Он же не искажённый, у него нет аномалии. В отличие от его отца.              — Или это то, что нам сказали, — задумался Масамичи. – Вполне возможно, что Зенины не распространяются насчёт таких вещей. При их влиянии сфабриковать отчёты о проверке – дело раз плюнуть. И всё же я не понимаю, почему ты позвал нас. Только из-за этого?              — Нет, — покачал головой Сатору, вдруг ощутив острую, почти болезненную нехватку спокойного, холодного в таких вопросах разума Гето. Он быстро извлёк из кармана кусочек ткани, который нашёл и протянул Яге: — Несколько дней назад я посещал место Инцидента. Дошёл до канализационного люка, откуда, по мнению властей, в город проник Сукуна и его твари. Нашёл там это. Похоже на кусок от разорванного о́би для кимоно. Очень дорогого. Но проблема не в этом даже. А в том, что на этом куске я отчётливо видел следы той же самой энергии. Сейчас она рассеялась, но, клянусь тварями, энергия там была. Совсем мало, но я её видел всеми шестью глазами. Такая же фиолетовая. Как и у Зенина утром.              Договорив, Сатору многозначительно замолчал, давая всем самим додумать его мысль. По глазам Сёко и Яги он видел, что они пришли к нужному выводу, а вот Нанами носил в последние дни, когда особенно солнечно, очки – но именно он первым нарушил тишину:              — Хочешь сказать, что Зенин-младший как-то причастен к этому?              — Не знаю, — признался Сатору неохотно. – Я лишь нашёл этот кусочек ткани и видел энергию.              — Несмотря на то, что я тебе всецело верю, милый мой Годжо, — откликнулась Сёко, продолжая играть свою роль, — но это такое себе доказательство. Ни Совет, ни один суд его не примет. Ткань может принадлежать кому угодно, отпечатков больше не найти, да и базы данных в основном уничтожены. Образцы ДНК найти спустя столько времени не удастся, там уже побывало множество солдат, собак и дождей. Все прямые улики пропали. А твои показания… да брось, все знают, что вы не ладите. Так что их не воспримут всерьёз.              — По-твоему, я это выдумал, Иэйри? – скептично усмехнулся Сатору.              — Конечно, нет. Но тебе так скажут, если пойдёшь с этим к Совету, Сатору. Уж я-то понимаю, как работает система.              — Очень рад, что вы перешли на какой-то новый уровень отношений, — сухо проговорил Нанами, задумчиво нахмурившись. – Но Сёко-сан права. Этим ничего не доказать. Мы-то верим тебе, потому что мы тебя знаем. Но с этим нельзя идти в Совет.              — На самом деле, подобные подозрения у нас уже возникали, — хмуро проговорил Яга, разглядывая кусок оби.              — Правда? – удивился Сатору. – Когда?              — Сразу же после Инцидента. Тогда мы обсуждали, что же произошло, с Мэй Мэй, Сёко и Гето. И, кстати, именно он первый выразил подозрения, что кто-то «помог» тварям проникнуть в город. Потому что печати Тенген, наложенные на город, каким-то образом не сработали в месте проникновения. Тогда я велел ему оставить эти подозрения при себе, они звучали опасно, но всё же принял их к сведению. Сейчас ты только подтверждаешь его слова.              — Вот видите, Масамичи-сан, — довольно ухмыльнулся Сатору, словно это он получил похвалу, а не его тайному возлюбленному отвесили мифический поклон. – Гето куда умнее меня. К нему нужно чаще прислушиваться, и сейчас он смог бы сказать что-нибудь крайне разумное и дельное.              — А утром он сломал руку сопернику в обычном спарринге, — пробурчал директор, и улыбка Сатору сразу же скисла. – До сих пор не понимаю, что случилось… Но давай пока не распространять эту информацию, только мы будем знать о ней.              — Не уверен, что не скажу ему, — буркнул Сатору, не зная, как логически, не вызвав ненужных подозрений, объяснить им свою настолько глубокую степень доверия к этому человеку. Но и скрывать от Сугуру эту информацию он не собирался. – Как я уже сказал, я ему доверяю.              Масамичи задержал на нём тяжёлый взгляд из-под кустистых бровей чуть дольше, чем хотелось. Как будто пытался понять, в чём заключалась причина такого необычного расположения бывшего ученика к человеку, с которым они совсем недавно и нормально общаться не могли, ссорились и избегали друг друга.              — Я тоже верю Гето, — поддержала Сёко будничным тоном, сглаживая этот угол. Что бы он делал без Иэйри? Совершенно чудесной Иэйри! – Возможно, он что-то предложит, он толковый.              — Хорошо, — Яга наконец отвернулся и какое-то время раздумывал. – Нанами? Что скажешь ты?              — Это довольно рискованно – обращаться в Совет с такими подозрениями, — рациональный, чеканный тон Кенто как будто расставлял всё по полочкам. – Но с этим нужно работать. Риски от нашего бездействия могут быть куда выше, чем риски от нашей потенциальной ошибки, если мы обвиним невиновного человека. Как бы мне ни не нравился Зенин-младший, обвинять его без прямых доказательств не хочется.              — Вот я тоже так думаю, – кивнул Масамичи, сжав в кулаке кусочек ткани. – Так что обращаться в Совет не буду…              — Но… — хотел возразить Сатору, но не успел, так как Яга строго продолжил:              — Однако же. Я поговорю о наших подозрениях с Мастером Тенген. Она единственная, кто может воспринять эту информацию так, как следует. Она знает о твоих возможностях, Годжо, и, несмотря на то, что иногда недовольна тобой, всё равно очень тебя ценит. Я попрошу её о личной встрече, и, возможно, она захочет выслушать тебя. А ты уже изложишь ей все свои подозрения.              — Хм, мне бы вашу уверенность в том, что она воспримет эту информацию так, как следует, — скорчил лицо Сатору. – Я не доверяю никому из Совета. Мастеру Тенген – тоже.              — Ну а я знаю её дольше тебя и у меня есть хоть какая-то уверенность, что она прислушается, — возразил Яга. – Не спрашивай, на чём основана эта уверенность, и я не буду спрашивать, на чём основана твоя в отношении Гето.              — Идёт, — кивнул Сатору, признавая этот аргумент. – И что же нам делать теперь, Масамичи-сан?              — Для начала – не болтать, пока я не поговорю лично с Тенген, — велел Яга. – Пусть это остаётся между нами. В то же время наше подразделение в группе риска. Сейчас, когда план «Казе» в действии, Сукуна может вытворить что-нибудь ещё. Нельзя терять больше охотников. Нам нужно сосредоточить свои силы в Токио. Кенто, твой ученик ещё на дикой охоте?              — Имеете в виду Ино, директор?              — Да, именно его. Свяжись с ним, пусть скорее возвращается. Я свяжусь с Кусакабэ, у него тоже должны заканчиваться рейды за пределами Токио. Ещё… думаю, самое время связаться и с Оккоцу, его дикая охота затянулась. Нам нужно аккумулировать все наши силы здесь, в Токио. Боюсь, что рано или поздно придётся выступить против Сукуны, когда план Утахиме провалится. А может, он даст какой-нибудь положительный эффект – посмотрим.              — И всё же наша главная карта тут, — Иэйри, покрутив пальцами, держащими ручку на манер сигареты, указала на Сатору. – Ты уже сходился с этой умной сволочью Сукуной в Сибуе, Годжо. Думаешь, сможешь его одолеть?              — Хах, конечно, — усмехнулся Сатору. – Но не думаю, что это будет скоро. Он что-то замышляет, нутром чувствую.              — В любом случае, нам важно сначала разобраться с Зенином, — подытожил Масамичи, поднимаясь. – Как мы сможем выступить против общего врага, если внутри нашей Гильдии змеится клубок противоречий? Я как можно быстрее попробую связаться с Тенген. И сообщу тебе, Сатору. Пока все свободны.              