Искажённые

«Лишь покаявшийся да узрит свет Звезды;

чьё же бремя греха непомерно — да воззрит на кару небес и познает её.

Смотри. Смотри».

      «Я всё испортил. Во всём виноват. Я облажался».              Наверное. Ну точно.              Это были первые мысли, пришедшие на ум Сатору, когда он стал пробуждаться от тяжёлого, глубокого беспамятства. Он даже не помнил ещё, почему так решил, что такого сделал или не сделал, но чувство потери и чего-то ужасного оставалось горьким привкусом во рту, мерзким паразитом слабости и раскаяния завладело телом и мозгом, наполняло лёгкие чёрной водой отчаяния.              Отчего-то тело чувствовалось необычайно тяжёлым и неуклюжим. Даже лишаясь проклятой энергии, которая подпитывала его тело своей силой, Годжо хоть и ощущал себя слабым, но не настолько. Что-то было не так. Снова.              С какого момента всё стало настолько неправильным? Неподконтрольным? С момента, когда они приехали в деревню? Или с момента, когда вошли в тот проклятый торговый центр, где их поджидал Фушигуро? Или с того момента, когда он впервые увидел Сугуру?              Нет. С той секунды, когда он его встретил, жизнь Сатору, пусть и стала сложнее, но и обрела смысл.              — Сугуру… — прошептали его необычайно бессильные губы, пересохшие от жажды и странной слабости. Годжо казалось, что у него похмелье, он еле разлепил веки, успев подумать, что повязки на лице нет. Пошевелил конечностями. Они подчинились, но очень медленно и тягуче. Его что, чем-то опоили?              Тревога стиснула сердце. Вспомнив всё, что случилось, Сатору резко сел и скорчился от боли, которая несколькими ударами молотка прошлась по голове. Он что, ещё на площади? Нет.              Годжо быстро оглянулся. Всё вокруг расплывалось, но это явно помещение. Очень похожее на камеру – иначе почему вместо одной стены он видел стальные прутья? А этот запах… Что за ужасный запах? Здесь кто-то недавно устраивал барбекю?..              Точно. Пожар на площади.              — Сугуру… — только одно-единственное имя заботило Годжо больше, чем собственное уязвимое и тошнотворное состояние и происходящее вокруг.              — Его здесь нет, — внезапно раздался строгий, наполненный какой-то очень демонстративной брезгливостью голос. – Ты долго не приходил в себя.              — Что… а-а-а-а, — Сатору по привычке попробовал использовать своё расширенное зрение, чтобы понять, что вообще происходит, но в ответ на его попытку боль в голове снова усилилась – а результата никакого. Только безграничная, ужасающая пустота.              Он снова находился в зоне, куда распространялись силы болезненной девчонки по имени Хана. Девчонки, которую Зенин истощил своим страхом перед их способностями настолько, что она еле двигалась. При этом сила её была огромна.              — Не пытайся использовать свои силы, — снова раздался тот же строгий, напыщенный голос. Очень знакомый, но при этом Сатору слышал его достаточно редко. Ему не потребовалось много времени, чтобы опознать его. – Здесь слепая зона. Ну и тебе ввели под кожу одно средство, синтезированное из крови девочки. У нас ещё не было возможности опробовать его на испытуемых достаточно хорошо, и Зенин опасался, что ты можешь погибнуть. Но я уверил его, что такой щенок как ты, такой… живучий, справишься. Я оказался прав. Как и всегда.              — Ну спасибо за твою заботу, — хмыкнул Годжо, усаживаясь и прислоняясь к стене спиной, чтобы мерзкое чувство тошноты прошло и он смог перевести дух. – Отец мой.              Его кривую ухмылку смерили прищуренным, недобрым взглядом.              Это действительно был он, его отец. Тот, кого Сатору совершенно не ожидал здесь увидеть. Тот, на разговор с кем намекал и Зенин. А значит…              То, что это значило, очень не нравилось Годжо. Так сильно не нравилось, что он сжимал от бессильной злобы и разочарования кулаки, пытаясь совладать с собственными чувствами, которые, смешанные с тошнотой и слабостью, превращались в мерзких пауков, расползавшихся по разуму.              Его родной отец, представитель клана и уважаемый человек, сидел на дзабутоне, расположенном на полу за стальными прутьями. Создавалось впечатление, будто он медитировал в ожидании этого разговора, а Сатору своим пробуждением отвлёк его от важного дела.              Помещение вне камеры было залито мягким утренним светом, совсем ранним, отчего идеально выглаженное кимоно властного, строгого мужчины напротив переливалось в складках лучами солнца. Суровое круглое лицо смиренно и в то же время непримиримо. Такая знакомая смесь осуждения, презрения и полной отчаянной кротости перед тем фактом, что старший сын оказался… бракованным.              Сатору всегда ощущал это – эту ненужную ему самому борьбу его родного отца: тот пытался быть великодушным, принимая «бракованность» сына, и носил это «бремя» с великим достоинством, но при этом не хотел не то что мириться с ним, а даже хотя бы принять, не в силах преодолеть своего осуждения. Он возлагал на старшего сына огромное количество надежд, связанных с управлением их кланом и состоянием, но потом столкнулся с ужасной для него правдой: его сын был порождением вируса, искажённым, неправильным, деформированным.              Когда-то Сатору внутренне негодовал по этому поводу, в юности мечтая стать «нормальным» и занять достойное место рядом со своим настоящим отцом, но потом сдался. Этому никогда не бывать. Его отец никогда не принял бы его: поджал бы губы, окаменел лицом, вежливо, но указал бы ему его «место».              