Искажённые

             Удар. Ещё раз. Точнее.              «Сильнее».              Глухой звук следовал за каждым ударом. Снова и снова Гето бил по макиваре, почти по одному и тому же месту, выверенно, чётко – так, как когда-то его научили и как научился сам. В додзё киотского подразделения пахло древесиной, потом и ветошью. Руки уже болели, но Сугуру продолжал наносить удары, ощущая, как кулаки глухо ударяются об обёрнутый рисовой соломой тренировочный деревянный столб. Раньше, когда он только начинал, костяшки всегда кровоточили. Теперь кожа привыкла, огрубела – и Гето надеялся, что так рано или поздно произойдет и с его чувствами.              Но времени прошло ещё мало.              Сделав последний удар с разворотом, Сугуру наконец почувствовал, что выдохся. По обнажённой спине между лопаток вниз струился пот. Капли, облизывая позвоночник, тянулись вниз и впитывались в хакама, в которых он предпочитал тренироваться.              Шум в ушах от такой интенсивной тренировки наконец-то затих. Перед глазами замерцали искры усталости, голова стала тяжёлой и самое главное – пустой, и бремя физической усталости сместило груз воспоминаний, преследовавший его уже три дня. Их тяжесть казалась невероятно свежей и обременительной.              Тяжело дыша, Гето закрыл глаза, опёршись руками о макивару и прислушиваясь только к собственному дыханию. Это была блаженная тишина, почти божественная. Трое суток его преследовали воспоминания о том злосчастном дне, но хуже становилось именно ночью, когда мозг начинал снова и снова прокручивать то, что запомнили глаза, уши, нос. Глаза запомнили лужи крови, дёргающееся тело, синяки на бледной коже и совершенно беспомощные глаза. Уши – ужасные предсмертные хрипы. Нос – запах крови.              Как Сугуру ни старался, но выбросить из головы эту картину не мог. Он уже много раз видел смерти гражданских, постоянно становился свидетелем их ужасных кончин на охоте, ещё чаще – находил их разорванные пастями и разодранные когтями тела. Так почему же трагичная смерть Рико Аманай так болезненно врезалась в его память?              — Прости… — прошептал он в тишину, сглатывая слюну и ощущая себя ужасно. – Прости, прости…              Всё дело в том, что смерть её была крайне нелепа. Несправедлива. Бессмысленна. Даже если девочка была заражена, даже если прибор Сугуру был сломан, а остальные три показывали правдивый результат, даже если через пару часов она превратилась бы в мерзкую, голодную тварь — она не заслуживала не только такую долгую, мучительную смерть, но и вообще подобного к себе отношения. Перед смертью её изнасиловали – уже это было отвратительно. А потом она подверглась другой самой страшной пытке: ей дали хрупкую, зыбкую надежду на справедливость, на спасение, а потом отняли.              Сугуру не мог не чувствовать вину за это. А вина заставляла всё внутри него кипеть от ярости, настолько сильной и сокрушительной, что, казалось, она лишала его разума, ослепляла, оглушала и заставляла ощущать собственную ничтожность.              «Прости… я облажался».              На глаза стали наворачиваться слёзы, но Гето быстро избавился от них. Распрямился и снова заколотил по деревянному столбу, с удвоенной силой и уже не следуя заученной много лет назад технике, не соблюдая её, вкладывая в свои удары эту самую ярость, всю вину, что грызла его, всю боль, что не давала спать третьи сутки. Он бил так сильно, что не заметил, как у столба, хрустнув, откололся кусок.              Только тогда он остановился, снова ощутив ненадолго пустоту в мыслях и желанную боль в запястьях и костяшках. Потом услышал шаги за спиной.              — Охотник Гето? – раздался знакомый голос Утахиме Иори. Гето не стал оборачиваться, потому что сейчас вообще не желал никого видеть. Тем более Утахиме, которая олицетворяла всё, что стало для него так ненавистно за прошедшие годы бессмысленной охоты: слепое повиновение бюрократии, правилам, субординации, боязнь допустить ошибку и привнести что-то новое, некомфортное, в отлаженный, пусть и дающий сбои из-за неактуальности, но хорошо смазанный механизм.              Выдержав небольшую паузу, чтобы успокоить нервы, обуздать-таки клокочущую ярость внутри и чтобы его голос звучал ровно и спокойно, Сугуру наконец обернулся.              Утахиме в своём скромном традиционном наряде и с вечным белым бантом в волосах словно только что сошла с какой-нибудь древней гравюры времен Эдо. Несмотря на то, что в додзё была современная обстановка с тренажерами и камерой видеонаблюдения, именно у Сугуру возникло ощущение, что он в этом месте лишний, будто это он переместился во времени далеко назад, туда, где никто не хотел ничего менять, живя веками в традиционном укладе и системе.              — Что такое, Иори? – позволил он себе фамильярность намеренно, чтобы слегка сбить с неё эту бюрократическую спесь, так как она обратилась к нему уж слишком официально. А это значило, что принесла она какую-то не очень приятную весть от директора.              Утахиме попала в подразделение намного позже него, охота давалась ей из рук вон плохо, но вот, что удавалось ей отлично – так это быть незаменимой рукой директора Гакугандзи. Поэтому за несколько лет обычного преподавания и игры по правилам она смогла нарастить куда больше влияния внутри системы, чем того хотелось бы самому Гето. При этом она была средоточием всего того, что столь отчаянно ранее пытался изменить Сугуру, так и не сумев пробиться за стену равнодушной системы.              Она жеманно поджала губы, но ничего не ответила на такое бесцеремонное обращение.              — Пришла сообщить тебе кое-что, — сглотнула она, выдав этим некоторую свою нервозность. Видимо, она бы с радостью избежала подобной участи, если бы не прямое указание директора, так что Гето на мгновение стало её даже жаль. – Твой отчёт… о недавнем происшествии. Он не прошёл.              — Что? – нахмурился Сугуру. По спине пробежал холодок. Его мокрый от пота торс после интенсивной тренировки стал липким, и теперь разгорячённое тело щедро одаривал холодом сквозняк из открытого окна.              — Твой отчёт не прошёл, — повторила она, опуская взгляд вниз.              — Я это услышал, — таким же ледяным, как сквозняк, тоном произнёс Сугуру. – Старейшины отправили его на доработку? У них вопросы? Они будут проводить расследование?              — Нет, ты не понял, — она снова сглотнула. – Они вообще не получали твой отчёт.              — А запрос на внутреннее расследование? – Сугуру ощутил, как его лицо начало темнеть. Челюсти сжались, сильно сцепив зубы.              — Его не было, — Иори ненадолго подняла глаза. В них он различил стыдливое замешательство.              — Как это не было? – голос Гето стал низким и угрожающим. – Я отправил официальный запрос с отчётом сразу же в тот день. И зарегистрировал его.              — Гето-сан, — тяжело выдохнула Иори, снова пряча глаза. – Запроса нет. Я проверила бумаги и компьютеры – ничего нет. А твой отчёт был отклонён.              Эти слова прошлись против шерсти по собранности и так бережно взращиваемой в последние трое суток невозмутимости. Внутри снова завибрировала, запульсировала слегка присмиревшая из-за тренировки и усталости ярость. Но она ещё тлела, не желая превращаться в пепел, готовая, стоит только дать ей возможность, снова вспыхнуть. В ушах потихоньку, несмело, но призрачными отголосками стал пробиваться фантомный хрип Аманай.              «Так и знал».              Кулаки Гето сжались.              — Он у себя? – с еле сдерживаемой злостью процедил Сугуру, быстро натягивая на липкое тело футболку. Он хотел бы принять душ, чтобы смыть с себя не только ощущение липкости, но и нарастающего омерзения к осознанию, что его надежды на хоть какую-то справедливость не будут услышаны. Не хотел до конца принимать терзающий, хохочущий, как блеяние овцы, подленький голосок, твердивший ему такое простое: дело попросту замнут.              Сугуру отчаянно боролся с этим голосочком, раздававшимся из глубин подлой реальности, повторял про себя, что директор мог сколько угодно отклонять его предложения по поводу охоты, ссылаясь на «бюджет», но вот такое-то преступление… такую мерзость?..              — Гето, слушай, — Утахиме в противовес своей исполнительности внезапно задержала его, схватив за короткий рукав футболки. Подняв глаза, она пристально посмотрела на него и отрицательно покачала головой. – Не делай этого.              — Ты читала мой отчёт? – твёрдо спросил он.              — Я…              — Читала? – повторил он настойчиво. Она снова опустила глаза и убрала руку. Кивнула. – И после этого ты хочешь просить меня оставить всё, как есть?              — Я… не знаю, — призналась она сокрушённо, и Сугуру не стал больше задерживаться. Душевные метания Утахиме были ему безразличны. Он со своими-то разобраться не мог, поэтому быстро покинул спортивный зал и решительно зашагал в сторону кабинета директора.              