Искажённые

      

When the stars burn out and die

Do they fall out of the sky?

Do they find another home?

'Cause I don't know where they go

I don't know where to go

      Тот самый поворот.              Сатору помнил его, как будто это было вчера, хотя прошло уже несколько недель. Та же дорога, ухабистая, по которой нужно ехать очень осторожно, чтобы не повредить колесо или подвеску. Тот же лес, сквозь который поблёскивала в вечернем уходящем солнце поверхность воды, словно с неба упали миллионы бисерин.              Чем дальше он продвигался на своём авто, тем озеро светилось сильнее, тем реже становился лес, и, уже издали увидев открытые нараспашку ворота, Сатору мгновенно похолодел и притормозил, не отключая двигатель.              Сухо сглотнул, прогоняя ком в горле. Ладони, лежащие на кожаном руле, стали ледяными, хотя погода, пока он добирался сюда из подразделения, наладилась. Дождь прошёл, сквозь тучи стало выглядывать солнце. Его тяжёлые тучи, пробиваясь через преграду, как-то безрадостно падали на землю вокруг.              Несколько минут Сатору боролся с собой и своим страхом. Он никогда ещё так ничего не боялся, никогда не чувствовал себя настолько уязвимым. Стащив с лица повязку, он какое-то время раздумывал, а потом посмотрел на соседнее сиденье.              Оно было пусто, ведь там не было Сугуру. И занято одновременно, ведь там удобно расположилось его мачете, на чьём лезвии Годжо даже не стал стирать ту самую надпись, подтверждающую все преступления Гето Сугуру. Не нужно было даже проводить расследование, пытаться анализировать, собирать улики и отпечатки. Сатору предпочёл скрыть, что использовалось его оружие, и никто, кроме Масамичи, об этом не знал – всё и так было понятно ему, Годжо Сатору.              Иначе Сугуру не написал бы это «Прости».              Это было признанием в совершённых грехах. И наряду с этим — попыткой извиниться за то, что сейчас испытывал Сатору.              Лезвие мачете, грязное, но как будто неимоверно удовлетворённое происходящим, приветливо блеснуло в лучах солнца, напоминая о том, что его непременно нужно использовать. Оно было готово. Оно торжествовало. Оно сделало всё, что было в его силах, резало так остро, отсекало головы, прорезало рты и глотки так глубоко и хорошо, будто старалось только ради него, своего хозяина. Надеялось, что он перестанет играть наконец в чувства и вернётся к тому, что было.              К охоте.              Оставался лишь последний шаг, чтобы вернуть всё, как было. И лезвие, посмеиваясь в золотистых лучах солнца, очень просилось в его руку, обтянутую по привычке в перчатки с обрезанными пальцами.              Сатору молча потянулся к нему и сжал в кулаке. Резко вышел из машины.              Он даже не применял расширенное зрение – не хотел. Он и так чувствовал, что его уже ждут, об этом намекали и открытые нараспашку ворота.              Чего Сатору не знал: сможет ли поднять свою сообщницу в руках и сделать то, что ему приказано. То, что необходимо.              От него ждали именно этого. Причём, этого ждал самый главный человек в его жизни. Сатору чувствовал, что Гето не просто так взял с него ту клятву вчера. Сугуру, подарив ему ключ, заставил его произнести ту клятву… и теперь ноги Сатору готовы были броситься прочь из этого места, лишь бы руки не совершили глупость.              Он добрался по знакомой тропинке до дома у озера за пару минут. Шёл медленно, размеренно, каждый шаг давался ему с великим трудом, как будто сила гравитации увеличилась в сотни раз, как будто он очутился в вакууме и приходилось переставлять ноги в тяжёлых магнитных ботинках, а собственный вес ощущать в разы сильнее. Пока он боролся с гравитацией, в горле пересохло и что-то острое воткнулось в него, словно шип – и такой же шип пробил его сердце насквозь, когда он приблизился к дому и взглянул на озеро.              Дыхание перехватило, а сердце пропустило удар.              На пирсе его уже ждали. Годжо ощутил это ещё до того, как увидел: столько проклятой энергии, пульсирующей в одном человеке, он не ощущал уже давно.              Сугуру стоял полубоком, в расслабленной позе. В своих широких хакама охотника, в карманы которых засунул руки. Но вот вместо куртки – объёмная, самая обычная кофта, как будто этим он хотел подчеркнуть, что перестал быть охотником.              