А Сатору когда-то просто хотелось его любви. Потом – признания, когда он добился негласного титула сильнейшего. Сейчас же ему было плевать на то, каким считал его отец.              — Где Сугуру? – тихо спросил снова Годжо, уставившись колючими глазами на человека напротив. – Клянусь, если ему причинили вред…              — Он жив, — резко оборвал глава клана, слегка шевельнувшись и принимая немного другую позу: из умиротворенной она стала напряжённой, когда его руки упёрлись ладонями в колени, а локти устремились в разные стороны. Голова чуть опустилась, а взгляд исподлобья стал… Сатору ясно прочитал в нём это. Брезгливость. Осуждение. Презрение.              Его отец знал. Знал обо всём, что связывало Сатору с охотником Гето Сугуру. Спасибо Зенину. Сатору иногда в мыслях представлял себе, что почувствует, когда о его «греховной» связи узнают окружающие люди: Масамичи, Нанамин, коллеги, Совет, его родной отец и младший брат.              Полагал, что ему будет неприятно видеть их осуждение. Но на самом деле, в момент этого откровения Сатору ничего не ощутил. Абсолютно ничего. Пустоту. Ему было плевать на то, что подумает о нём человек, которого он уже давно не считал своим отцом и которого скрыто ненавидел. Несколько часов назад он и Гето готовы были пожертвовать тайной своей связи ради того, чтобы вскрыть гнойную рану, замаскированную под толстым слоем благонадежного и добродетельного грима.              Поэтому, когда отец заговорил, тихо, шипяще, словно каждое слово давалось ему с трудом, ведь он пытался за привычной маской великодушия скрыть отвращение, но ему плохо это удавалось, Сатору уже был готов. Готов к тому, чтобы сказанные слова никак не повлияли на него: не осели в голове мёртвым грузом, не причинили ему ни малейшего дискомфорта – только усталость и равнодушие.              — Я всегда знал, — начал свою отповедь его ненастоящий отец, — что с тобой что-то не так. С самого твоего рождения, с самого первого момента, когда тебя извлекли из тела матери, чтобы спасти, пожертвовав при этом её жизнью. Всегда чувствовал и видел, что ты – порождение вируса куда больше, чем порождение моих генов. Я пытался не замечать этого, но с каждым годом, ещё до того, как я принял решение отдать тебя в Гильдию, твои… изъяны проявлялись всё сильнее. Ты становился всё больше ребёнком вируса, нежели моим. Видел то, что не должен был видеть ребёнок. Слышал то, что не слышали другие. И к тому времени, когда тебе исполнилось пять, я сдался… Я честно пытался полюбить тебя, сын. Но чем дольше глядел на тебя, тем больше видел искажённую кровь, не мою и не клана. Я сдался и отдал тебя на воспитание в Гильдию, надеясь, что хотя бы здесь ты станешь если не моим наследником, то достойным членом общества, который посвятит свою жизнь спасению обычных людей. Но и тут я ошибся, рассчитывая на слишком многое. Твоё поведение все эти годы было омерзительным, недостойным, вальяжным и вызывающим осуждение у других. Ты не смог стать ни достойным сыном, ни достойным членом нашей общины, и я крайне, крайне разочарован. Ведь с того самого дня, как я передал тебя Гильдии, я тайно надеялся, что однажды ты достигнешь небывалых высот – и я найду в себе силы и признаю в тебе отпрыска клана Годжо, а не отпрыска вируса. Но ты разочаровал и огорчил меня…              Его долгую, монотонную и наполненную жалостью к самому себе и своим отцовским чувствам речь прервал раскатистый, злой смех. Сатору, слушая это, вначале хотелось снести эти стальные прутья и засунуть один из них своему такому разочарованному отцу в глотку, но чем дольше он слушал, тем сильнее ощущал злую насмешливость. Выходит, все эти годы его несчастный папаша ждал, когда Годжо станет «достойным членом общества», чтобы «найти в себе силы» признать его? Очень удобно.              — Сколько?.. – перестав смеяться, Сатору поднялся, не обращая внимания на лёгкое головокружение, и, приблизившись к решётке, руками обхватил прутья и чуть опустил голову, чтобы взглянуть на отца исподлобья.              — Что «сколько»? – нахмурился старший Годжо, недовольный тем, что его отцовскую тираду прервали.              — Ты считал, скольких я убил тварей и падальщиков? – усмехнулся Годжо холодно, кривя уголок рта. – Скольким снёс головы, отрубил конечности, не позволив и дальше скитаться по этому свету и угрожать твоему драгоценному обществу? Считал, а? Считал, скольких людей я этим спас, ставя под угрозу собственную жизнь?              — Путь воина – нести спасение, — глубокомысленно ответил тот. – Это был твой долг перед обществом. Ты должен был нести его достойно.              — Достойно?.. – Годжо почувствовал, что начал злиться. Злость буквально закипала в венах. – Я убил сотни, а, может, даже тысячи монстров, чтобы они не сожрали тебя в твоей тёплой постельке! А ты теперь тут мне нотации пришёл читать? Лучше оставь их при себе, дорогой мой родитель, потому что у меня нет времени сейчас выслушивать эту бредятину про «путь воина» и долг перед обществом. Я ещё раз тебя спрашиваю: где Сугуру?! Если ты или Зенин что-то сделали с ним, я сотру вас в порошок! Рано или поздно — вечно прикрываться способностью девчонки и прятаться в её тени вы не сможете! – Сатору, сжав кулаки, резко дёрнул стальные прутья, но, конечно, без способностей он не мог их выломать. То, что было его сутью, и вправду даровал ему вирус, а не отец. – Где Сугуру, я тебя спрашиваю?! Отведи меня к нему, иначе я уничтожу вас всех!..              — Щенок, — неодобрительно скорчил высокомерное и брезгливое лицо глава клана. – Я надеялся, что рано или поздно ты всё же возьмёшься за ум… Надеялся всей душой. До того, как узнал от Зенин-сана про главный твой изъян. Мне мерзко даже от одной мысли, что мой сын… такой! Мужеложец. Это отвратительно. Даже это слово отвратительно. Кажется, ты упал на самое дно, и отныне я навеки отказываюсь даже называть тебя своим порождением…              — Да плевать мне на твои порождения и чувства, напыщенный старик! – грубо оборвал Сатору, уже понимая, что все его, быть может, детские наивные надежды на то, что когда-нибудь они найдут с отцом общий язык, только что умерли в агонии, растоптанные не только неприятием отца, но и полным безразличием самого Годжо. – Можешь распыляться тут сколько влезет после того, как отведёшь меня к Сугуру! Где он, я спрашиваю?!              Глава клана презрительно поджал губы, ставшие больше похожими на нити непримиримости. Какое-то время помолчал и кивнул головой, явно смиряясь с тем, что никто не собирался просить ни за что у него прощения. Он-то, такой мудрый старец, явно на это рассчитывал. На то, что Годжо будет слёзно умолять отца простить его за поведение и свой главный «мерзкий грех», а этот ханжа, благородно и величественно вытянув руку, будет верещать о справедливости, долге и законе.              Не вышло, отчего Годжо снова зло ухмыльнулся.              — Где он? – повторил он с тихой угрозой вопрос, и старик, наконец собрав всю свою добродетельную добродетель, соизволил ответить:              — На площади. Он жив и невредим. Я отведу тебя к нему, когда мы придём к соглашению.              — Хорошо, давай уже к делу, без всего этого дерьма про «долг» и «общество», — хмыкнул, чуть успокоившись, Сатору. – Очень странно это слышать от человека, который в сговоре с Зенинами и пытает людей за закрытыми дверями! Вот уже от кого не ожидал, так это от тебя, высоконравственный старик. Ты хоть знаешь, что происходит в слепой зоне?              — Мы знаем.              — Мы? Кто это «мы»? Ты и ещё какая-нибудь кучка напыщенных высоконравственных убийц?              — Щенок, — презрительно повторил его недоотец, медленно и величественно поднимаясь и, расправив складки кимоно, сложил руки в замок за спиной. Подошёл к небольшому оконцу, сквозь стекло которого на него мягко опускались ранние утренние лучи солнца и, тяжело вздохнув, устремил взгляд строгих глаз на Сатору. – Ты даже представить не можешь, во что ввязываешься.              — И ты это говоришь мне, старик? – скривил губы в злой насмешке Годжо. – Ты знаешь, что происходит в слепой зоне, но при этом… осуждаешь меня? Твоё самомнение ещё больше, чем у Зенина, с кем ты сотрудничаешь в этом мерзком деле!              — Глупец, — снова прошипел глава клана. — Зенин – лишь верхушка айсберга, которую ты видишь. Его клан всё это начал давным-давно, когда они, скрываясь ото всех, экспериментировали, пытаясь найти вакцину. У них плохо получилось, но благодаря крови одного своего родственника они всё же получили хоть какие-то результаты. Достаточные, чтобы через много лет найти девочку, из крови которой можно было синтезировать кое-что, о чём мечтает любой в этой стране или за её пределами. Вакцину. Исследования идут полным ходом, но, к сожалению, вакцину получить не удаётся. Даже лучшему уму современности, доктору Курокаве Кагэити, который посвятил изучению вируса Сукуны почти тридцать лет, не удалось найти лекарство. Сейчас мы лишились этого лучшего ума, и наше положение совсем печальное. Но не безнадёжное. Мы не отчаиваемся. Рано или поздно наши труды будут вознаграждены – и тогда нам удастся спасти нашу страну и весь мир.              — Пф, как пафосно, — выдохнул с оттенком пренебрежения Сатору. – Даже чересчур. Оправдывать убийства и эксперименты над людьми высшим благом! От тебя я такого не ожидал. Но ты снова скажешь какую-нибудь подобную чушь, если я спрошу, а все ли средства хороши? Так что не буду. Лучше скажи мне, глава клана Годжо, кого ты подразумеваешь, говоря «мы» и прикрываясь благими целями? Совет Старейшин?              — Тенген не одобрила бы такие исследования, — слегка пожал плечами старик. – Она боится, что власть Гильдии и значит – в её руках – ослабеет. Зачем ей создавать вакцину, если её влияние зиждется на способностях охотников? Она бы не стала в этом участвовать. Как и клан Камо – эти просто слабаки.              — Но при этом Зенины, возглавившие культ Тенген, участвуют?              — Зенины любят власть. Всегда лезли туда, где можно её получить. У кого будет пока ещё мифическая вакцина – у того будет власть над всем миром. Никакая преданность Мастеру Тенген, даже если она и существовала раньше, не сравнится с этой перспективой. Думаешь, Зенинам позволят единолично властвовать над этим миром?              — Зенин сотрудничал с Сукуной, чтобы дать тому вход в Сибую. Этому ты тоже найдёшь оправдание?              — Нет. Он слегка заигрался, этот малец Наоя. И был уже предупреждён о том, что последует, если сделает что-нибудь подобное ещё раз. Но он слишком хотел, чтобы Инициативу его клана приняли в работу.              — И вам, кто бы вы ни были, всё равно?              — Пользы от Наои больше, чем вреда. Пока. Лучше держать его под контролем. Зенин пытается кусаться – ему пока позволяют.              — А то, что Зенин пытался убить меня – это тоже по плану?              — Наоя запаниковал, что Тенген узнает о происходящем. Гильдия пока не должна быть в курсе. Мы не хотим конфронтации с ней.              — Хм, — задумчиво качнул головой Годжо, упорядочивая мысли в голове и ощущая, как внутри всё резко опустилось. – Те мужчины… Это ведь не была личная охрана Зенинов, да? Это были солдаты. И твоя пафосная загадочность. Значит, всем этим уродством управляет… правительство?              — Клану Годжо было оказано великое доверие: присматривать за Зенинами и не позволять им присваивать результаты единолично себе. Это великая честь.              — Честь… — прошептал Сатору, словно пробуя на вкус это слово и понимая, что совершенно не чувствует вкуса: он затерялся в «изысках» всей прочей мерзости. – Ставить эксперименты и убивать людей – это, по-твоему, честь?!              — Война всегда сопровождается жертвами. Они не будут забыты. Их жизни принесут великую пользу всему человечеству...              — Ха-ха-ха, — прервал его Годжо, откровенно, с горьким отчаянием потешаясь над тем, с какой серьёзностью всё это говорил его отец. – Великая польза… Как легко рассуждать об этом, не подвергая ни собственную жизнь, ни жизни близких никакой опасности! Какое ужасное лицемерие, но я почему-то не удивлён. Скажи мне, как неразумному щенку, а готов ли ты будешь пожертвовать жизнью своего сына ради этой же цели? Тут я, как бы ни хотел, не имею в виду себя, меня ты давно уже списал в разочарования. Но как насчёт моего брата? Его ты бы принёс в жертву? Позволил бы ставить над ним эксперименты?              — Если потребуется, то ради высшей цели – непременно, — стоически выдержал этот вопрос глава клана. – Подумай сам, охотник Годжо: вирус порождает монстров и ныне породил сильнейшего из них. У нас теперь есть общий враг, Сукуна. Но что, если со временем появятся сотни таких врагов? Сотня «сукун» и сотня таких, как ты? Вы все можете погубить мир, а мы его хотим спасти. Высокой ценою – но оно того стоит.              — И ради этого ты поверг наш клан в пучину этого безумия? – рассердился Годжо, снова сжав прутья руками.              — Мой клан, — после короткого молчания деловито и упрямо исправил его отец. – Не твой. Ты перестал быть его частью, когда впервые ступил на путь охоты.              — Я не ступал сам! – возмутился Годжо, ощутив, как на плотно стиснутых от злости зубах заскрипел песок. – Ты меня заставил!              — Такова твоя судьба.              Сатору лишь презрительно усмехнулся.              — Лицемер, — прошипел он. – Все вы – жалкие лицемеры! Напыщенные старики, застоявшиеся у власти и думающие, что знают всё и обо всём! Думающие, что спасают мир. Надо было убить вас всех, когда была такая возможность!              — И что тогда? – развёл руками глава клана. – Будешь править единолично? Станешь благородным тэнно? Создашь новую общину?              — Нет! – огрызнулся Годжо, вдруг ощутивший себя маленьким мальчиком, пытающимся доказать взрослому, что мир не обязательно должен быть настолько ужасным. – Но нельзя оправдывать эксперименты над людьми высшим благом!              — Ты ещё молод, — как всегда и бывает, пожал плечами «взрослый». – Щенок, который не видит всей картины.              — А такие, как ты, готовы оправдывать свои бесчеловечные методы чем угодно: высшим благом, возрастом, целью, страхом – лишь бы замаскировать этим одну простую истину: вы все монстры, такие же, какими ты считаешь меня и Сукуну! – вспылил Годжо, до боли стиснув челюсти и кулаки. – Ещё хуже, чем мы! Я не позволю этому случиться!              — Подумай, что произойдёт, если ты обнародуешь эти сведения, — строго возразил старик напротив, напрягшись. – В общине поднимется волна недоверия к правительству. Снова начнётся анархия, возможно, война. Или же… всем будет плевать на таких, как ты, на искажённых. Вас и так не считают полноценными людьми, и, зная о твоём мерзком изъяне, я начинаю думать, что в том, что ты такой, виноват вирус. Он исказил не только твои физические данные, но и умственные, вызвав влечение к… даже противно это озвучивать.              — Да пошел ты! – совсем уже не стал сдерживаться Сатору. Как же ему хотелось, чтоб его взгляд, как все верили, мог убивать на расстоянии! Не завораживать, а именно убивать! – Тебе легче свалить всю ответственность на вирус, чем признать, что я, от макушки до пят, твой сын!              — Мой первый сын погиб в утробе моей любимой супруги, когда она заразилась вирусом, будучи беременной, — холодно, с оттенком презрения отпарировал тот, словно проговаривая это больше для себя, чем для Сатору. – А я был слеп. Безумно раздавлен горем – и в этом проявилась моя слабость. Надо было умертвить дитя вируса тогда, в тот день, когда я пришёл это сделать… — взгляд главы клана затуманился воспоминанием, а Годжо затаил дыхание, не веря ушам. — Но ты был таким маленьким. Даже твои проклятые глаза и белые, совершенно белые волосы, которые уже тогда кричали о том, что ты – не мой сын, а порождение вируса, не смогли убедить моё отчаявшееся сердце в том, кто передо мной. Что передо мной. Я так и не смог… Я делал всё возможное, чтобы полюбить тебя. Почти получалось убедить себя в этом. Но теперь, когда я знаю, что ты и он… — лицо старика исказила гримаса отвращения, и вот она-то уже впечаталась в мозг Годжо, несмотря на все попытки не реагировать на слова. Но старику своими рассказами о прошлом как-то удалось пробить тонкую брешь в маске, ткнуть туда острой иглой и надавить. Сатору ощутил, как его глаза стали наполняться предательскими слезами.              — Теперь я проклинаю тот день, когда не убил тебя собственными руками, — почти выплюнул старик. – Ибо такая мерзость не должна существовать. Клянусь, в эту минуту, перед незримым ликом Будды, что я сделаю всё, что должно, и даже больше, чтобы истинная честь клана возродилась в лице моего второго… нет — единственного сына Аки. А ты… — он поднял непримиримый, ожесточенный взгляд, — ты – всего лишь средство зла для того, чтобы убивать зло.              — А я клянусь, — резко стерев грязным рукавом слёзы и только сейчас сообразив, что кровь твари на его лице ещё присутствовала и покрывала кожу толстым иссохшим слоем, — что моё столь ненавистное и мерзкое для тебя лицо будет последним, что ты увидишь перед смертью. Ни Зенин, ни ты не сможете вечно прятаться в слепой зоне, создаваемой девчонкой, которая еле ходит.              — Ты прав, — внезапно согласился тот, как будто решил для себя внутреннюю дилемму и наконец успокоился, похоронив в мыслях первого сына и свои совестливые попытки полюбить его, — не сможем. Поэтому-то Наоя и просил меня поговорить с тобой. Ты – наше главное оружие против Сукуны. Пока. Пока мы не поймём, как использовать блокиратор способностей на тварях… Пока не разработаем вакцину. Но когда оружие даёт сбой и стреляет не по тем мишеням, его легче уничтожить, чем починить. Зенин предлагал отпустить тебя, но твоего напарника, к которому ты испытываешь… не чувства – это ненормально и противоестественно – а, скорее, обусловленную твоим изъяном зависимость, оставить тут. Чтобы тебе легче было подчиняться правилам. Я уверил его, что это лишь может разозлить тебя. И что вас лучше отпустить обоих. Но я должен понимать, что ты не натворишь бед, охотник Годжо. Вы должны будете забыть обо всём, что произошло тут. А если нет… Бракованное оружие придётся уничтожить. И всех, кто рядом: Гето, Масамичи, твоих друзей и коллег. Посмотри на себя, охотник: несмотря на то, какими силами ты обладаешь, ты слаб, ты позволил себя повергнуть, ты за решёткой – неужели ты думаешь, что, начав войну против правительства страны без единого доказательства, сможешь выстоять? Неужели хочешь повергнуть вновь созданное общество в хаос и насилие, в анархию? Да и кто пойдёт за тобой, узнав о том, что ты – мерзкий мужеложец? – хмыкнул старик насмешливо, и его высокомерный, осуждающий взгляд прошёлся по Годжо сверху донизу, наверняка желая уязвить и без того уже пострадавшую гордость Сатору. Но в этот раз Годжо, быстро залатав недавно возникшую брешь от ещё не погибшей надежды вновь обрести родительскую любовь, сейчас стойко и почти равнодушно встретил этот взгляд.              Надежды больше не было. Всё умерло, и Годжо наконец окончательно ощутил, как ему стало плевать.              — Где Сугуру, — уже не спрашивая, а как утверждение прошептал он с нескрываемой ненавистью. – Отведи меня к нему. Я его забираю, и мы убираемся из этой клоаки.              — И «забудете» обо всём?              — Забудем, — прошептал Сатору как можно более покорно, так, чтобы ничто в его словах не выдало другую мысль: «На время». На время, пока не придумают, что делать. На время, пока не соберут доказательства. На время, пока Сугуру не будет в безопасности, в его руках, с ним рядом.              — Хорошо, — очевидно, прозвучавшая в ответе Годжо покорность сумела убедить старика в том, что все карты у них на руках и опасаться нечего. – Если бы не твои силы, которые мы ещё хотим использовать против Сукуны, и не то, что тебя отчего-то ошибочно считают моим сыном – ты и твой напарник были бы уже мертвы. Помни об этом, щенок.              — О, я запомню.              — И ещё, — подытожил старик, извлекая из широкого кармана столь желанный ключ от камеры. – Я хотел бы, чтобы ты отрёкся от имени моего клана. Но понимаю, что это вызовет сумятицу и путаницу в Гильдии и в общине. Не сейчас. Позже. Ты обязательно должен это сделать. Ты принимаешь такое условие?              — Принимаю, — прошептал Сатору, уже ничему не удивляясь. Он готов был пообещать этому старику всё, что угодно, лишь бы забрать Сугуру отсюда. Отказаться от фамилии, от имени, от жизни – только бы Сугуру был в безопасности.              — Тогда, — с этими словами глава клана приблизился и медленно, аккуратно открыл замок. Отворил дверь и замер, словно ожидая нападения.              Но Сатору не шевельнулся. Сейчас он не был готов ни к чему: ни к физической борьбе, учитывая его состояние, ни к каким-то тактическим решениям. Его волновало только одно.              — Отведи меня к нему, — тихо потребовал он. – Ты выиграл… отец.              Сатору знал, что это последний раз, когда он обращался к нему так. От этого слова лицо старика перекосило от отвращения и очень хорошо сдерживаемой, глубоко спрятанной боли.              — Идём, — выдавил он. – Но не забывай, благодаря кому ты и он сейчас живы.              С этими словами старик показательно бесстрашно повернулся к нему спиной и зашагал прочь из помещения. Сатору, заскрипев зубами, поплёлся следом, стараясь подавить внутри тошноту, головокружение и отвращение… ко всем ним, ко всему происходящему и к самому себе, сильнейшему охотнику. Ха! Это звучало теперь почти с издевкой. Отвращение к себе за то, что перед лицом непреодолимых обстоятельств, жестоких политических игр и непрекращающихся договоренностей оказался совершенно неготовым к тому, чтобы играть по чужим правилам.              На охоте всё было куда проще и прозрачнее. Монстры и твари при всем своём безобразии куда честнее.              Настоящими монстрами являлись люди.                     

