Искажённые

Everytime I try to fly

I fall without my wings

I feel so small

I guess I need you, baby

             Стук в дверь.              Слишком настойчивый, чтобы его можно было игнорировать или не услышать. Несмотря на то, что Сатору совсем не хотелось выбираться из своего уютного, беспечного сна, стук в дверь становился всё более настойчивым и каким-то… отчаянным.              Не просыпайся. Лучше остаться тут, в этой безбрежной теплоте, где не существовало ни забот, ни печали, ни…              Сугуру.              Одно лишь имя вытолкнуло Сатору из болота сна и заставило разлепить невозможно тяжёлые веки. Несколько бесконечно долгих минут он просто смотрел в белый потолок, не совсем понимая, что происходит, где он и почему в груди ощущается такое опустошающее, неприятное чувство, словно чёрная дыра прорвалась из недр вселенной и засасывала каждую клетку тела. Чёрная, холодная, уничтожающая всё на своём пути дыра. Которая могла обратиться в бушующее пламя, если он что-то вспомнит…              Сугуру.              Годжо огляделся, начиная сознавать, что находится в своей квартире. Лежит на кровати и как-то по-особенному бережно укрыт одеялом, в одежде, брюках и домашней футболке, но с босыми ногами. Повязка лежала рядом, на столе стояла кружка давно остывшего кофе.              Сугуру.              Сатору начал вспоминать последние события. Сначала его окутало волной нежности, когда он вспомнил, как сжимал любимое тело в объятиях, потом разум опалило лавой при воспоминаниях о той странной, бешеной страсти, которой они предавались, и наконец – его накрыло беспощадной ледяной лавиной осознания, что его усыпили намеренно…              Сугуру.              Стук в дверь не прекращался, становился совсем злым и требовательным. Из-за двери приглушенно послышался знакомый, перепуганный голос:              — Сатору!! Сатору, ты тут?! Немедленно открывай, или я буду взламывать дверь!!              Годжо со стоном мучений сел на кровати. Посмотрел на неё – она все ещё была смята. Даже знакомый запах ментола не выветрился. Босые ступни легли на холодный пол, было ещё немного сумрачно, но в окнах за домами забрезжили первые лучи рассвета.              Он проспал всю ночь? Что произошло?              В этот момент Масамичи, уже не в силах ждать, принялся ломать дверь. Это ему удалось с раза второго, сила у него всегда была медвежья, и вот его крупная фигура в чёрном уже ворвалась в квартиру под треск сломанного замка и досок. Его лицо было настолько обеспокоенным, что Годжо даже нахмурился. Но, увидев Сатору в целости, Масамичи глубоко, резко втянул в себя воздух, ухватился за стену и приложил руку к сердцу.              — Хвала небесам, — прошептал он, переводя дыхание. – Ты цел.              Его рука уцепилась за дыру в стене, ту самую, что сделал Годжо после смерти Кугисаки. Она до сих пор служила молчаливым напоминанием об этих событиях. А сейчас вид на неё и на необыкновенно взбудораженного Масамичи как будто заставили память переключить рубильник. Сатору ошпарило льдом последнего воспоминания…              Склонённое над ним лицо Гето. Его мягкие волосы, падающие на тело. Боль в глазах, нежность – и одновременно непоколебимая решимость.              «Я не могу остаться…» — вспомнил Сатору его слова, и чёрная дыра внутри стала разрастаться, засасывать внутрь.              — Сугуру… Где Сугуру? – ещё полностью не придя в себя, Годжо попытался подняться, но пошатнулся, и Масамичи налету поймал его. Вернул на кровать, а сам, как-то тяжело вздохнув, уселся за небольшой стол.              Молчал. Очень странно молчал.              — Ты всю ночь был тут? – наконец спросил Яга, поднимая на него усталые глаза, без очков, в белках которых виднелись красные лопнувшие капилляры. Словно его тоже вырвали из сна.              — Мы… — начал вспоминать Годжо, облизав пересохшие от сна и дурного предчувствия губы. – Мы приехали сюда, а потом… — он сглотнул. – Потом Сугуру ушёл.              — Когда это было?              Годжо, не понимая, снова глянул за окно. Если сейчас рассвет, то это было…              — Вчера вечером, — уверенно заявил он.              — То есть ты просто спал всё это время?              — Сугуру… — взгляд переместился на кружку на столе, из которой он пил. Кружек стояло две, и это стянуло его сердце проволокой с острыми шипами. – Он подмешал мне что-то, и я отрубился. А потом он ушёл.              — Понятно, — подытожил что-то для себя Масамичи и потёр ладонями осунувшееся лицо. – Значит, это мне придётся.              — Придётся что? – насторожился Годжо, начиная ощущать прикосновение смертельного, мерзкого осознания чего-то страшного. – Где Сугуру? Он что… он…              — Он жив, — глухо оборвал его самое страшное предположение Яга, внимательно глядя ему в глаза. – По крайней мере, так мы считаем.              Годжо с облегчением выдохнул. Самое страшное миновало, но в то же время было ли это самым страшным?              — Кто это «мы»? – спросил он. — Яга… Что случилось?              — Сатору, — нехотя выдавил тот, опустил голову и склонил её к сцепленным в замке ладоням. – Кое-что случилось этой ночью. В деревне Зенинов. Мне сообщили только два часа назад. Там был прорыв в безопасности, стая падальщиков. Их всех перебили, но…              — Но? – опасливо подтолкнул его Годжо, уже догадываясь, что может последовать за этим омерзительным «но». В горле стал образовываться комок из кусков стекла.              — Зона, которую вы прозвали «слепой», полностью уничтожена, как и сама деревня, — выдавливал из себя Масамичи, с каждым словом поглядывая на реакцию Сатору. А тот пока не знал, как реагировать. Просто застыл. – Всё было выжжено дотла. Очень много трупов. Двое выживших, из охраны, они сильно искалечены, но уже смогли дать показания.              — Падальщики всех убили?              — Это… были не падальщики, — продолжал убивать его словами Масамичи. – У всех трупов, как мне сообщили, либо ножевые, либо огнестрельные ранения, либо… либо причиной смерти стали физические повреждения. Там случилась какая-то бойня, по-другому я описать это не могу.              — И? – Годжо смерил его пристальным взглядом. – Что ты хочешь этим сказать?              Масамичи какое-то время мялся. На его висках выступил пот, лицо чуть побледнело и показалось Сатору постаревшим на несколько лет.              — Они видели Гето в компании каких-то людей, они убивали охрану, — выдавил он.              — Каких, блять, ещё людей, — недоверчиво прошептал Годжо, даже боясь шелохнуться.              — Это пока выясняется. Но догадываюсь, что это были пленники Зенина. Но не это самое неприятное… Сатору, — вдруг встревожился Масамичи, — могу я налить тебе выпить?              — Говори дальше, мать твою, — одними губами прошептал Годжо, буравя дыру в стене.              — Хорошо. Потом видели, как Гето направился в храм. И там… Храм не сгорел, и прибывшие военные смогли опознать трупы. Это были жители деревни, — с каждым словом голос Яги становился всё тише и мрачнее. – И они… тут ещё чёткой версии нет. Но предполагают, что жители деревни убили сами себя.              — Что за бред?.. – выдохнул Годжо, впервые отразив какую-то эмоцию, но, едва договорив, резко смолк. До него стал доходить смысл этих слов, и вывод, который вертелся на губах у директора, сформировался сам собой. – Этого не может быть. Он бы так не сделал.              — Он так сделал, Сатору, — шумно сглотнул Яга, и в его глазах промелькнуло что-то блестящее. Но он быстро справился с собой. – Несколько человек убиты широким лезвием, один труп, у которого снесли голову. Похоже на… большое мачете.              — Откуда у него… — Годжо снова смолк, повернув голову и уставившись на пустое место. Точнее, оно сейчас было пустым. Раньше, как он точно запомнил, там лежало его мачете в ножнах.              — Мне жаль, — проследив за его растерянным взглядом, пробормотал Масамичи. – Я и не предполагал, что всё так обернётся. Сёко тоже в шоке, всё подразделение…              — Ты лжёшь, — резко отрезал Годжо, поднимаясь, хватая повязку и быстро надевая куртку. – Он не мог этого сделать.              — Сатору, — покачал головой Масамичи. – Я понимаю, это тяжело признать. Но мне прислали фотографии, а в храме… Там была установлена камера. Все прочие сгорели в пламени. И я видел часть записи. Судя по всему, Гето не знал про неё или же, как я предполагаю, ему было глубоко на это плевать. Мои глаза не могут ошибаться.              — Мне плевать, — прошипел Сатору, пробираясь к выходу и надевая ботинки. Масамичи бросился за ним. – Это не он!              — Годжо! – директор схватил его за плечи и резко встряхнул. – Ты можешь отрицать это, но тебе не изменить реальность! Когда мне сообщили, я искал вас в подразделении, а потом увидел сообщение. Вчерашнее. От Гето. Что ты в квартире. Я волновался, как бы ты…              — Он бы не причинил мне вред, — спокойно и невероятно уверенно заявил Сатору, глядя на директора. – Мне нужно увидеть всё, Масамичи. Мне нужно… понять.              — Тогда поехали вместе, — обречённо кивнул тот. – Я как раз и собирался. Но если ты выкинешь что-то… опасное, — было видно, что эти слова давались ему с трудом, — мне придётся…              — Не волнуйся, — Годжо убрал его руки со своих плеч, а потом, отодвинув сломанную дверь, вышел наружу. – Я ничего не сделаю.              А потом, спускаясь по лестнице, пробормотал:              — Как ничего и не сделал…              

***

                    Молчание в машине всю дорогу было даже не невыносимым – оно просто было. Тягучим, склизким, страшным. Как на похоронах. Сатору чувствовал себя так же: странно отрешённым от всего происходящего.              Он ничего не говорил и не спрашивал. Лишь глядел в окно, сжимая в руках повязку. Даже старался не думать. Просто закрылся от всего происходящего.              Он пытался уверять себя, что всё это большое недоразумение и ошибка. Что такого просто не могло произойти. Кто-то ошибся, оклеветал Гето, не так понял.              Но эти отговорки не работали перед рациональной частью мозга, которая выполняла усиленную работу по анализу в попытке понять, как такое могло случиться.              Сугуру задумал это с самого начала? В тот момент, когда он говорил, что они справятся, он уже знал, что это ложь? Он притащил его в квартиру обманом, чтобы в последний раз испытать их близость? И таким образом попрощаться? А потом подсыпал в его кофе что-то и ушёл с его оружием, чтобы убивать? Неужели он настолько лжец?              Нет.              Что-то не так. Мозг отказывался воспринимать это. Слишком просто. Могло ли быть так просто? И нет никакой причины, которая полностью оправдывала бы его? Переворачивала ситуацию? Или они – кем бы они ни были – всё это выдумали, обставили всё так, чтобы он, Годжо Сатору, в это поверил? Чтобы очернить имя Гето? Чтобы… чтобы что?              Это всё нелепость. Обман. Невозможно.              Сугуру.              Но это не было обманом.              Когда они прибыли, небом уже вовсю завладел рассвет. Пахло гарью и мертвечиной, накрапывал слабый дождик из серых, безрадостных туч. Все пожары потушили. В месте, которое раньше было деревней, теперь слишком много военных и спасателей. Они тушили последнее, разгребали завалы и… перетаскивали тела. Которых насчитывалось очень много. Только разложенных у ворот деревни прямо на земле, упакованных в мешки, около пятидесяти. И это лишь из «слепой» зоны, которая сейчас совсем не была слепой.              Годжо сразу ощутил, что больше здесь нет никаких провалов в проклятой энергии. Наоборот: она буквально расцвела тут, пульсировала сгустками и нитями самых разных цветов, и Сатору, медленно прохаживаясь между сгоревшими домами, от которых в небо уходили белые столпы дыма, внимательно рассматривал все эти нити.              Он мог бы попытаться обманывать себя и отрицать очевидное. Хотя бы ещё немного. Хотя бы ещё минуту. Мог бы попытаться дать себе передышку от осознания.              Но не стал. Повсюду – и он видел их, погрузившись в собственное расширенное зрение и отрешённый, закрытый мир разума, заглушив все шумы и настроившись лишь на созерцание распустившихся бутонов проклятой энергии – струились нити и бились сгустки. Следов чёрной энергии было слишком много, что подтверждали многочисленные тела падальщиков, через них приходилось переступать. Где-то змеились остатки энергии Наои, но его тело никто не обнаружил, и уже делались предположения, что он сумел сбежать.              