Он направился к сёдзи, отодвинул их, но прежде чем выйти, ненадолго задержался.              — Ещё, Кенто, — мрачно проговорил он. – Больше никаких спаррингов.              — Понял вас, директор.              Масамичи, слегка хромая, вышел, направившись по своим делам. Кенто тут же поднялся и стал с ледяным спокойствием надевать пиджак и собирать блокнот, в котором не написал ни строчки. Закончив, он поправил галстук и перекатился взглядом в зеленоватых очках с Сёко на Годжо. Задумался.              — Что? – улыбнулся Сатору, прекрасно уловив его мысль. – Спросить что-то хочешь?              — Нет, — отрезал тот. – Это не моё дело.              — Да, мы встречаемся, — ответил на немой вопрос Годжо, а Сёко на него притворно шикнула.              — Меня это не касается. До встречи, — отчеканил Кенто и вышел.              Когда они остались вдвоём, Сёко поднялась и, спрятав ручку в кармане, покачала головой.              — Не переигрывай, Годжо, — произнесла она. – Мы обозначили наши новые роли. Теперь остальным это надо обдумать и обсосать сплетню, чтобы это закрепилось в подкорке – и тогда все так и будут думать. Конечно, если ты и твой красавчик не сотворите очередную тупость. Нет, серьёзно. У него что, крышу сорвало?              — Скажем так, — в досаде прикусил губу Сатору, — ему не понравилось то, что он увидел.              — Мама дорогая, — протянула на выдохе Иэйри, вдруг слишком, слишком похотливо ухмыльнувшись. – Кто бы знал, что он такой собственник? Стало быть, дела у вас идут в нужном направлении?              Она, хитро сверкнув глазами, постучала пальцем по губам.              Сатору против воли покрылся лёгким румянцем.              — Больше так не делай.              — Ха-ха, — улыбнулась она. – И не собираюсь. Ты ужасно целуешься!              — Сёко, — с укором отозвался Годжо, ощущая ужасное смущение. Обычно это он вводил других в раздражение или смущение, подпитываясь этой энергией, но чтоб его? Однако эта тема была для него настолько хрупкой, ещё даже в мыслях звучала странно, так что реагировать на неё спокойно и так же легко, как подруга, он не мог.              — Ого, Годжо снова засмущался, — тихо захихикала она, взглянув на него как-то оценивающе. – А вы, красавчики… уже? Ну, того?..              — Сёко, хватит.              — Я могу подсказать тебе или дать какие-нибудь материалы. Если не у меня, где ты вообще их достанешь, дурак?              — Ты опять за своё?              — Я забочусь о твоём здоровье, Годжо. Только поэтому. Я же выписываю тебе эти капли для глаз! Могу и тут подсобить по своим каналам.              — Нет, спасибо.              — Если передумаешь, скажи, — пожала она плечами так буднично, словно речь шла о чём-то незначительном, о том, что даже на словах не нарушает закон. Но Сёко так много времени проводила в своём маленьком холодном мире, что стала ко всему земному относиться с лёгкостью и отстранённостью. – Пойдём, выпьем кофе.              — Не откажусь, — хмыкнул Сатору, радуясь, что тема их отношений с напарником закрыта, и зашагав с подругой в сторону выхода. А, потом, не удержавшись, всё же задал вопрос негромко:              — Я что, правда так плохо целуюсь?              — Ага, — улыбнулась она. – Как будто хочешь сожрать.              — Хм, — озадачился он. – Как ты это поняла, если я даже не ответил?              — Я шучу, Годжо.              — Больше так не делай.              — Не шутить или не целовать? Хорошо-хорошо, поняла… Но всё же… — вздохнула она, закатив глаза. – Почему ему понравился ты? Мир крайне несправедлив!              Улыбка на губах Годжо растянулась так, что ему трудно было её собрать обратно.              До шести оставалась лишь пара часов.