Он не просто хотел открыть двери. Ярость нашёптывала ему, что сёдзи лучше выбить ногой, а потом, схватив Гакугандзи за ворот его старческой рубахи, потребовать ответов. Но Сугуру усмирил это дикое желание внутри. Несмотря на злость, он хотел бы поговорить с человеком, который был ему хоть и неприятен, однако, если правильно подобрать слова, представлялось вполне возможным достучаться до его благоразумия. Гакугандзи пусть и являлся человеком системы, пусть и прирос задним местом к своему стулу и посту, пусть и вызывал у Гето желание стряхнуть с него пыль – но покрывать преступление? Делать вид, что ничего не случилось?!              А так как диалог был бы невозможен на эмоциях, Сугуру немного усмирил злость и постучал. Только вот спокойно усесться в кресло, когда ему позволили войти, и начать конструктивный диалог всё же не получилось, так как Гето, оставшись стоять со сжатыми кулаками, вперил острый взгляд в старика напротив и сразу выдал без всякой церемониальной уважительности:              — Ты удалил мой запрос?              Гето всегда обращался вежливо к людям, когда, по его мнению, они того заслуживали. И к директору до недавних пор он всегда обращался с уважением и тактом. Но после того, как Гакугандзи отклонил его очередной запрос чуть больше полугода назад и они поругались, вследствие чего Гето был отправлен на дикую охоту – и это было явным проявлением недоброжелательности и предвзятости директора – с тех пор все последние крохи уважения к нему Сугуру растерял. Ничего не осталось, кроме тихого внутреннего презрения. Поэтому заставить себя обращаться уважительно к человеку, так завуалировано демонстрировавшему свою неприязнь, боявшемуся даже явного её проявления – было выше сил Гето Сугуру. Тем более в такой ситуации, после того, что случилось.              Возможно, старик ощущал это презрение.              — Охотник Гето, — пробурчал он, важно поправив морщинистой рукой поседевшие белые брови, отросшие настолько, что не помешало бы состричь их ножницами. – Твоя фамильярность непростительна, но я сделаю вид, что не заметил. Учитывая твоё эмоциональное состояние.              — Давай оставим эти игры до завтра, — скорчил лицо Гето. – Я предоставил тебе отчёт. Я сделал запрос на расследование преступления, совершённого в ходе ликвидации заражённого. Хоть что-то из этого ты отправил Старейшинам?              — Нет, — и не подумал скрывать Гакугандзи, и его взгляд из-под бровей стал непримиримым. – Твой отчёт я отклонил. Он был слишком эмоциональным.              — Что? – искренне удивился Сугуру. – Ты хоть читал его? Этот подонок Сигэмо изнасиловал эту девочку!              — Сигэмо это отрицает.              — Конечно, он будет это отрицать! – вспыхнул Гето, и почувствовал, как его щёки вспыхнули от возмущения и недоверия. – Поэтому-то я и направил запрос на проведение расследования!              — Его не будет, — отрезал директор. – Сейчас нашему подразделению и так приходится тяжело. Нам не хватает финансирования, у нас погибло несколько охотников, проблемы лезут из всех щелей…              — Чего? – из последних сил Сугуру старался цепляться за уже почти потерянную надежду на то, что, несмотря на неприязнь между ними, в Гакугандзи ещё осталось хоть что-то от понятия чести. – Финансирование? Проблемы? О чём ты говоришь, директор? Твой разведчик изнасиловал девушку!..              — Во-первых, это никак не доказать, потому что её тело уже утилизировано, — даже не шелохнулся седовласый остолоп.              «Утилизировано… Говорит, как о мусоре».              — Я поэтому и сделал запрос на расследование сразу же по возвращении в подразделение, чтобы тело не трогали и было проведено расследование!..              — Во-вторых, — не обращал внимания Гакугандзи, продолжая передвигать сухими, сморщенными губами, поросшими густыми старческими волосками и покрытыми кожными пятнами, — никто, кроме тебя, не видел тех синяков. Никто больше не может подтвердить твои слова. Ты точно уверен, что видел эти следы? Или просто твоя неприязнь к Сигэмо решила их выдумать?              — Какого хрена, — не мог до конца поверить Сугуру. Его ярость внезапно сменилась совершенным опустошением. – Я не стал бы выдумывать такое!              — Как не стал бы выдумывать и историю о том, что девочка искажённая? При этом ссылаясь на свой анализ и игнорируя три уже проведённых?              Гето, буравя ненавистное лицо напротив, глубоко вздохнул. Потом горько усмехнулся.              — Решил всё скрыть? И отделаться от меня словами о том, что я всё выдумал? Не получится. Я снова направлю запрос. Снова подам отчёт, напрямую Старейшинам. И буду делать так столько раз, сколько потребуется.              — Не выйдет, охотник Гето, — покачал головой старик.              — Это мы ещё посмотрим… — с этими словами Гето развернулся, чтоб уйти, но его остановили слова:              — Охотник Хайбара тоже подавал отчёт! Его приняли. В нём не было подтверждения, что он видел следы на теле девушки.              — Потому что он стоял у двери! – рассердился Гето, оборачиваясь. – Он и не видел. Но он отчётливо видел, что мой прибор показал положительный результат в анализе на аномалию!              — Этого в отчёте тоже нет, — равнодушно заявил Гакугандзи. – И его отчёт уже приняли.              — И что же было в нём? Он сообщил, как промазал по артерии и вместо быстрой смерти «подарил» девочке мучительную? – процедил Сугуру, и в его груди от слов о напарнике, о его послушной податливости, что-то рухнуло.              — Все совершают ошибки, — почти меланхолично отозвался директор. – Но в отличие от тебя Хайбара выполнил прямой приказ. Это была не девочка уже. А заражённая, и ты сам знаешь, что эта смерть лучше, чем если бы она превратилась в монстра.              — Не выворачивай всё наизнанку, — с мерзким привкусом во рту протянул Гето, снова стискивая кулаки. – То, что она была заражена, было мной поставлено под сомнение. Хайбара – мой напарник, но я опытнее и сильнее, это он был прикреплен ко мне, и это я́ должен был принимать решение! Раз возникло такое сомнение, мы должны были сначала разобраться. Тем более что я обнаружил следы изнасилования! И та травма горла… Девочка не могла и слова сказать! Что, если Сигэмо сотворил с ней и это?              — У тебя нет ни единого доказательства.              — Поэтому нужно было провести расследование!              — Твой напарник так не считал, — бесцветно возразил старик. – Он подал отчёт в тот же день, что и ты. Его отчёт приняли, посему эта охота считается завершённой.              — Эта не охота, блять! – не сдержался Гето. – Это было убийство! И изнасилование в придачу!              — Отчёт Хайбары это не подтверждает.              — Тогда я напишу с десяток, чтобы докричаться до таких идиотов, как ты, и до Старейшин, — решительно заявил Гето, уже загоревшись намерением немедленно пойти в комнату и начать писать снова свою версию событий в отчёте.              — Можешь не терять время, это не поможет, — внезапно тихо проговорил Гакугандзи, и Сугуру, услышав в его голосе нечто пророческое и невозможно уверенное, вдруг нахмурился. Его внезапно осенило, и по спине вместе с догадкой снова пробежали неприятные, мерзкие, липкие, такие же как застывший на его теле пот, мурашки.              — Это не ты велел замять всё, да? – хрипло спросил он, попытавшись проглотить застрявший в горле ком. – Тебе велели Старейшины.               — Расследование вызовет слишком много внимания к деятельности охотников, — не стал отрицать директор. – Старейшинам это не нужно. Разведчик, изнасиловавший заражённую, или охотник, по ошибке убивший человека с аномалией – хочешь, чтобы по общинам поползли такие слухи? Что, если расследование приведёт к тому, что в ошибке обвинят подразделение? Ты готов к этому?              — Я бы не стал инициировать это расследование, если бы не был к этому готов, — твёрдо заявил Сугуру, уже подозревая, куда клонит директор, и не ошибся. Тот, хмыкнув, слегка пожевал губами в еле заметной насмешке.              — Ты-то готов, но готов ли к этому Хайбара? Ведь, если окажется, что он убил по ошибке – ему и нести ответственность. Тогда получается, что это не охота, не акт милосердия над заражённой, а настоящее непреднамеренное, но всё же убийство. Ты готов к тому, чтобы смотреть, как за это судят твоего напарника? А потом казнят?              Слова, ещё не приходившие на ум Гето, врезались в его память колкими шипами, а воображение слишком красочно нарисовало в голове картину, как несчастного Юу казнят, вводя ему смертельную инъекцию. Убить гражданского для охотника – страшнейшее преступление.              Гето наконец сумел проглотить комок, но не особо помогло.              — А что тогда с изнасилованием?              — Невозможно расследовать одно в отдельности от другого, — покачал головой старик. – К тому же, твои слова против слов Сигэмо. Но я всё же приму их во внимание и поручу Утахиме следить за его поведением…              Внезапно Сугуру ощутил, как изо рта, совсем непрошено, вырывается горький, низкий смех. Несмотря на то, что сама ситуация совсем не располагала к веселью, опустошение и мерзкое чувство необходимости заткнуться, чтобы не навредить своему напарнику и другу, чувство, что какой-то покрытый пылью и близкой смертью старик сумел заставить его замолчать, запереть внутри эту острую жажду справедливости, вызванную его собственным чувством вины, — эти чувства охватили его, буквально стиснули стальной хваткой горло, вот только вместо хрипа, как у убитой Аманай, изнутри вырвался этот горький, отчаянный смех. Смех загнанного в ловушку хищника, окружённого стаей гиен. Хотя хищника ли? Тот мог бы ещё сражаться и погибнуть, сражаясь. Скорее, мыши, которой придётся сидеть тихо и незаметно, лишь бы гиены не тронули её близкого.              — Хорошо, — наконец сдался Сугуру, и отвращение к самому себе заполонило его рот привкусом мерзости. – Ты выиграл. Не трогай Хайбару.              — Если ты всё сделаешь так, как велят Старейшины, — удовлетворённо кивнул Гакугандзи, – никаких запросов больше. И отчётов. Дело закрыли – пусть так и остаётся. Ни Гильдии, ни нашему подразделению особенно не нужны грязные слухи.              — Пошёл на хер, — прошипел Сугуру, уже не имея сил на хоть какую-то не то что вежливость, а даже сдержанность. В груди разрасталась чёрная паутина совершенной беспомощности перед устоявшейся системой. – Я промолчу не ради Гильдии, подразделения или уж тем более тебя, директор! Не хочу, чтобы ты отыгрался на Хайбаре.              — Можешь прочитать его отчёт, — с этими словами директор извлёк дрожащей от старости рукой папку с листами и бросил её на стол, ближе к стороне Гето. – И поучиться тому, как следует писать отчёты. Чисто и красиво.               В этот момент ярость внутри Гето снова вспыхнула желанием прямо здесь и сейчас создать какую-нибудь иллюзию, например, огромной руки мертвеца, которая сжала бы директора в тиски и расплющила его и без того дряхлое тело… Или же, вытащив из закромов особый страх Гакугандзи – страх неминуемой приближающейся смерти, – наслать его на директора, так, чтобы он вопил от ужаса. Или же, что совсем было бы сумасшествием, воззвать к самому тёмному уголку своих способностей – и внушить старику то, что нужно ему, Гето Сугуру. А, может, всё сразу.              Внутри, на месте чёрной паутины в груди, зашевелился красный паук потенциального удовлетворения от того, что он, Гето Сугуру, может это сделать в любую минуту, как только пожелает. И даже всех дряхлых сил проклятых способностей старика не хватит, чтобы противостоять ему.              Сладкие мечты тут же растаяли от холодной, трезвой мысли о том, что старик, при всей своей дряхлости, обладал другим талантом, Сугуру пока неподвластным – он имел власть. Какую-никакую, но достаточную, чтобы заткнуть такого охотника, как Гето, просто ткнув его носом, как нашкодившего щенка, в лужу его собственной слабости и пригрозив его напарнику. Единственному человеку, которого Гето мог бы назвать семьей.              И это осознание – собственной жгучей до стыда и боли в груди беспомощности при наличии столь бессмысленных сейчас сил, которые приходилось сдерживать в узде, контролировать, ограничивать – окатило Гето волной огромного унижения.              «Слабак… Ты не смог помочь бедной девочке. И даже не можешь уберечь Хайбару от собственной жажды справедливости».              Не говоря ни слова, он подошёл к столу и взял папку в руки. Бросил мрачный взгляд на директора, а потом резко зашагал прочь, ощущая, как папка с идеальным отчётом напарника буквально обжигала руки.              

***

                    «…Во исполнение установленных предписаний охотник Гето решил провести дополнительный анализ крови заражённой Аманай на обнаружение аномалии. Результат был отрицательным. Таковой обнаружено не было…»              Мерзкая, идеальная ложь.              «…Получив результат, охотник Гето велел мне исполнить приказ. В соответствии с поставленной задачей был выполнен точечный контрольный разрез в области шеи объекта. Разрез произведён с использованием длинного ножа с точным расчётом угла и глубины. Критические сосуды и дыхательные пути были пересечены в одно движение, что обеспечило мгновенную потерю сознания и быструю смерть…»              Идеальный разрез. Идеальный отчёт.              Юу написал как по указке. Упоминания о том, что он совершил ошибку, заставив жертву мучиться, конечно, не было. Как не было ни единой строчки о том, что его напарник Гето испытывал сомнения по поводу заражённой девушки. Ни единого слова о том, что во время осмотра тела Аманай ниже талии охотник Гето обнаружил следы изнасилования. Тут, справедливости ради… той самой, что сегодня была оплёвана и растоптана... Юу всё же не соврал – он действительно не видел синяков и даже не понял ситуации. Сугуру обнаружил их сам, а потом, поддавшись всё той же ярости и даже ничего не объяснив, вырвался из палаты и напал на Сигэмо. Тот, кстати, тоже сдавал отчёт. И Сугуру был уверен, что там его облили грязью, ведь после падения с лестницы Харута, жалуясь на боль в колене, сразу же напросился на больничную койку и с тех пор не появлялся в подразделении.              Хвала Будде, иначе Гето не мог гарантировать ему безопасности.              «Для минимизации риска сопротивления и предотвращения излишнего кровотечения разрез был выполнен с акцентом на анатомически слабые зоны. Место проведения было подготовлено для предотвращения загрязнения…»              Бедняга Юу. Сколько времени он потратил на составление такого гладкого отчёта? С тех пор, как Гето покинул машину после происшествия, он не желал его видеть. Избегал любой возможной встречи, опасаясь того, что может сказать что-то резкое или обвинить его в непрофессионализме и лжи. Хайбара стучался к нему в комнату каждый день, просил поговорить, но хрип, застрявший в ушах, был ещё слишком громким, а ярость внутри – бушевала. Теперь от неё не осталось ни следа, даже угли не тлели больше. Лишь чёрная паутина отвращения к собственной слабости, которую Гето пытался заглушить с помощью единственного доступного ему сейчас средства – алкоголя.              Он редко и мало пил. Мог позволить себе иногда расслабить голову порциями хорошего алкоголя, но не позволял себе напиваться, как часто делали охотники между рейдами, чтобы сбросить стресс. Пили и уединялись с кем попало. Сугуру не позволял себе ни того, ни другого. Первое – чтобы не натворить глупостей. Второе – для того же. А ещё чтобы не давать надежду на отношения какой-нибудь девушке, ведь изначально считал, что у охотника не может быть семьи. А тот, кто её создавал, лишь причинял близким людям страдания, ведь рано или поздно каждый охотник находил свою смерть в очередном рейде. Гето не желал подобного, но иногда становилось совсем невмоготу, и тело требовало близости. Тогда он шёл в бар охотников и знакомился с кем-нибудь, а потом, проведя ночь с безликой девушкой, корил себя за порочность.              Хотя корил и за другое, ведь его взгляд часто останавливался не только на красивых девушках. Однако мысли другого рода он не позволял даже обличать в слова, не то что в предложения. Червоточина внутри, которую он ощущал с подросткового возраста, когда впервые дольше положенного засмотрелся на какого-то юношу, мучила его временами, но он научился контролировать её и почти не замечать, предпочитал делать вид, что её не существует – и вскоре сам в это поверил.              Поэтому сегодня был только алкоголь. В полном одиночестве в своей комнате, в которой провёл большую часть жизни в подразделении, с бутылкой хорошего японского виски и за чтением прекрасного, идеального отчёта. Алкоголь, как и тренировки, заглушал хрип в ушах, а навязчивым мыслям помогал отойти на второй план. Настолько, что Гето сам не заметил, как бутылка стала подозрительно пустеть, а на губах к концу чтения прекрасного отчёта даже возникала улыбка от того, как красиво Юу умудрялся описывать такую мерзкую вещь, как охота.              Ни слова о грязи. О запахе. Ни слова о том, как мерзко пахла вытекающая густая кровь из убитого заражённого или уж тем более – какая стояла вонь, когда уничтожал тварь или падальщика. Ни слова об ужасе в глазах того, кому суждено умереть. Даже если это – самая отвратительная тварь на свете. Ни слова о неспокойных мыслях по ночам после ликвидации обращённых, о кошмарах, провоцирующих бессонницу, о невозможности стерпеть полную тишину и темноту, ведь в них, казалось, таились призраки убитых.              