***

                    «Монстры» натворили дел. Разорвали на части – но мысленно. Вырвали глаза – но не физически. Стиснули сердце в кулаки – но невидимо. Так, что от осознания произошедшего нити ужаса стягивали его самостоятельно, и Сатору, шагая за главой клана Годжо, ощущал слабость не только в теле, но и, казалось, в душе. Он хотел бы натянуть повязку – но без своих способностей не мог видеть сквозь неё. Пришлось полагаться только на обычное зрение.              Они вышли из какого-то административного здания, двухэтажного, без таких любимых в общине намёков на традиционные жилища. Строгие, ровные углы и практичные крыши, серые стены и таблички с названиями. Таких зданий здесь, в закрытой зоне, было множество. Узкие улочки, лаконичные надписи, очень высокий забор. Это место изнутри было похоже на то, чем по сути и являлось – зоной, предназначенной для конкретной задачи, полувоенной, так как несмотря на наличие охраны, хорошо вооружённой и экипированной, её здесь было не то чтобы много. При всех мерах безопасности здесь не чувствовалась строгая скованность военных баз, на которых Сатору уже успел побывать: автоматы держались не так крепко, в охране мелькали не только солдаты, но и обычные гражданские, примерившие на себя форму, какие-то работники в белых медицинских халатах перемещались по улицам.              Это была охраняемая солдатами, выделенными правительством, научная база. Но заправляли здесь Зенины. За которыми приглядывал клан Годжо.              Всё слишком запуталось и перемешалось, но сейчас это не имело для Сатору значения. Он не собирался ничего предпринимать, подробно ничего не обдумав – непривычная для него черта, особенно на охоте. Но здесь была не зона обитания тварей, а место, где жили люди. С людьми он, как внезапно осознал, не умел вести дела. Всю жизнь занятый одним и достигший мастерства в одном, он совершенно позабыл о том, что охота – не единственное в жизни, с чем ему придётся столкнуться. И теперь ощущал растерянность.              Вся территория была в слепой зоне. Но стоило им выйти через главные ворота – причём пришлось перетерпеть дотошный досмотр и колкие осторожные взгляды – как Сатору ощутил, что его тело вновь наполняется энергией, такой желанной, такой привычной и восхитительной, как если бы он долго оставался без воздуха – и вот ему позволили дышать.              Едва он ощутил её, проклятую энергию, порождение вируса, то, что по сути должен был презирать, но что являлось его сутью, как попытался расширить зрение и «увидеть» так, как привык. Но его голову тут же пронзила острая боль, и ему пришлось, схватившись за неё руками, сдержать стон.              — Не пытайся. Блокиратор, который мы опробовали на тебе, ещё в твоих венах. И в венах твоего напарника. Даже если выйдете из слепой зоны, ни ты, ни он пока не сможете применять свои силы. Включая твое зрение через повязку. Действие пройдёт примерно через двенадцать часов.              — Уроды, — выругался Сатору, подавляя тошноту и стараясь свыкнуться с отвратительным запахом сгоревшего костра, что доносился сюда сильнее. — То есть… этот блокиратор основан на крови девчонки?       Старик смерил его взглядом и не ответил. Выходило, что так. Кровь Фушигуро была ни при чём, они ошиблись. Поэтому ощущения от взаимодействия с Тоджи и от слепой зоны девчонки были немного разными, как он ощущал до этого.              Но сейчас важнее было другое.              Оказавшись в деревне, Годжо с удивлением обнаружил, что всё осталось точно так же, как и вчера. Жители занимались своими делами, их было мало, а вот белых лент стало больше. Повсюду: на домах, крышах, окнах, деревьях, столбах.              Заметив его изучающий взгляд, старик из клана безынтересно заметил:              — Завтра у них последний День Покаяния и следом Ритуал Очищения. Поэтому они заняты оставшимися приготовлениями к этому событию. Тот, кто не успеет покаяться, будет изгнан из деревни.              — И тебя не смущает то, что эти фанатики творят? – прошипел Годжо, сжимая кулаки, так как они продолжали идти и приближались к площади. Той самой площади, потерять которую бы невозможно: большой чёрный столб дыма лениво поднимался над нею и будто издевательски приглашал разделить последствия всех совершенных действий.              — Пока Зенины играются с ними в культы и получают результаты – это их территория, — коротко пожал плечами старик. – У клана Годжо здесь мало власти. Только в слепой зоне, но и там мы лишь присматриваем за исследованиями, но соблюдаем договорённость: не лезем в их дела, они не лезут в наши.              — Наоя пытался убить меня, — хмыкнул Годжо прежде, чем подумал, и вспомнил, что больше он к клану не относится.              — А почему это должно меня смущать?              — Точно, — кивнул Сатору, продолжая шагать, но как будто опасаясь поднимать глаза, устремив их на землю. Когда-то, сняв повязку, чтобы взглянуть на Сугуру своими, человеческими глазами, ему казалось, что он видел впервые, а до того был тридцать лет слеп. Сейчас, глядя на окружающее, ему вновь хотелось спрятать глаза и ослепнуть. Не видеть. Не знать.              Не видеть особенно то, что предстало взору на площади. От этой картины Сатору ощутил с новой силой тошноту, нагнулся, но переборол себя.              