Но были и другие, незнакомые: бледно-голубые, зелёные, золотистые. Они принадлежали не обычным людям. Искажённым.              И среди всего этого цветения ярче остальных кровоточили багровые нити. Они струились повсюду. В бывшей закрытой зоне, но особенно – и ноги Сатору инстинктивно зашагали именно в ту сторону – нити сгустились возле храма, где некогда проходили службы «Верующих в Звезду».              Именно там, по словам Масамичи, и случилась бойня.              Сугуру.              Уже приближаясь к храму, Годжо чувствовал, как чёрная дыра в его душе приобретает всё большие, почти катастрофические размеры, убивая всё живое. Он застыл перед открытыми дверями, втягивая в ноздри все больше воздуха, но тот был наполнен гарью, пылью и смогом – и здесь, именно у этих дверей, он увидел первые багровые лепестки проклятой энергии, как будто здесь Сугуру… как будто здесь отбросил последние сомнения.              Внутри расширенному взору предстала ужасающая картина. Картина безумия, хаоса и бессмысленной жестокости. Беспощадности. Чистейшего насилия без капель сомнений.               Тела были повсюду. Их ещё даже не начали убирать, среди них сейчас бродили, фиксируя расположение и делая фотографии, военные эксперты, но Сатору не обращал на них внимания. Заглушил в своем сознании – и по картине проклятой энергии восстанавливал в уме то, что случилось здесь буквально несколько часов назад.              А он спал. Пребывал в безмятежном сне, пока Гето пребывал в безумии. Зачем ты это сделал, Сугуру? Разве мы не договорились, что справимся вместе?!..              Лжец.              Багровая, очень яркая нить тянулась от входа в сторону пьедестала. Потом превращалась в огромный, неимоверно мощный клубок, словно в той точке Сугуру впервые разбудил в себе весь свой потенциал, до этого дремлющий. Багровый цветок пульсировал, переливался и извивался, и Годжо даже протянул руку, чтобы ощутить его пальцами. На него косо смотрели – ведь он щупал что-то в воздухе, невидимое обычным глазам – но для Сатору это был весь мир. Энергия билась в воздухе, но, соприкасаясь с его ладонью, медленно начинала таять.              Нить тянулась на возвышение, где распластались два трупа, одному из них, женскому, отсекли голову, но её нигде не было. Ощущались здесь и другие следы, чёрно-серые, уже знакомые, но их было так мало. Однако по их скудности и явному желанию замаскироваться Годжо понял, кто еще тут находился.              Сукуна.              Чёрт побери, Сугуру, во что ты ввязался?..              Тяжело вздохнув, Годжо приложил руку ко рту. Его начинало мутить, но не от вида трупов вокруг, а от того, что отрицать больше не имело смысла.              Сугуру. Это всё учинил Сугуру. Уничтожил всех жителей деревни, заставив их убивать друг друга, вселив им их страхи и контролируя их разум. Он велел им сойти с ума. Почему? Почему ты это сделал, Сугуру? Причины как раз были понятны, но почему ты ничего не сказал? Почему не дал возможности вместе разобраться во всём? Почему не дал шанса им двоим, чтобы сохранить то, что у них было?..              Лжец.              Одна из нитей тянулась куда-то прочь из деревни, на холм. Как будто была намеренно яркой, прочной, словно сам Сугуру хотел, чтобы Сатору последовал за ним туда.              И Сатору последовал. Всё больше отдаляясь от деревни за её сгоревшее ограждение, Годжо старался чаще и глубже дышать, чтобы запах гари, гнили и крови покинул его лёгкие. Нить резко обрывалась на небольшом холме, и Сатору, остановившись в этом месте, увидел кое-что, оставленное явно для него.              Его мачете, воткнутое в землю, смиренно ждало хозяина. Лезвие поблёскивало в редких рассветных лучах, пробивавшихся сквозь серые тучи, а дождь смывал с его поверхности кровь.              Но послание, оставленное на лезвии с помощью крови, всё ещё хорошо считывалось. Сугуру написал одно-единственное слово, словно признавая все свои поступки. И это было:              «Прости».              