В воспоминания пришла первая охота. Полный провал. Тогда Сугуру, будучи слишком самоуверенным в собственных силах и непогрешимости, едва сам не стал жертвой. Ему казалось, что если он много, очень много тренировался, то всё обязательно пройдёт гладко. Но не тут-то было. Тварь, на которую он напоролся, не желала играть по «правилам». Сопротивлялась так отчаянно, что едва не выколола ему глаза. Убийство было грязным, мерзким и бессмысленным – но тогда Гето ещё не понимал этого. Он был преисполнен энтузиазма спасти мир от нечисти, от которого сейчас осталось лишь ощущение праха на губах. Праха – потому что все ожидания, все надежды, все стремления – всё умирало или уже умерло под гнётом беспощадной реальности.              Охота бессмысленна. Он убил тогда свою первую тварь – на её место пришли ещё две. И так по бесконечному кругу ужаса, смертей и жертв. И если Сугуру первое время ещё пытался бороться, хотел что-то изменить, то сейчас… внутри ощущалась лишь пустота, а теперь ещё и отвратительный вкус вынужденной подлости.              — Мерзость, — выдохнул он, снова выругавшись на свои мысли и отхлебнул прямо из бутылки, ставшей слишком лёгкой. Он пил алкоголь, чтобы забыться, и сначала это всегда помогало. Однако в какой-то момент мысли всё равно просачивались сквозь желейную пелену хмеля, охватывающую разум, и начинали скручивать внутренности всё туже и туже.              Читая идеальный отчёт, Сугуру не заметил, как задремал прямо с бумагами в руках, сидя на полу, откинув голову немного назад и вбок и уместив её на краю кровати.              Он не знал, сколько так проспал, однако сквозь сон ощутил лёгкое, трепетное и в то же время жадное прикосновение к своей шее. Чья-то рука осторожно погладила его по щеке, спустилась к линии подбородка, к шейной мышце и, наконец, ключице, выглядывающей из-под футболки, задержавшись там ненадолго. Пальцы были крайне застенчивыми, двигались медленно и боязливо, но ниже ключицы не опустились. Эти прикосновения совсем не ощущались противными, даже наоборот – приятными, но разум Сугуру, пребывая в пьяной дремоте, не мог сконцентрироваться и выстроить логическую цепочку, чтобы подумать, кому они принадлежали. Во сне ему казалось, что это просто тёплые, жадные струи горячего ветра ласкают его тело несмело и слегка дрожа.              Ветер исчез. Теперь кто-то бережно похлопывал его по плечу.              — Сугуру, зачем ты так напился? – сквозь дремоту пробился голос Хайбары, какой-то слабый, почти жалкий, полный сожаления. – Это из-за моего отчёта? Сугуру?..              Снова ветер. На этот раз пальцы трепетно легли на линию подбородка, а один из них даже не прикоснулся – а просто повёл по воздуху слишком близко к губам Гето, отчего тонкой кожей Сугуру ощутил тепло и знакомый запах. Ветер слишком наглел – так расценил мозг, отчего правая рука, выронив отчёт, резко взметнулась вверх и перехватила источник этих странных прикосновений.              Это оказалось человеческое запястье. Сугуру сильно сжал его и слегка отодвинул, а потом приоткрыл глаза, глядя, как Хайбара сразу же покраснел и виновато опустил голову.              — Что ты делаешь… — прошептал Гето, пытаясь окончательно вытащить себя из тисков хмельного сна. Тело как будто налилось свинцом от всей скопленной усталости после тренировки, за все дни, недели и годы бессмысленной охоты, и теперь не желало двигаться.              Юу снова поднял голову и слегка улыбнулся. Руку убрал.              — Ты напился, — констатировал он очевидное. – Ты ведь давно не пил. Зачем сейчас?              — Чтоб заглушить этот хрип в ушах, — и не подумал скрывать Гето, как скрыл бы в трезвом состоянии. Но сейчас за него говорил виски. Вернее, виски развязал все узлы мыслей, которые он старательно плёл все эти годы, подвешивая нити разума сверху, закалывая их на крюки и пытаясь выстроить чёткую систему. С годами узлов становилось всё больше и больше, на каждой нити по сотне: это нельзя говорить тут, это нельзя думать там, с этим человеком лучше сохранять нейтралитет и так далее. Чёткая система узлов. Однако стоило расслабиться, и всё пошло насмарку.              — Он по-прежнему в ушах… — узлы, некогда завязанные, чтобы не причинять боль другу, стали развязываться один за другим. – Этот хрип… Не могу забыть его. И выкинуть её взгляд из головы… Она надеялась до последнего, что я… спасу её…              — Мне жаль, — только и смог выдавить Хайбара, усевшись рядом на пол. – Я теперь тоже постоянно слышу этот хрип. Вижу в коротких снах, как она умирает. Если можно сказать, что я вообще спал за эти трое суток. Только урывками по полчаса – и всё равно… — голос Хайбары слегка сорвался, он замолчал, откашлялся и с ощутимым усилием продолжил: — И всё равно, как закрою глаза, так вижу её. Даже перед Буддой мне не будет сострадания…              — Тогда зачем, — выдохнул Гето, поднимая тяжёлую голову. – Зачем, Юу?              — Я уже отвечал, — сглотнул тот, и Сугуру, слегка прищурив глаза, чтоб взгляд не расплывался так сильно, только сейчас заметил, что Хайбара изменился за эти три дня: лицо осунулось, потускнело, под глазами круги от отсутствия нормального сна, глаза красноватые от пролитых слёз, опухшие веки. Казалось, он постарел за пару дней, сжался, посерел. Куда же подевался весь его прежний энтузиазм? Его весёлость? Этот совершенно идиотский, но такой очаровательный в своей доброте взгляд?..              Сугуру ощутил укол совести. Он слишком увлёкся своей злостью, слишком погрузился в собственные переживания и не замечал ничего вокруг. Оставил лучшего друга в одиночестве переживать случившееся, а ведь Хайбара вообще впервые убил человека.              Вспомнив, что этим человеком была молодая, беззащитная девочка, привязанная к кровати, Гето подавил сочувствие и ощутил отдалённые раскаты злости, которой он не позволил снова разыграться. Хайбара этого не заслуживал.              — Ты сказал… Это для того, чтоб меня опять не отправили на дикую охоту, — произнёс Сугуру, усмехнувшись. – Но лучше бы отправили! Тогда она была бы жива.              — Если тебя снова отправят на дикую охоту, я умру, — вдруг выпалил Хайбара, и его взгляд внезапно стал ярче. – Я не мог допустить этого. Тебя могут там убить!              — И пусть! – не выдержал Гето, прошипев. – Всё равно это рано или поздно ждёт всех нас! А теперь… Из-за тебя, из-за твоего эгоизма я даже не могу привлечь к ответственности этого мерзавца Сигэмо, насильника! Потому что тогда заденет и тебя!              — Прости, — снова опустил голову Юу, признавая вину. – Можешь не считаться со мной, Сугуру. Делай, как должно.              — Идиот, тебя же казнят, если обнаружится, что девочка не была заражённой! – почти выплюнул Гето. – Если бы ты только чуть помедлил, спросил, дал мне немного времени… Но ты решил всё сам! Почему в этот раз ты решил всё сам, Юу?!              Напарник шумно сглотнул. Поднял глаза, полные застывших слёз.              — Чтобы защитить тебя, — проговорил он на выдохе.              — Я не нуждаюсь в твоей защите, идиот! — скорчился Сугуру, подняв бутылку и отхлебнув пару больших глотков. Раздался характерный звук воды в ёмкости – и рука снова опущена, а мысли на пару секунд заволокло туманом. – Я не просил! Не просил! Ты сам!..              Туман хмеля от сделанных глотков развеялся быстрее, чем Гето рассчитывал, поскольку губы вдруг сами решили спросить – и это было ошибкой:              — Почему…              — Ты знаешь почему.              — Нет, я не понимаю.              — Не притворяйся, Сугуру, — поверженным голосом отозвался Юу, пристально вглядываясь в него. – Ты понимаешь. Ты знаешь. Я сделал это ради тебя, потому что уже много лет… — он замялся, сглотнув, — …уже много лет ты мне нравишься. Больше не могу молчать.              — Что? – нахмурился Сугуру, ощущая, как внутри что-то сжалось. То ли от страха, то ли от неприязни, то ли от желания немедленно прекратить этот разговор. Он почти убедил себя: всё, что ему казалось в отношении Хайбары – его собственные дурацкие выдумки, и это не имеет ничего общего с реальностью. Что то, как Юу не переставал разыскивать ему старые диски – это лишь дружеское участие. Как и всё остальное – лишь проявление дружеской, настоящей заботы, ведь они с детства росли, тренировались и жили в подразделении вместе. Он почти убедил себя в этом, притворился, что так и есть. И вот теперь Хайбара, кажется, решил разрушить эти хрупкие иллюзии нормальности.              Когда Гето заговорил, сам услышал, как охрип его голос:              — Это нормально, когда тебе нравятся твои друзья. Ты мне тоже нравишься, Хайбара, ты мой друг, поэтому мне и пришлось замять это дело.              Это был отличный ответ. Позволяющий снова обманываться, будто ничего не происходит. Каждый из них переживёт случившееся по-своему, всё забудется, они снова начнут охотиться и вести себя как два старых друга, почти брата, выросших вместе – и всё станет как прежде.              