Глава клана остановился неподалёку, но тоже не стремился смотреть, а лишь указал рукой. Видимо, несмотря на все разговоры о «высшем благе», видеть то, что творят люди, не мог даже он. Куда удобнее притворяться, что ничего не видишь.              Площадь была убрана лишь наполовину. Несколько человек в некогда белых, но сейчас уже перепачканных хакуэ очищали поверхность от крови и частей тел. Туша твари, слишком огромная и слишком отяжелевшая, чтобы погрузить её снова в грузовик, всё ещё лежала на прогоревших остатках помоста. Трое мужчин пилили её на части, чтобы убирать было легче. Они делали это так буднично, как будто не замечали последствий кошмарного торнадо, что прошёлся по площади. Оставив после себя трупы, кровь и безразличие.               От распила запах гари и жареного мяса смешивался с отвратительным запахом гниющей плоти и внутренностей.              Но самым мерзким экспонатом этого фанатичного музея ужасов являлось другое. В отдалении, за колодцем, где от пожара слегка расплавился большой колокол для оповещения, еще хранящий выемку от удара Сатору, на верёвках…              — Святой Будда… — прошептал Сатору, не в силах поверить в то, что видел.              Теперь не спрятать глаза. Хотелось выколоть их, чтобы погрузить себя во мрак и больше не видеть. Но даже это было бы бесполезным, поскольку он уже увидел – и картина, почти нереальная, двух покачивающихся маленьких, словно игрушечных, тел навсегда обожгла раскалённым железом его память. Виселица и верёвка в заготовке у жителей деревни была только одна. На неё повесили Нанако. Для Мимико же нашли обычную верёвку, перекинули её через основание конструкции – отчего её тело колыхалось на ветру чуть больше, напоминая колокольчик из самых страшных кошмаров.              Сатору трусливо отвёл взгляд, прижав трясущуюся руку к лицу и сдерживая вскрик. Как много бы он ни увидел за годы охоты, там, казалось, всё было понятным. Существовали монстры, они убивали людей. Поэтому при виде растерзанных тел за годы охоты внутри отклика совсем уже не оставалось. Это было логично.              Но тут. Тут было другое. Нечто совсем другое. Намного более мерзкое и отвратительное, чем всё, что он видел за всю свою жизнь…              — Кусо, — протянул он, еле сдерживая рвущуюся изнутри рвоту.              Это он виноват — острая, болезненная мысль пронзила его мозг. Он не спас Нобару. Не спас этих невинных девочек. Он вообще никого не спас!              — Он там, — услышал он голос позади, и только тут Сатору, от ужаса даже позабывший о цели своего прихода сюда, вспомнил о том, что кое-кого спасти он всё-таки должен. Немедленно. Сейчас же. Увезти его, убраться ко всем чертям, спрятать его.              Взгляд заслезившихся от копоти и запаха дыма глаз переместился туда, куда указал жест старика, по-прежнему отворачивающегося от вида на площадь.              И Сатору увидел его. Привязанного за руки к столбу, сидящего на голой земле. С поникшей головой, отчего растрёпанные волосы упали на лицо и вниз. То ли без сознания, то ли мёртв. Если последнее, то Годжо уже готов был… Он был готов ко всему! Даже без способностей. Даже без оружия. Готов был убить их всех.              Не чувствуя больше ни тошноты, ни слабости, Сатору устремился на слабых ногах к Гето и упал на колени, пытаясь понять, сбылся ли его самый большой страх.              Нет. Тело не было окоченевшим, хоть и холодным, несмотря на утренние лучи солнца.              — Сугуру… — позвал сдавленно Сатору, обхватывая ладонями его холодное лицо и поднимая голову. Запёкшаяся кровь из раны на голове, полученной при попытке остановить толпу, заливала ему всё лицо. А ведь до этого он получал рану в затылке, когда его похитила тварь. Кожа была неимоверно бледной, словно натянутая простыня, синие губы, глаза закрыты. Каждая знакомая чёрточка лица словно заострилась и натянулась.              — Сугуру, любимый… — прошептал Годжо, пытаясь привести его в чувство. – Сугуру…              Глаза наконец медленно открылись. И Сатору едва не отшатнулся: настолько пустыми и почти мёртвыми они были. Казалось, сквозь глазницы на него смотрела та самая чёрная бездна, что до этого оставалась лишь загадкой. Тот самый незнакомец, который раньше прятался внутри – а теперь нагло, безжизненно, угрожающе глядел сквозь эту бездну пустоты.              — Сугуру, приди в себя, — снова позвал Годжо и не удержался: поцеловал холодные губы, наплевав на то, что на площади находились другие люди, а невдалеке застыла в отвращении строгая фигура старика. Того, кто испытывал ужас от картины двух целующихся людей, но при этом молча закрывал глаза на то, что качалось на виселице.              — Сугуру… — первый поцелуй оказался совсем безжизненным, словно Годжо соприкоснулся губами с мертвецом, поэтому он повторил снова, продолжая потряхивать лицо Гето своими ладонями. Наконец добился результата: в чёрных глазах любимого мелькнул проблеск сознания.              — Сатору, — отозвался тот слабо очень хриплым голосом. – Я кричал… Я умолял их прекратить. Просил… Грозил… Я пытался хотя бы криками их остановить. Но они… не послушались. У меня не было сил…              — Сугуру, прости, — выдавил, проглатывая острые комки шипов в горле, Годжо. – Но нам нужно убираться отсюда. Подожди секунду.              