***

                    В подразделении всё было слишком мрачно. Похоронная атмосфера присутствовала в коридорах, учебных классах и во всех корпусах. Учеников распустили по домам, а у кого не было дома – сидели в своих комнатках и не показывали носа. Занятия и лекции отменили. Всех охотников токийского подразделения отстранили от охоты, им тоже велели «не показывать носа», и большинство уехали в Новый город.              В самом воздухе витала аура неопределённости и глубокой тревожности. Несмотря на то, что Сёко привыкла к мрачным и холодным помещениям, сейчас ей казалось, будто эти усеянные светом и некогда надеждой коридоры и кабинеты – не более чем фикция.              После ночных событий на подразделение упала очень тяжёлая, чёрная тень неизвестности. Было от чего: один из сильнейших охотников съехал с катушек и перебил кучу гражданских. И всем уже было неважно, что там эти гражданские делали в своей деревне и закрытой зоне. Никто из верхов явно не намерен поднимать из-за этого шум, а доказательств того, что правительство участвовало в тайных бесчеловечных экспериментах… Пф-ф-ф, в такое без доказательств никто не поверит.              Поэтому всё слишком быстро обернулось так, как было выгодно власти. Ещё утром они объявили по новостям, что деревня уничтожена «террористами». Конечно, скрыть то, что возглавлял «террористов» один из охотников Гильдии, им бы не удалось – да они и не особо старались. Поэтому официальная версия заключалась в следующем: охотник Гето, возглавляя группу террористов-изгнанников, напал на деревню мирных жителей и убил там всех, включая женщин, стариков и детей.              Сто двенадцать трупов.              Если раньше подобное никогда не трогало в душе Иэйри никакие струнки – к трупам и их большому количеству она уже давно привыкла – то сейчас эта цифра действовала на неё угнетающе. Потому что сто двенадцать – это только тех, кого убил сам Гето в храме. На самом деле, жертв было больше, и там действительно участвовала какая-то группа неизвестных лиц, но Сёко догадывалась, что не всё так просто.              Просто – это только для официальной версии, где существовало «добро» в лице мирных граждан и защищающего их правительства, и «зло» в лице коварных «террористов».              Теперь над Гильдией сгустились совсем уж чёрные тучи. Поползли слухи об её упразднении и о создании новой структуры, но что там будет, Сёко не знала, да и особо не хотела знать. У неё имелись дела поважнее.              Например, дать пару таблеток Масамичи, который за последние часы совсем поплохел и постарел одновременно – и заставить его их выпить. Или, тоже как вариант очень важного дела, перестать раздражаться на Кенто, с удвоенным усилием делавшего какие-то записи в своём блокноте, скрипя карандашом в тишине кабинета, куда, выбросив сигарету в урну, и зашла Иэйри.              Масамичи полулежал в своём кресле. Кенто что-то писал. А больше в подразделении никого и не было, все охотники уехали, и даже Мэй Мэй, не сказав ни слова, упорхнула куда-то по своим делам, заявив, что «с таким дерьмом она иметь дела не хочет».              Её можно понять.              Сёко тоже не хотела бы иметь дела со всяким дерьмом в виде властей или политики, но оставить в этом дерьме своих самых близких людей она не могла. Передав директору таблетки с многозначительным видом, она дождалась, когда тот нехотя их проглотит, а потом перебрала пальцами по столу.              Невыносимая тишина. В морге в окружении трупов Иэйри чувствовала себя уютнее. Даже огромные псы Фушигуро больше не скулили в вольерах.              — Где он? – тихо задала она главный для себя вопрос, потому что во втором кармане похрустывали в коробочках другие, куда более сильные препараты, нежели она дала Масамичи. Она намеренно принесла их и собиралась всеми правдами и неправдами сделать так, чтобы тот, о ком она переживала сильнее прочих, их принял.              