Но Юу решил по-другому. Он и вправду больше не мог молчать. Но лучше бы молчал!              — Нет, — сказал он, продолжая смотреть на Сугуру с небывалой и непривычной для него решимостью.              — Что «нет»? – всё внутри Гето буквально молило о том, чтобы его друг сейчас же, сию минуту заткнулся – это были последние секунды, последний шанс, что всё можно вернуть к прежним отношениям.              «Пожалуйста, заткнись, Юу».              Хайбара в этот раз не послушал его мысленный призыв, хотя до этого всегда прекращал любой разговор, в котором могла промелькнуть хотя бы нотка этих неловкости и напряжения.              — Не как друг, — еле слышно прошептал он. – Не просто нравишься… Я люблю тебя по-другому, Сугуру.              Всё. Все моменты упущены. Шансы провалены. Юу не собирался молчать. Из него словно вдруг прорвалось копившееся годами, но звучало оно всё так же тихо и слабо:              — Мои чувства к тебе уже много лет далеки от дружеских… Когда тебя отправили на дикую охоту, я ни дня не провёл спокойно, пока ты не вернулся. Боялся, что тебя убьют. Каждый день хотел сорваться и ехать к тебе. А потом ты вернулся, и я даже обрадовался, что ты успокоился. Тогда я смог бы скрывать это и дальше. Но я не выдержу, если тебя снова выдворят из Киото… Потому что я лю…              — Нет, стой! – почти панически прервал Сугуру, подняв руку и как будто ставя преграду между собой и тем безумием, что говорил его друг. – Ты бредишь! Сам не понимаешь, что говоришь!              — Понимаю, — необычайная твёрдость в словах вечно сомневающегося Хайбары начинала пугать. Он схватился за поднятую руку и с нажимом опустил её. – Люблю, понимаешь?!              — Хватит! – Сугуру почувствовал предательское желание трусливо убежать от внезапного признания человека, которого всю жизнь считал лучшим другом, лучшим напарником и почти братом. А мысль о том, что этот человек мог испытывать к нему совершенно другие чувства, прошлись по нутру с наждачным скрежетом, стыдом, отрицанием и даже – отвращением. Гето попытался быстро подняться, но быстро не получилось. Как и подняться ровно, так что пришлось зацепиться руками за стол и поднять себя с пола, чтобы отгородиться хоть как-то от того, что он не мог, не хотел слушать.              — Ты не в себе, Хайбара, — буркнул он. – Ты ошибся! Я не такой!              — Можешь обманывать себя и дальше, Сугуру, — принял тот эту реакцию, как что-то само собой разумеющееся, и, понурив голову, отчего волосы хотя бы частично скрыли покрасневшее, а потом побледневшее лицо, тоже поднялся. Больше не предпринимал попыток приблизиться. – Можешь притворяться, что не «такой». Возможно, ко мне у тебя и нет чувств и никогда не будет… Но я видел, как ты смотришь на других мужчин. Все эти заведения, куда ты заставлял меня идти за компанию, вынуждая смотреть на то, как ты кадришь официанток… Однако очень часто я смотрел и на то, как ты украдкой смотрел на других мужчин. Твои глаза не обманывали…              — Нет, ты рехнулся! – подняв руку, в которой всё ещё сжимал бутылку с виски, Сугуру махнул ею, демонстрируя резкий жест несогласия. Виски при каждом движении булькало. – Ты бредишь, Юу… Я не такой! И ты… Ты тоже перестань быть таким! Это же чёртово преступление! И ещё… Это мерзко, противоестественно! Неправильно! Грязно!              — Считаешь мои чувства грязными? – побледнел ещё больше Хайбара, и Сугуру, сцепив зубы, тихо простонал от злости, отчаяния и от того, как сильно кружилась его голова, а перед глазами всё расплывалось.              — Это не то, что я хотел сказать.              — Думаю, ты выразился вполне конкретно, — горько кивнул Юу и полез в карман рукой, а спустя мгновение извлёк какую-то бумагу и что-то мелкое. – Вот. Это тебе.              — Что это? – не понял Гето, чей мозг не успевал в состоянии хмеля так быстро переключаться между событиями и темами этого странного разговора.              — Это ключ, - грустно улыбнулся Юу, положив на стол предмет. Им оказался маленький ключ на тонкой верёвочке. – Символический. От домика у озера. Когда-то его мне подарили родители. Теперь он твой.              — Да-да, спасибо… Съездим в дом на выходных. Обязательно, - спутанно отозвался Гето, зажав виски руками. Потом его взгляд упал на подозрительный документ на столе. – А это?..              — Твоя гарантия, что ты не при чём, если что-то пойдет не так, после того как… — Хайбара вдруг запнулся в словах, но бумагу настойчиво протянул. Сугуру, плохо соображая, но осознавая, что происходит нечто странное, что поведение его напарника загадочным образом изменилось с того дня в больнице, отчего он внезапно вывалил на него эти неуместные чувства не как «к другу», протянул руку и забрал бумагу. Может, Хайбара тоже пьян? И завтра, когда пройдёт похмелье, они снова станут дружить, как прежде? Без всяких этих намёков, недомолвок и неуместных чувств?              Обычный листок бумаги в руках, исписанный рукой Хайбары. Но содержание очень необычно. Сугуру, начав читать, ощутил, как внутри зашевелились сомнения:              — «Я, Гето Сугуру, охотник особого ранга киотского подразделения Гильдии охотников, хочу сообщить о неприемлемом поведении со стороны своего напарника Хайбары Юу, охотника второго ранга. Его действия последние полгода выходили за рамки профессиональных отношений и создавали ощущение дискомфорта. Это выражалось в неоднозначных комментариях, которые можно интерпретировать как намёки сексуального характера, а также в попытках физического контакта, которые я считаю недопустимыми…» Что за херня, Юу?! – не понял Гето, схватившись за голову одной рукой. Бутылку пришлось-таки поставить на стол.              — Официальная жалоба, — грустно улыбнулся тот. – Подпиши и храни у себя. На всякий случай, если что-то пойдёт не так. Я её уже зарегистрировал в системе, но содержание не указано. Если что-то случится, у тебя будет гарантия.              — Какая ещё, на хер, гарантия? – голова отказывалась соображать, вокруг всё кружилось, в мозгах стучало, но Гето знал совершенно точно, что не подпишет ничего подобного. Поэтому протянул листок обратно: — Забери эту ересь! Давай выспимся, и ты, и я! И всё придёт в норму!              — Ничего уже не придёт в норму, — не стал настаивать Юу и, сложив бумагу, спрятал обратно в карман. Потом покачал головой с каким-то пораженческим настроем. – Я не смогу больше притворяться твоим другом, Сугуру, даже ради тебя. Мне этого мало. Но ты не можешь дать мне больше, так что мне лучше исчезнуть.              — Подожди, стой… — Гето отчаянно пытался придумать какой-то вариант, чувствуя, что из рук что-то выскользает, меж пальцами сыплется песок понимания, он упускает важную деталь. – Давай… Давай отложим этот разговор, хорошо? Дай мне проспаться. И завтра… Завтра мы всё обсудим, ладно? Вместе – как всегда и делали.              Хайбара какое-то время молча смотрел на него, и этот взгляд некогда таких весёлых глаз, сейчас подёрнутых слезами, выражал столько той самой любви, о которой он говорил, что Сугуру даже сквозь пелену хмеля испугался.              — Хорошо, ты прав, — наконец согласился он, коротко кивнув и проглатывая комки подступающих слёз. – Поговорим завтра. Извини, я что-то и вправду не в себе. Наговорил лишнего. Прости, Сугуру.              Он внезапно подошёл и, даже не дав Гето опомниться, обнял его. Какое-то время держал в объятиях, отчего Сугуру даже испытал неловкость, но постарался подавить в себе желание немедленно вырваться.              Юу, словно ощутив это, тут же разомкнул объятия и отошёл. Прежде чем выйти, он повернулся и улыбнулся, как и раньше: светлой, доброй улыбкой. Сейчас она, правда, была слегка омрачена чем-то незримым, еле уловимой горечью.              — Надеюсь, ты никогда этого не познаешь, — тихо проговорил он. – Что такое безответно любить. Надеюсь, встретишь того, от чувств к кому уже не сможешь убежать. И пожалуйста… Не испытывай ко мне ненависть… Я убил её... И должен понести за это наказание. Но ты прав, — вдруг спохватился он с деланным весельем. – Давай поговорим об этом завтра, хорошо?              — Хорошо, — только и смог буркнуть Сугуру, провожая его тяжёлым, расплывающимся взглядом.              — Не забудь про ключ, Сугуру.       — Не забуду.              Несмотря на то, что слова Хайбары глубоко врезались ему в память, алкоголь не позволил полностью осознать их смысл, ухватиться за то, что незримыми нитями порхало в воздухе. Ухватить, нащупать и понять, что происходит.              Поэтому, ощущая себя слишком уставшим и обременённым всем тем, что на него вывалил вдруг Хайбара, Сугуру допил оставшийся виски. А потом провалился в тяжёлый, беспробудный сон.              