Он попытался развязать его запястья, тоже в засохшей крови из-за попыток освободиться, но всё бесполезно. Верёвки были слишком крепкими, так что, повернув голову к старику, Годжо крикнул: — Нож! Мне нужен нож!              Глава клана, махнув рукой, молчаливо велел одному из мужчин, что пилили тушу твари, принести что-то подходящее. Забрав ручную пилу у подходящего к ним мужчины в грязной одежде, который глядел на них так, словно готов был перерезать им глотки этой самой пилой, Годжо прошипел:              — Отойди прочь!! Пошёл вон!              Его приказ раздался, очевидно, с такой злостью и отчаянием, что мужчина попятился на пару шагов. Годжо потребовалась целая минута, чтобы распилить верёвки так, чтобы не причинить Сугуру ещё больше мук и не поранить его кожу. Лишь закончив и снова взглянув в его лицо, он понял, какую страшную ошибку только что совершил: позволил ему снова увидеть.              Его широко открытые глаза неотрывно глядели на раскачивающиеся тела.              — Не смотри, — Годжо загородил ему взор собой. – Не смотри! Нужно уходить. Срочно.              Он помог ему подняться, что тоже оказалось сложным. Он и сам был ещё слаб, а ноги Сугуру вообще не слушались от долгого обездвиживания. Едва встав, Гето резко перегнулся пополам. Его сильно вырвало, вывернуло наизнанку, и Сатору, несмотря на своё желание скорее убраться отсюда, вынужден был подождать. При этом держал его за тело, не позволяя упасть, а сам, сжав второй рукой пилу, следил, чтобы никто из окружающих не приблизился ни на шаг.              Сугуру, тяжело отдышавшись, вытер рот рукавом грязной куртки. Потом посмотрел на Сатору, уже куда более осмысленно.              — Сугуру, уходим, — в сотый раз повторил Годжо, стараясь идти так, чтобы Гето снова не обернулся и не увидел, придерживая его одной рукой под плечо. Тот, подавляюще тихий, послушно последовал с ним.              Глава клана, смеряя их презрительными, осуждающими взглядами и проверяя, не натворят ли они бед, отвёл их с площади в сторону главных внутренних ворот. Весь путь у них занял минут десять. Тяжёлый путь, под взглядами жителей деревни, вышедших как будто проводить их. Никто ничего не выкрикивал, не бросал камни – но лучше бы бросал. Сатору, сжимающий пилу, снова пожалел, что не умеет убивать глазами.              Каждый шаг давался ему с трудом, но он тащил Гето за собой, не желая ни на секунду отпускать. Боялся, что если хоть на мгновение замедлит шаг, то всё – он уже не сможет спасти ни его, ни себя. Наивно надеялся, что каждый этот шаг отделяет его от кошмара, остававшегося за спиной.              У ворот их уже ждали. Им подготовили их авто, которое, очевидно, нашли на обочине дороги и пригнали сюда. Двигатель уже был заведён. На заднем сиденье даже находилась их сумка, и Сатору отстранённо заметил краем глаза – всё того же, неидеального, человеческого – что его мачете, оставленное ночью на площади, тоже в сумке.              Он бережно усадил Гето на пассажирское сиденье и быстрее занял водительское. Прежде, чем снять ручник и нажать на педаль, Годжо замер, так как к приоткрытому окну склонилась уже ненавистная физиономия старика из клана Годжо.              — Немедленно уезжай, Сатору, — вдруг неожиданно мягко проговорил старик, и его глаза на миг озарились каплей того, что всегда так жаждал увидеть в них Годжо, особенно будучи ребёнком. – Забудь всё, что увидел. И пусть твой… друг, — выдавил он, сделав над собой усилие, — тоже забудет…              — Пошёл вон! — почти выплюнул Сатору, нажимая на педаль так, что старик едва успел убрать руки от стекла и отшатнуться. Авто на полной скорости двинулось вперёд, к внешним воротам, и, только миновав их и отъехав ещё на километров десять, Годжо наконец перестал гнать, сбавил скорость и, остановившись, повернулся в сторону Гето.              Тот то ли спал, то ли потерял сознание от потери крови. Ему срочно нужно было оказать медицинскую помощь, и был лишь один человек, которому Сатору доверял на все сто процентов в этом вопросе. Сёко где-то в подразделении, как и Масамичи, Кенто – последние отголоски разума в этом мире. Как же хотелось скорее вернуться к ним, чтобы осознать, что мир не сошёл с ума окончательно.              Однако прежде чем продолжить путь, Сатору пришлось резко выйти наружу и согнуться пополам. То, что его организм так хотел проделать с момента пробуждения, свершилось.              Его тоже вырвало, сильно, как будто он наглотался и надышался всей мерзости мира, которая сконцентрировалась в этой жуткой деревне. Немного успокоив организм, Сатору вытер лицо, испачканное кровью, грязью и… снова слезами.              Они лились из его обнажённых глаз так обильно, как никогда до этого, даже в детстве. Хорошо, что Сугуру не видел. Он и так уже увидел достаточно, не хватало ещё лицезреть, как сильнейшего охотника полностью растоптали и унизили собственные беспомощность и слабость.              Нет. Ещё ничего не закончено. Точно.              Годжо, выровняв дыхание и разобравшись со слезами, снова сел за руль и повёл авто уже куда аккуратнее, хоть и быстро.              Прежде всего, он должен был подумать о Сугуру.              Возненавидеть себя он успеет и попозже.