На Сатору с утра было больно смотреть. Больно не потому, что он мучился от таких-то чувств – совсем нет. Больно от того, что он вообще выглядел так, как будто не чувствовал ничего. Безэмоциональное, холодное лицо. Взгляд под повязкой буравил одну точку в пространстве. Он не отвечал на вопросы и не задавал своих. Просто молчал. Пребывал где-то в своих мыслях и в расширенном, почти потустороннем зрении, мире, где видел что-то своё.              Он никогда не был таким. Даже смерть Кугисаки вызвала в нём больше эмоций, а тут… совершенная пустота. Бесконечность. Но Сёко знала, что именно этой пустоты и нужно бояться. Она была куда страшнее, нежели бесконтрольное проявление гнева. Нельзя было любить человека и, потеряв его, ничего не чувствовать. Это ненормально. Психика не могла такое выдержать, поэтому всеми силами старалась отгораживаться от реальности, создавая эту защитную оболочку пустоты.              Проблема была в том, что чем дольше Сатору себя отгораживал, тем больнее ему становилось. Он не мог стать тенью самого себя.              — Пошёл на стадион, — сухо ответил Кенто. – Сказал, что скоро вернётся.              — И вы его отпустили одного? – нахмурилась Сёко.              — А что я должен был сделать? – повёл бровью Кенто и вздохнул. – Утешить его? Я и сказал пару слов. Но я не знаю, что ещё сказать, если твой друг сошёл с ума и перебил целое поселение.              Ах да. Точно. Кенто не в курсе и, похоже, так и не догадывался о том, что этих двоих связывала не только дружба, а чувства куда глубже и разрушительнее. Но Масамичи-то знал. Однако, кажется, у него просто не было моральных сил удерживать Годжо от сумасбродства, если тому вдруг что-то приспичит. Когда умерла Кугисаки, Сатору несколько часов вымещал свой гнев на падальщиках и тварях, уйдя в несанкционированную охоту. Сёко очень хотела бы, чтобы и сейчас произошло что-то подобное, потому что эта пустота в Годжо её начинала пугать.              Масамичи, уловив её озабоченность, тоже вздохнул.              — Найди его, Иэйри, — слабо попросил он. – Со мной он не хочет говорить. Может, с тобой будет иначе.              — Попробую, — выдохнула Сёко, ощутив комок внутри.              Очень хотелось курить. Затянуться сразу тремя сигаретами одновременно – и чтоб отпустило. Но она сдержала свой порыв и вышла из кабинета. Она и так выкурила с утра уже две пачки, и сама понимала, что рано или поздно это могло довести её до ручки. У неё было значимое преимущество перед другими курильщиками: она могла излечивать саму себя, поэтому последствия этой зависимости пока не тронули её организм…              Но когда-то нужно завязывать. Просто не сегодня. Только не сегодня, когда вокруг творился такой…              — Пиздец, — протянула она, когда направилась к стадиону и увидела, что Годжо просто сидит на нижней ступеньке одной из широких лестниц. Сидит, уперев локти в колени и зажав ладонями опущенную голову. Сидит без единого движения.              Когда она, стуча каблуками довольно звонко, приблизилась к нему и присела рядом, он вообще не пошевелился. Как будто застыл в янтаре на веки вечные.              — Не против, если закурю? – не выдержала Иэйри, обращаясь к нему, но понимая, что сейчас он не заметил бы и не отреагировал, даже если бы она закрутилась колесом прямо на стадионе.              Сёко никогда не влюблялась. Никогда не испытывала этого нелепого, но в то же время такого желанного всеми людьми чувства любви. Иногда, конечно, хотелось разделить свои мысли и печали с близким человеком, но сейчас, глядя на мучения Годжо, который до этого тоже никогда никого не любил «по-настоящему», она подумала, что это даже к лучшему – то, что она никого не любила так.              Так… отчаянно.              Сигарета сделала своё грязное дело. Мысли стали чуть-чуть легче.              — Долго будешь так сидеть? – спросила она, обводя взглядом серые тучи наверху. – Тут прохладно.              