***

                    Днём ему сообщили, что Хайбара мёртв.              Вызвался на охоту с каким-то новичком и, спасая его, погиб при исполнении долга. Падальщиков оказалось куда больше, чем они предполагали в начале – и где-то была допущена ошибка.              Сугуру долго не мог поверить в это, буквально отказывался принимать это известие. Даже увидев его тело в морге, он отказывался поверить в случившееся. Ему чудилось, что и не Хайбара это вовсе лежит перед ним на морговом столе, ужасно бледный, раздетый, покрытый сотнями швов, над которыми кропотливо старался всю ночь специалист, зашивая все рваные разрезы от когтей падальщиков и их зубов.              Разве мог Хайбара быть таким безжизненным? Иссиня-бледным и отрешённым?              Нет. Его друг Юу, с кем они разделяли все тяготы жизни охотников, всегда был необычайно весёлым, искрился энтузиазмом, заботой и верой. Верой в прекрасное будущее, которое они «непременно, точно застанут». Наивный, светлый, сияющий в этой вере Юу. Вот, каким он был!              А то, что лежало перед Гето в морге – это кто-то другой. Безжизненный, растерявший весь свой свет. Мрачная подделка.              Сугуру отказывался верить в смерть напарника, даже когда присутствовал на похоронах и наблюдал с окаменевшим лицом, как мрачную подделку Хайбары погружали в крематорий, чтобы тут же вспыхнувший огонь пожрал её без остатка. Огонь как будто тоже знал, что это подделка, и горел не так ярко, как обычно.              Огонь даже оставил кое-что. То, что потом Гето отказался складывать в урну, потому что его Юу – он где-то ещё был жив, поехал за очередным диском со старыми песнями, и скоро, очень скоро вернётся. Правда, потом пришлось всё же подчиниться традициям и, взяв палочки, положить какую-то часть подделки в урну.              Юу не вернулся ни через неделю, ни через две. Осознание, заблокированное мозгом за стеной отчуждения, стало медленно, неумолимо подступать. Оно было столь оглушительным, что Сугуру не смог справиться с ним в одиночку, поэтому на помощь пришла снова бутылка виски и её друзья – другие бутылки. Он пропадал в беспамятстве почти две недели, даже не заметил, как они прошли, ведь один день на дне бутылки сменялся другим – а Сугуру всё никак не мог принять то, что в конце концов витало где-то в голове. Но разум, боясь, что эта ноша будет слишком тяжела, не спешил выуживать из океана забвения эту мысль. Пока не спешил.              Спустя две недели такого существования к Гето в комнату постучались. Зайдя внутрь, Утахиме сморщила нос от отвращения к запаху алкоголя и духоты, пропитанной по́том, виски и грязным бельём, и с чопорным видом застряла в проёме двери.              — Чего тебе надо? – спросил Гето, уже понимая, что ему придётся вытаскивать себя из этого спасительного омута забвения.              — Может, уже хватит? – неодобрительно покачала она головой. – Сегодня была двухнедельная поминальная служба, ты не явился, как и на семидневную. Будешь пить все сорок девять дней? Или целый год?              — А что, дорогая Утахиме, есть какое-то определённое количество дней, когда можно выпивать, будучи в трауре? – усмехнулся Гето, и не думая вставать с грязной постели. – Ну, знаешь… Если погиб малознакомый – одного дня достаточно. Хорошо знакомый – ну двух. Сколько отводится для напарников? Или друзей с детства? Или, если уж честно, для члена семьи, каким и… был Хайбара?              «Такого числа ещё не придумали».              — Охотник Гето, завтра у тебя намечена охота, — проигнорировала она, поджав губы. – Директор приказал. Начнёшь с обычных падальщиков. Когда очухаешься – займёшься кем-то покрупнее.              — Что насчёт него?              — Кого?              — Этого подонка Сигэмо, — почти выплюнул Сугуру, тяжело поднимаясь. – Пусть Гакугандзи уберёт его, иначе я за себя не ручаюсь. Убью и всё. За то, что так поступил с девочкой… За эти мерзкие слухи, которые он распустил про Хайбару.              Утахиме пригладила руками бока своего наряда, как будто ладони у неё вспотели.              — Сигэмо снят с должности разведчика Гильдии, его перевели в солдаты, — ответила она, стараясь держать в узде спокойствия свой голос. – Сейчас служит где-то на КПП. Как видишь, директор прислушался к твоим словам, охотник Гето.              — Этого мало, — фыркнул Сугуру. – Его должны были казнить. А учитывая эти слухи…              Утахиме вдруг откашлялась, а потом выдавила из себя:              — Эти слухи… Те, что распускал Сигэмо, были совсем уж мерзкими. О том, что Хайбара был… Ну, в общем, мерзкими. Директор пригрозил Харуте чем-то, и разговоры об этом прекратились. Но это одна часть слухов. Другая же, о его решении… Возможно, ты сейчас возненавидишь меня, Гето… Но я сама спровоцировала их. Когда мы нашли ту записку на теле Хайбары, я зачитала её рядом с другими охотниками. Тогда мы забирали тело. И сделала я это намеренно – о чём сейчас сильно сожалею. Но я была на тебя очень зла за то, что именно твои действия привели к такому результату…              Она замолчала, увидев, как широко раскрылись глаза Гето в непонимании.              — Ты… — озадачилась она. – Ты не знал о записке?              — Какая ещё записка? – настороженно спросил он. – О чём?              В памяти вдруг вспыхнуло воспоминание о последней встрече с Хайбарой. Гето смутно помнил её содержание, запомнились лишь отдельные фразы и слова, общий смысл. Он проигрывал эти слова снова и снова в голове, пытался найти объяснение, почему вдруг так случилось. Помнил и про маленький ключ, сейчас хранящийся в шкафчике. Помнил и то признание, которое вывалил на него Юу. Его слабые прикосновения, которые принял за ветер. И только тут он вспомнил, что Хайбара давал ему подписать то странное письмо с жалобой на его поведение.              Его прошибло холодным по́том.              — О какой записке речь, Утахиме? – прошептал он слабо.              — Я думала, ты знаешь, — нахмурилась она. – Сейчас эта записка, наверное, уже затерялась где-нибудь в отделе улик военной полиции. Но содержание я помню.              — И?              Она сглотнула и процитировала:              — «Прости, Сугуру. Но её хрип не даёт мне спать. Она преследует меня повсюду. Она зовёт меня».              — Что? Что за бред ты несёшь?!              — Хайбара испытывал сильные муки совести за то, что случилось с Аманай, — голос Утахиме стал твёрже и брюзжал плохо скрываемым упрёком. – А где в это время был ты, Гето? Злился и ненавидел его.              Сугуру молчал, пытаясь переварить услышанное. Внутри расползалась всё та же чёрная паутина, пустота засасывала, тишина оглушала.              — Всё ещё не понял? – разозлилась Иори. – Он сломался! Убил человека в первый раз! Из-за тебя и твоих дурацких идей, что Аманай была искажённой, чувство вины не отпускало его! Ему нужна была помощь, но вместо этого ты предпочёл ненавидеть его! Вот он и согласился на ту охоту. Но пошёл он на неё только с одной целью. И этой цели достиг.              — Нет, не может быть, — закачал головой Гето. – Он не стал бы бросать меня одного.              — Как ты бросил его в трудную минуту? – продолжала немилосердная Утахиме. – Он сдался! Сломался. Видимо, совершённое убийство девочки раздавило его. Хотя… Уверена, было что-то и другое, учитывая последнюю строчку записки.              — Какую строчку? – ещё больше напрягся Сугуру, чувствуя, что кровь отхлынула от лица.              — «Надеюсь, ты найдёшь того, кто откроет тебе истину», — процитировала беспощадная Иори, нахмурив брови. – Что-то в этом роде. Не знаю, про что это. Может, подскажешь?              Сугуру до боли сжал кулаки и стиснул челюсти. Предположение о том, что Хайбара осознанно мог проиграть в бою с падальщиками совсем раздавило его. Перед глазами вспыхнула та странная широкая улыбка на прощание, долгое объятие. Его последние слова.              — Проклятье, — простонал Гето, схватившись за голову. Уже тогда Юу знал, что это их последняя встреча, и осознание этого накрыло так сильно, что тело сотрясла дрожь, а глаза наполнились слезами. – Не может быть…              Увидев его реакцию, Утахиме замешкалась и растерялась. Постояв немного, она наконец проговорила:              — Мне жаль, что так случилось. Но возможно, это научит тебя не быть столь высокомерным…              — Пошла прочь.              — Что?              — Пошла прочь!! – рявкнул Сугуру, и та, испугавшись, тут же выбежала из комнаты, оставив его в одиночестве.              Кажется, он снова плакал. Рыдал. Проваливался в совсем не спасительный, а кошмарный сон. Перед глазами застыла та последняя улыбка, хрип в ушах усилился, но его теперь перекрывали последние слова Юу, витающие в воздухе как фантом прошлого.              «Надеюсь, ты никогда этого не познаешь. Что такое безответно любить. И встретишь того, от чувств к кому уже не сможешь убежать. Пожалуйста. Не испытывай ко мне ненависть…»              «Не испытывать ненависть? Но зачем… Зачем ты так поступил со мной?!»              Всю ночь Сугуру пытался найти ответы, дать объяснение, понять ход мыслей Юу в тот вечер. Но всё, что ему удалось – это взвалить на свои плечи тонну охватившей его вины, перевязать её канатом разочарования в себе и попробовать жить дальше.              Утром он с трудом нашёл в себе силы, чтобы вылить весь алкоголь в раковину и выбросить бутылки. Принять душ, надеть облачение охотника и снова ощутить себя живым. Хотя бы попытаться.              Охота на падальщиков после долгого запоя и перерыва оказалась сложнее, чем он полагал. Он едва не умер так же глупо, как Хайбара – и это заставило Гето взяться за ум. Он снова возобновил ежедневные тренировки, и спустя ещё месяц полностью пришёл в форму. Ему снова стали поручать тварей и тяжёлые случаи.              Но с тех пор, как погиб Хайбара, внутри Гето что-то умерло вместе с ним. Он и раньше терял смысл охоты, терял путь – и только наивная вера напарника в то, что всё это имеет высшую цель, поддерживала его. Теперь же не осталось ничего, кроме зияющей пустоты в груди и обречённости. Именно с такими чувствами Сугуру начинал охоту и заканчивал её, всегда успешно, почти отточив все навыки и умения до совершенства. Он снова вернул себе звание самого сильного охотника в киотском подразделении, но это не значило для него ровным счётом ничего.              Без дружбы Хайбары, который был ему семьёй много лет, всё не имело смысла. Охота стала всего лишь чередой однообразных убийств тварей: донесение разведчиков, задание, выслеживание твари, уничтожение – написание отчёта. Ничего более. И лишь то, что Гето начал замечать в поведении тварей какие-то пока слабые, но крайне любопытные изменения – только это могло соскрести с него слой апатии и заставить его проводить целые дни за изучением отчётов, чтением книг и научных работ, исследованиями. Полностью погрузиться в работу казалось ему единственным выходом из своего скверного состояния.              И Сугуру погрузился. Сначала для того, чтобы не чувствовать эту тупую боль внутри, эту вину на плечах – а потом ещё и потому, что природное любопытство и жажда узнать истину разгорались в нём всё сильнее, и ему становилось невыносимо от мысли: а вдруг он не узнает ответ, что же происходит с вирусом, тварями и почему они ведут себя девиантно.              Однако спустя три месяца после смерти Хайбары, когда он уже постепенно начал отходить от сплошной апатии ко всему, случилось нечто, снова всколыхнувшее в нем все худшие качества, которые он так старательно подавлял. Один лишь выпуск новостей единственного официального информационного канала, доступного в Киото, и то транслируемого с опозданием на пару дней.              И прошёл бы он незамеченным Гето, если бы слух тогда не уловил знакомую фамилию, а, уловив, Сугуру тут же прослушал короткую сводку новостей – и это спровоцировало в нём желание разобраться в происходящем, на что он потратил почти всю следующую ночь, просматривая и прослушивая все предыдущие выпуски и газетные вырезки почти за три с лишним месяца.              Утром, не выспавшийся, усталый, с красными от переутомления глазами он ворвался в кабинет Гакугандзи, застав того за утренним приёмом чая. От резкого рывка сёдзи, пострадавших от нетерпения и гнева Гето, старик вздрогнул, маленькая кружка чая в морщинистой руке директора звякнула, и напиток пролился.              — Гето, что ты себе поз..?              — Мой прибор не был сломан, да, Гакугандзи?! – сразу же бросил это обвинение Сугуру в ненавистное лицо, подёрнутое ханжеством, консерватизмом и старостью. – Скажи мне правду, директор: мы убили искажённую, потому что нам так просто приказали?!              Гакугандзи как назло молчал долго, этим молчанием заставляя сжимать кулаки от нетерпения. Отставив кружку на поднос с намеренно медлительным спокойствием, он расправил помявшиеся лишь в его воображении полы своего кимоно и возвёл на Гето, сгоравшего от нетерпения и злости, тяжёлый взгляд из-под разросшихся седых бровей.              — Да, — наконец ответил он, даже не подумав скрывать или увиливать. – Сядь, охотник Гето.              — Что? – такое показное спокойствие, наоборот, раздражало сильнее. Но Сугуру просто титаническим усилием воли заставил себя сесть в кресло и вперить взгляд недовольных глаз в лицо напротив, стараясь сдержать поток обвинений, готовых сорваться с уст. Он интуитивно почувствовал, что сейчас будет продолжение. И не ошибся.              — В то утро мне поступил приказ от Старейшин ликвидировать заражённую Рико Аманай до того, как она обратится, – начал Гакугандзи. – Уже это показалось мне странным, так как этим могли заняться и в токийском подразделении. Девочку привезли из Токио к нам. Вместе с приказом привезли и уже проведённый анализ крови. Приказ был срочным, подписан всеми, кем только нужно, в срок – это тоже показалось мне подозрительным. Однако я слишком хорошо понимаю, что игнорировать такие приказы себе дороже. Поэтому и направил его тебе и Хайбаре, перед этим велел Сигэмо провести анализы ещё раз. Они подтвердили, что девочка была искажённой. Но я приказал Харуте подменить результаты анализов, чтобы у тебя не возникло сомнений и ты исполнил приказ так, как надо.              — Что… — Гето от такого чистосердечного признания даже на мгновение растерялся, нахмурился, вглядываясь в старика напротив и понимая, что Гакугандзи никогда не признался бы в подобном просто так. Ни за что. А значит…              — Я не знал, что этот подонок Сигэмо воспользуется ситуацией, — продолжал Гакугандзи. – Я просто следовал приказам Старейшин. И тебе так же следовало поступить, без вопросов, на что я надеялся. Хотя, зная тебя, надо было послать туда кого-нибудь другого, если бы было кого. Иронично то, что ты следовал правилам, против которых так боролся, а от тебя этого тогда не требовалось.              — И ты сейчас так легко сознаёшься в преступлении? – поражённо выдохнул Гето.              — Я не совершил ничего, чего бы от меня не ждали Старейшины, — пожал плечами старик. – Я лишь защищал наше подразделение.              — Ты позволил убить человека…              — Потому что мне так приказали, — отпарировал почти буднично директор. – Думаешь, это легко: защищать интересы киотских охотников каждый день, Гето? Наше подразделение и так нуждается в помощи, поскольку всё достается токийскому, а мы прозябаем в отсутствии бюджета, так ещё теперь у токийского есть тот самый сильнейший охотник – а у нас только ты, Гето! Я не мог позволить тебе допустить ошибку.              — И поэтому скрыл следы преступления?! – вспыхнул Сугуру, прожигая его лицо злым взглядом.              — А что мне оставалось? – тихо усмехнулся Гакугандзи. – Восстать против Старейшин? Да и откуда ты об этом узнал?              — Рико Аманай… — сглотнул Гето, ощущая себя беспомощным и жалким как никогда. – Её отец продвигал в правительстве новый проект в то время, так называемую «Инициативу по Реструктуризации Гильдии Охотников». Его позиция была однозначна: он хотел расформировать Гильдию в том виде, в каком она существует сейчас, передать часть управления в руки правительства, обеспечить сменяемость Старейшин и сделать должности глав подразделений выборными… Хотел, пока его дочь не была «изъята» разведчиками. Они забрали её, два дня держали в заключении, официально признав заражённой… — проговаривая это, Сугуру устремил взгляд в стену, но на самом деле – вглубь пространства, туда, где всё, чего он до этого не понимал, складывалось в единый пазл. – Полагаю, что за эти два дня на отца Аманай оказывалось давление. Но он упирался, как баран, раз заседание правительства для рассмотрения «Инициативы» было всё же назначено. А потом его резко отменил сам Аманай, отозвав своё предложение… Это было на следующий день после смерти Рико… Сложил с себя полномочия, забрал семью и уехал из токийской общины. Наверняка, чтобы защитить младшего сына – поговаривали, что в нём тоже могла быть аномалия…       — Старейшины защитили Гильдию, — почти одобрительно кивнул Гакугандзи. – От расформирования. Гильдия нужна нашей стране.              — Или они просто сохраняли свою власть! — прошипел Гето, понимая, куда его втянули. В подлые и грязные игры. – Они нашли слабую точку у отца Аманай, нажали и убрали его!              — И правильно сделали, — пожал плечами директор. – Без Гильдии не будет охотников. Без охотников не будет мира.              — Ха…. – даже улыбнулся Сугуру, поражаясь тому, как директор всё переиначил с ног на голову. – Только я это так не оставлю! Я напишу жалобу.              — Её отклонят.              — Я напишу ещё. И расскажу об этом гражданам общины.              — Ты не сделаешь ничего подобного, охотник Гето, — убеждённо заверил Гакугандзи, на что Сугуру даже рассмеялся.              — С чего бы такая уверенность?              — Вот с этого, — с этими словами директор запустил руку в шкафчик стола и извлёк оттуда какую-то помятую бумагу. Протянул её Гето. – Я нашёл её наутро в той коробке, что стоит в зале.              — Коробочке доносов?              — Коробочке анонимной правды, — упрямо поправил директор. – Сам посмотри, но сразу предупреждаю, что это копия. Оригинал у меня спрятан.              Выхватив грубым движением письмо и уже догадываясь, что там, Сугуру упёрся хмурым взглядом в текст и тут же узнал почерк Хайбары:              «Я, Гето Сугуру, охотник особого ранга киотского подразделения, хочу сообщить о неприемлемом поведении со стороны своего напарника Хайбары Юу, охотника второго ранга. Его действия последние полгода выходили за рамки профессиональных отношений и создавали ощущение дискомфорта. Это выражалось в неоднозначных комментариях, которые можно интерпретировать как намёки сексуального характера, а также в попытках физического контакта, которые я считаю недопустимыми…», — тут Гето перестал читать, ощутив, как внутри всё похолодело, резко опустилось, почти перестало существовать. Он сразу узнал в этом тексте то самое письмо, что зачем-то написал Хайбара в тот вечер и которое Гето отказался подписывать. К его удивлению, его подпись всё же стояла. Очевидно, Юу из лучших побуждений, зная, что собирается сделать, подделал её за друга, а потом скинул письмо в коробочку доносов, стоявшую в зале. Коробочку бережно лелеял директор. Поговаривали, что в Токио в этой коробочке хранят конфеты, но это казалось почти выдумкой.              Сугуру вспомнил слова друга накануне смерти:              «Подпиши и храни у себя. На всякий случай, если что-то пойдёт не так. Я её уже зарегистрировал в системе, но содержание не указано. Если что-то случится, у тебя будет гарантия».              «Юу, Юу, что ты наделал?! Зачем ты так сильно полюбил…»              Нет, Сугуру не мог даже в мыслях произнести это. Сцепив челюсти, он твёрдо произнёс:              — Подпись не моя. Юу её подделал.              — Да кто разбираться-то будет? – усмехнулся краем морщинистого рта Гакугандзи. – Я нашёл эту жалобу, скрыл её в системе и хранил, чтобы не порочить ни твоё имя, ни имя Хайбары. Я даже пресёк все сплетни, что распускал Сигэмо насчёт вас. Как видишь, я забочусь о своих охотниках.              — Ты заботишься только о своей заднице, Гакугандзи, — горько выдохнул Гето, уже понимая, что его загнали в ловушку. В очередной раз. — Если бы ты заботился о своих охотниках, ты бы уничтожил этот клочок бумаги сразу. Но ты хранил. Даже сделал копии… Чтобы сейчас что-то потребовать, да?              — Да, — не стал юлить директор. – Забудь историю Аманай. Забудь и всё. Оставь всё в прошлом. Нашему подразделению не нужна порча репутации.              — Порча репутации – так ты называешь преднамеренное убийство? – процедил Гето сквозь зубы, ощущая внутри просто дикий соблазн сплющить директору голову проклятой энергией, а ещё лучше – заставить его уничтожить письмо и рассказать обо всех совершённых преступлениях. Однако это было бессмысленным желанием. За убийство его самого объявят преступником, а признания, сделанные под контролем разума, никто не воспримет всерьёз. Да и влиять на разум долго Сугуру не мог. Других же доказательств, кроме сложившегося пазла в голове, у Гето не было. — А изнасилование ты как назовёшь? «Необдуманным поступком»?              — Если ты начнёшь баламутить воду, Гето, — низким голосом проговорил Гакугандзи, добавив в интонацию считываемую угрозу, — я дам жалобе ход. Тогда честное имя Хайбары Юу будет опорочено нарушением закона в части премерзкой статьи о мужеложстве. И все будут считать, что жалобу написал ты. А твой друг – грязный преступник. Не лучше ли просто сделать вид, что ничего не случилось? Просто работать дальше?              — А если не смогу? – стиснул челюсти Сугуру, уже воображая, как лопается голова Гакугандзи от давления. Лопается, а все мозги и внутренности вырываются наружу. Но воображение было лишь воображением.              — Тогда пеняй на себя, — уже не скрывая угрозу, проговорил Гакугандзи, снова взявшись за уже остывший чай, но с таким видом, как будто это был самый вкусный напиток на свете. – Пойдёшь против меня – и пеняй на себя. Я буду защищать чистое имя подразделения всеми силами, и уж тем более буду защищать его от таких грязных пятен, как мужеложство. Я скорее свалю всё на Хайбару, втопчу его имя в грязь, как и твоё, чем позволю таким извращенцам, как вы, опорочить светлую репутацию подразделения.              Гето, обхватив голову руками, так как внезапно ощутил, что его желание размозжить голову директора проклятой энергией всё же может осуществиться помимо его воли, и надо во что бы то ни стало сдержаться, глубоко, равномерно задышал.              Ни одного доказательства. Ничего не осталось. Тело Аманай было сразу уничтожено, Юу написал идеальный отчёт, да и его уже нет в живых. Харута и Гакугандзи будут всё отрицать. По бумагам Аманай была заражена и ликвидирована. А порочащее имя Хайбары письмо, которое этот дурак написал, чтобы защитить друга от сплетен, но в итоге связал его по рукам и ногам цепями, было реальным как никогда.              «Если убить Гакугандзи… Тогда скольких мне ещё придётся убить, прежде чем я докажу свою правоту?..»              — Хорошо, — тихо прошептал Сугуру, признавая полное поражение в этих играх за власть. – Я промолчу. Только работать здесь больше не смогу. Отправь меня на дикую охоту снова.              — Я бы рад, но пока от периферий не поступало жалоб на тварей, — пожал плечами Гакугандзи, ощущая собственное превосходство в этом противоборстве. – Появятся – отправлю. Или займусь твоим переводом.              — Тогда займись, — процедил сквозь зубы Гето, смеряя его ненавидящим взглядом. – И побыстрее. Пока… Пока я не убил тебя…              В итоге перевод занял ещё семь месяцев. Удивительным было то, что за этот период от бывших префектур не поступило ни одной жалобы на появление тварей.              Гето пришлось перевестись в токийское подразделение. Туда, где вместо доносов в коробочке действительно лежали конфеты.