Он, конечно, промолчал. Но, слава Будде, хотя бы вздохнул. В этом тяжёлом вздохе как будто прозвучали кошмарные стенания миллионов влюблённых, потерявших своих возлюбленных, преданных или отвергнутых.              — Они хотят, чтобы я… чтобы я нашёл его и убил, — хрипло прошептал Сатору надломленным голосом.              Сёко обратила внимание, что на земле в том месте, где склонена голова Годжо, песок был чуть влажный, отдельными каплями.              Это означало одно: Сатору до этого хотя бы поплакал. Это уже хорошо. Хорошо в том смысле, что он начал проявлять те эмоции, что душили его изнутри. Но сейчас он не проронил ни слезинки, несмотря на надломленный голос.              — Кто? Старейшины? – уточнила Сёко.              — Да. Тенген, Камо, Гакугандзи – все приняли решение, что его необходимо устранить. Без суда и следствия, по-тихому, — слабо ответил Годжо, не поднимая головы. – И даже Масамичи не стал спорить… Теперь он для них опасный враг.              — А для тебя, Сатору? Кто теперь он для тебя?              — Не знаю, — сжал он голову пальцами так, что они побледнели, зарывшись в его белые волосы. – Не знаю!              — Сёко, — вдруг поднял он голову и обратил к ней свое заплаканное, растерянное лицо. – Что я сделал не так?! Чего не заметил? В какой момент всё пошло настолько плохо?..              — Тише, — она крепко схватила его за куртку свободной от сигареты рукой. Прищурила глаза. – Ты всё сделал так. Ты не ответственен за поступки другого человека!              — Но он не просто другой человек! – вспыхнул Сатору, вдруг вскочив на ноги. – Я люблю его! А они приказывают мне его убить?! Лучше я убью их всех!              — Сатору, — слегка перепугалась Сёко от такой резкой реакции и тоже поднялась. – Не кипятись! Не делай поспешных выводов!              — Они приказали мне устранить «ошибку», как они назвали его! Или Гильдии придёт конец! – зло воскликнул он. – Взвалили всю вину на Масамичи! На меня! На подразделение! И даже слушать не стали о том, что происходило в деревне! Может, Сугуру не так уж и не прав? – по лицу Годжо вдруг прошлась кривая усмешка, пока обнажённые голубые глаза, вдруг начавшие сочиться гневом, глядели куда-то в пространство. Самым неожиданным и опасным для Сёко стало то, что в правой руке Годжо внезапно откуда-то взялось его мачете. – Может, он ничего не сказал мне именно из-за того, каким я дураком был всё это время?!              — Эй, Годжо, успокойся, — она сжала его плечи. – Я понимаю, ты чувствуешь гнев и злость. Но сейчас – они не твои союзники. Гето не смог совладать с ними, и посмотри, к чему они привели! Ты хочешь тоже пойти по этому пути?              — Я хочу всё исправить! – рявкнул он с горечью, вырвавшись. – Хочу понять! Хочу услышать! Хочу всё вернуть!..              В этот момент его растерянное лицо исказила гримаса боли, и он, сжав мачете, рубанул им по лестнице, а потом, не удовлетворившись результатом, в два шага спрыгнул вниз, прямо на стадион, и принялся рубить в капусту несчастных манекенов для тренировок, выставленных кем-то из преподавателей накануне.              Рубил так долго, так зло и отчаянно, что от них оставались лишь щепки.              Сёко, затягиваясь, наблюдала за ним, понимая, что стадия отрицания прошла. Теперь ему следовало пережить стадию гнева. Самую короткую, поскольку манекены быстро превращались в разорванные лезвием куски.              — Ненавижу! – выплёскивал на них свой гнев Годжо. – Зачем?! Как ты мог?! Предал всё, что у нас было!!.. Лжец! Лжец!!              Манекены повалились наземь. Тяжело вдыхая грудью, Годжо какое-то время смотрел на них. Иэйри уж обрадовалась, что всё, гнев вышел. Но вот Сатору повернулся чуть боком, как будто что-то вспомнив – и Сёко вдруг интуитивно поняла, что он вспомнил их спарринг, именно на этом же стадионе, — а потом глаза Годжо… засветились пурпурным светом. Таким насыщенным и ярким, как будто сама проклятая энергия наполнила его и стала видимой, что было раньше… невозможным?              Сёко знала, что энергию видит только Годжо, обычные люди могли видеть её лишь в моменты, когда тот черпал её из тел своих жертв. Но сейчас Иэйри отчётливо видела пурпурный свет. И ощутила отголоски беды ещё до того, как она начала свершаться. Годжо сложил пальцы как-то странно, словно их свело судорогой — и в это же мгновение сильная ударная энергия, отблескивающая пурпурным светом, мощно прошлась вперёд и выжгла на стадионе то самое место, которое было связано с воспоминанием. Ударная волна от этого действа была столь мощной, что здание для тренировок начало разрушаться, его смело, как от локального ядерного взрыва.              Грохот стоял такой, что Сёко закрыла уши руками и прокричала:              — Годжо!! Остановись!!              Он перестал лишь тогда, когда здание полностью превратилось в руины. Так и застыл, глядя на результат своего гнева, его грудь тяжело вздымалась, а по вискам ручьём тёк пот. Глаза постепенно потеряли пурпурное сияние, но и нормальными тоже не становились.              На грохот прибежали всё, кто только мог. Масамичи и Кенто, уставившись на разрушения, быстро переглянулись. Директор чуть выступил вперёд.              — Сатору, — мягко позвал он. – Что это было?              — Я… сам не знаю, — выдохнул тот, поворачивая голову.              — Что, что с твоими глазами? – спросил Кенто, напрягшись. – Они светятся как-то странно.              Годжо быстро отвёл взгляд и вытащил из кармана повязку. Нацепил её и лишь тогда снова повернулся.              — Простите, — с лёгким надрывом проговорил он. – Я сам не понимаю, как это вышло.              — Иэйри, отведи его в его комнату, — обеспокоенно попросил Масамичи. – Дай ему что-нибудь, пока… — добавил, очень тихо: — Пока он не снёс все корпусы разом.              Не сказать, что Сёко не боялась, когда вела Годжо в его комнату. Она стала свидетелем чего-то странного и необычного, чего раньше Сатору никогда не демонстрировал, возможно, потому, что сам ещё не понимал, что может так. А под гнётом собственной боли он мог, как и сказал директор, снести всё разом – и Иэйри была бы в первом ряду.              Но это был по-прежнему её Сатору. Поэтому, если уж такому суждено случиться, то хотя бы умрёт от его рук. Не от рук падальщика или твари, или же, не приведи Будда, от старости. Главное, успеть закурить.              Сатору нужна была помощь. Очень много поддержки. Он выглядел и наверняка ощущал себя опустошённым.              Уложив его на его кровать, слишком маленькую по длине, чтобы его ботинки не торчали в воздухе, Иэйри принялась перебирать лекарства в кармане. Пока она это делала, заметила, что на шее Годжо, вырвавшись из-под куртки, висит небольшой, почти игрушечный ключик.              — Что это? – спросила она с лёгкой улыбкой.              — Ключ, — устало ответил он с вернувшейся обречённостью. – Это просто ключ. От…              Внезапно его лицо изменилось, как будто ему на ум пришла очень простая, но до этого не посетившая его мысль. Лицо даже не просветлело, а преобразилось, наполнившись ожиданием, догадкой, какой-то… надеждой?              — Мне пора, — вдруг сказал Годжо, поднимаясь на ноги и быстро поправляя одежду. – Скоро вернусь.              — Сатору! – перепугалась уже по-настоящему Иэйри и схватила его за руку. – Не натвори глупостей!              — Я знаю, где он, — проговорил он тихо. – Он сказал, что если я не буду знать, где он, надо вспомнить про ключ. Я знаю, где найду его.              — И что дальше? Убьёшь, как приказано?              Годжо на миг заколебался. Проверил мачете, словно сам спрашивая: а что дальше?              — Я не знаю, — выдохнул он и поспешно вышел из комнаты.              Сёко приложила руку ко лбу, уткнувшись взглядом в примитивно нарисованного они, который висел в комнате Годжо уже несколько месяцев. Когда-то этот рисунок показался ей забавным, но сейчас…              Они смотрел зловеще.