Волосы его были наполовину стянуты в пучок на затылке, наполовину струились по спине, и в них путались лучи солнца. Непослушная чёлка безмятежно покоилась на лбу. А лицо…              Гвозди реальности проткнули каждую частичку тела Годжо, когда Сугуру повернулся к нему. Его лицо было спокойным, хоть и бледным. Будто смирившимся. Как у висельника перед казнью, принявшего свою судьбу.              На тонкие губы легла мягкая улыбка, когда Сатору подошёл ближе в пирсу, но не смог заставить себя сделать шаг на деревянный настил, так и остался стоять на земле. Он не в силах был отвести взгляда от Гето, такого уютного и родного в солнечном свете, такого любимого, что сердце останавливалось в предсмертном крике – а потом, так и не остановившись, агонизировало в безумии.              — Я знал, что ты приедешь сюда, — тихо проговорил Сугуру, почти нежно. – Я не зря подарил тебе тот ключ.              Сатору молчал. На самом деле, ему хотелось задать миллионы вопросов. Зачем ты это сделал? Почему не посоветовался со мной? Почему не рассказал мне о своей боли? Зачем всё решил за нас? Почему не дал нам шанса исправить всё вместе? Почему? Зачем? Для чего? Ради чего? Как ты мог?..              Но Годжо лишь шумно сглотнул, желая избавиться от шипа в горле.              — Хорошо, что ты приехал. Ты кое-что должен сделать, — выдохнул Сугуру, а потом стал медленно вставать на колени и, вытащив руки из карманов, развёл их в стороны, а голову чуть откинул назад и наклонил вбок, обнажая уязвимое место – горло — и словно приглашая воспользоваться этим. Его волосы упали вниз, а на лице застыло выжидающее выражение.              От этой его позы – действительно, как на плахе – Сатору не удержался и приложил свободную левую руку к своему лицу, сдерживая всплеск чувств. Зажмурился на секунду, прогоняя слезы, а потом, так и не сумев сдержать их, отчего глаза увлажнились, снова с немым упрёком уставился на любимого.              Тот терпеливо ждал, и в его глазах, светящихся янтарём на закатном солнце, когда-то напоминавших лисьи, но теперь – поверженного дикого зверя – заструилась такая горечь и боль, такое отчаяние, такой страх быть осуждённым и презираемым, и вместе с тем – смирение перед своей участью, что Сатору прикусил губу, чтобы сдержать разочарованный, гневный рык.              — Сатору, ты поклялся, — тихо напомнил Сугуру пересохшими и потрескавшимися губами. Было видно, что кто-то наспех обработал его раны, возможно, он сам, но сделал это крайне небрежно: рана на виске, хоть и не кровоточила больше, была зашита коряво. Шил её уже не Годжо. – Ты дал мне клятву, что сделаешь так, как я прошу. И теперь я прошу убить меня. Потому что… После всего, что я сделал, я это заслужил. Я так хотел заглушить крики близняшек в своих ушах и воспоминаниях – и мне это удалось. Но теперь я слышу сотню других криков… Ты должен убить меня, Годжо Сатору.              — Какого хера, — выругался Сатору, стиснув зубы.              — Ты поклялся.              — Но я не предполагал, что ты попросишь у меня это! – рассердился Годжо, стараясь гневом перебить вспыхивающую внутри волну отчаяния. – Ты не должен был просить у меня эту клятву!              — Но я попросил, а ты мне её дал, — снова мягко улыбнулся Гето, глядя на него с такой любовью, что Сатору начал задыхаться. Руки слегка задрожали.              — Тебе лучше сделать это, — глаза Гето тоже вдруг увлажнились, заблестели на солнце. – Или опустоши мой разум, Сатору. Очисти его, а потом убей, если тебе будет так легче… Иначе такого шанса тебе больше не представится, а я… Я не могу больше противостоять тому, кем являюсь на самом деле. Я не охотник, как ты. Я убийца.              — Что за бред, — не желал признавать этого Годжо, стиснув мачете сильнее. – Ты первоклассный охотник! С десятилетним стажем, помнишь?              — Я лишь притворялся им, — голос Гето похолодел, как и взгляд. – Жил по правилам, как меня научили. Вдолбили в меня тренировками. Выбили палкой все прочие мысли. Но я никогда не верил в охоту по-настоящему, лишь следовал по заранее протоптанной дорожке. И я принял решение… Поэтому мне пришлось подмешать тебе снотворное. Иначе ты остановил бы меня.              — Конечно, остановил бы! – яростно гаркнул Годжо. – Я не позволил бы тебе убить столько невинных людей!              — Там не было невинных, — прошептал Сугуру тихо, и у Сатору внутри всё похолодело от этих слов.              — Там были дети, Сугуру, — сморщился в недоверии Годжо. – Невинные дети.              — Невинные дети быстро превращаются во взрослых, которые вешают на перекрёстках, — таким же ледяным тоном отпарировал тот. – Невинные женщины подначивают своих мужчин вешать на перекрёстках. Невинные старики учат невинных детей, что вешать на перекрёстках – это их право.              — И поэтому ты решил, что можно убить всех?! – вспылил, не веря своим ушам, Годжо, сделав пару шагов на пирс и сжимая мачете крепче. Теперь их разделяло с Гето лишь метра два. – Эти жители поступили мерзко, ужасно, но с каких пор ты вдруг стал решать, кому умирать, а кому нет?!              — С тех самых пор, как понял, что я никогда не был охотником, а лишь слугой, исполняющим роль охотника, — на лице Сугуру ничего не дрогнуло, глаза опечалились, снова став мягкими. – Ты – истинный охотник. А я не такой, как ты, Сатору. Я слаб, но ты… Ты силён не столько своими способностями, сколько духом. Ты мог бы убить всех, если бы захотел, уничтожил бы тех, кто тебе не нравился или просто косо посмотрел в твою сторону… Но ты сдерживался всю жизнь, понимая, в чём твоя ответственность. Ты куда сильнее меня, Сатору. Поэтому ты должен сейчас исполнить данную мне клятву и убить меня. Пока не поздно и пока я совсем не обезумел от той силы, что проснулась во мне. Прошу тебя… — голос Гето дрогнул. – Умоляю, любимый.              Мачете в руке само шевельнулось, прося завершить всё, вернуть на круги своя, всё исправить. Обнажённое горло было так близко – один взмах лезвием, и точка. Справедливость, в которую Сатору очень хотелось верить, восторжествует. Баланс будет восстановлен.              Зло будет побеждено. Всё будет исправлено.              Но проблема в том, что ничего уже исправить нельзя – и Сатору это сознавал как никогда ясно. Он уже никогда не станет прежним, никогда не будет убивать тварей с такими же безумием и упоением, как раньше. Никогда не ощутит прежнюю безмятежность, которой обладают всё счастливцы, не познавшие любовь. Те же, кто познал, уже никогда не смогут вернуться обратно. И проклятие их – вечное страдание.              Сатору шумно выдохнул и отбросил мачете прочь. Оно обиженно звякнуло.              Он же, глядя в удивлённые глаза Гето, подошёл к нему вплотную и тоже опустился на колени. Обнял его так крепко, как будто от этого зависела его жизнь, дыхание и смысл этого дыхания. Втянул ноздрями знакомый запах, зная, что в последний раз – а потом он будет лишь вспоминать этот угасающий фантом в своих снах. Сжал его лицо в руках и поцеловал, ощущая, как напряглось чужое тело от неожиданных действий, сначала недоверчиво, а потом расслабилось, обмякло, полностью ему отдалось.              Поцелуй был слишком долгим. Нежным и почти опьяняющим, с особым вкусом – прощания. Потому что и Сатору, и Сугуру понимали, что больше он не повторится.              Когда же их губы разомкнулись, Годжо прислонился лбом к лбу Гето и задышал в его губы, стараясь подавить охватившую его боль.              — Тебе нужно бежать, — проговорил он, глотая слёзы и ощущая, как они непрестанно текут, совершенно не стесняясь того, насколько он слаб и уязвим сейчас. Великий и сильнейший охотник Годжо Сатору, убивающий тварей на завтрак, обед и ужин, оказался совершенно не готовым к тому, что сделала с ним любовь.              — Спрячься как можно лучше, в Старом городе или за пределами общин, — не переставал шептать Сатору, целуя его в щёки и вытирая своими губами уже не свои слёзы, а смешивая общие. – Рано или поздно они будут искать тебя здесь, так что уходи. Сейчас. Немедленно. Я скажу, что не нашёл тебя… А ты… — Сатору заглянул ему в глаза, пытаясь морганием ресниц стряхнуть влагу с глаз, так как перед взором стало всё расплываться. Гето смотрел на него пристально и всё ещё недоверчиво, но потом его руки тоже потянулись к лицу Годжо и осторожно сжали его.              — Тебе нужно залечь на дно, — продолжал Сатору. – Тебе нужно скрыться.              — Ты… — Сугуру чуть нахмурился. – Не слышал, что я сказал насчёт той власти, что теперь подчинена мне?..              — Мне плевать, Сугуру, — признался Годжо, проводя большими пальцами по его щекам. – Главное, чтобы ты выжил. Можешь умолять меня убить тебя, сколько тебе угодно – но я не сделаю этого.              — Пойдём со мной, Сатору, — вдруг оживился Сугуру, и страх в его глазах, до этого мелькавший, сменился оживлением и надеждой. Гето принялся отвечать на его поцелуи, так близко, что у них смешивалось дыхание. – Давай построим новый мир вместе. Ты и я, мы сможем многое. Построим новый мир, где таким как мы не надо будет скрывать свои чувства… — говоря это, он постоянно прерывал поцелуй в губы. — Помнишь, ты же хотел уехать? Давай сделаем это сейчас? Создадим мир, где детей не будут вешать лишь за то, что они искажённые…              — Я не могу, — тихо, но настойчиво прошептал Сатору, сразу же ощутив, как тело Гето замерло. – Не могу бросить своих учеников. Не могу оставить Масамичи и моих друзей. Не могу оставить их одних в бою с Сукуной.              — Я знаю, — после некоторого замешательства выдохнул Сугуру. – Я знаю. Но я должен был попытаться… Потому что я слишком люблю тебя, Сатору, чтобы просто так отпустить.              — И я не хочу тебя отпускать, — ответил тот. – Но я не могу пойти по твоему пути, Сугуру. Прошу тебя… Уходи. Пока не стало слишком поздно. Пока я совсем не сошёл с ума от этой боли.              — Хорошо, — Гето, сжав его лицо в ладонях крепче, поцеловал его в лоб. – Я уйду. Но прежде возьми это, — чуть отстранившись, он вытащил из кармана бумажный конверт. – Я рассчитывал, что, когда ты убьёшь меня, то найдёшь это письмо. Но раз так… Оно очень важное, Сатору. Обязательно прочитай его, — с этими словами Сугуру запихнул его в карман Годжо, а потом, когда, кажется, всё было сказано, снова посмотрел ему в глаза.              Хотелось придумать ещё тысячу причин, чтобы не позволить ему уйти. Но Сатору знал, что чем раньше Гето скроется, тем лучше. Поэтому тихо прошептал:              — Уходи. Скорее.              Не уходи. Не уходи. Пожалуйста, останься.              — Прощай, Сатору, — прошептал Сугуру, снова обнимая его. – Я люблю тебя. И хочу попросить кое о чём. Пожалуйста, закрой глаза. Не смотри, как я ухожу. И не оборачивайся, пока не досчитаешь до десяти.              — Зачем…              — Просто сделай это.              Годжо, стиснув зубы, так как дышать от слёз становилось всё сложнее, лишь коротко кивнул и… закрыл глаза.              Он сразу же ощутил эту невероятную, оглушающую пустоту, когда Сугуру поднялся и исчез. Он словно в это мгновение рухнул в пропасть, чёрную и бездонную, несмотря на то, что уходящее солнце било в глаза. Словно напоролся на острые скалы, разломался на куски, разбился на тысячу осколков и разлетелся на миллиарды звезд, перестав быть собой.              Никогда уже солнце не будет прежним. Никогда уже он не ощутит запах холодной мяты и не прикоснётся к его коже. Не услышит его смех. И то самое, уже родное: «Болван».              — Раз… — прошептал Сатору, помня о том, что его просили сделать. Стискивая зубы и кулаки до боли, он всеми силами пытался не обернуться. Зная, что это лишь сделает ему больнее. – Два…              Шум удаляющихся шагов по пирсу. Потом, совсем тихих, по траве.              — Три… Четыре…              Какой-то звук, словно чиркнула спичка. А потом шум разгорающегося пламени.              — Пять… — на этой цифре голос Сатору треснул и надломился, и ему пришлось опуститься вниз с колен и сесть на пирс, чтобы выполнить последнюю просьбу и не обернуться. Он приложил кулак ко рту и едва выдавил: — Шесть…              Он уже знал, что происходит за его спиной. Треск горящих стен, лопающихся стёкол и вспыхнувшей в мгновение ока крыши подсказал ему. Запах керосина, на который он не обратил внимания раньше, целиком погружённый в себя, подсказывал, что именно решил Сугуру сделать с местом, которое для обоих имело слишком большое значение.              — Семь…              Жар от пожара становился всё отчетливее. Но несмотря на это, руки оставались холодны, а ногти в до боли сжатых кулаках впивались в кожу ладоней.              — Восемь…              На «восьми» Сатору смог подавить свою боль и загнать её глубоко внутрь.              — Девять…              «Девять» принесла ему мысль о том, что теперь его жизнь бессмысленна.              — Десять…              На «десяти» он быстро вытер слёзы окровавленными от собственных ногтей ладонями и быстро повернулся.              Дом полностью был поглощен огнём. Слишком быстро – а значит, Сугуру заранее старательно облил его керосином. Теперь спасти что-то было уже нереально, да и у Сатору не было на это сил.              Он был полностью опустошён.              Потому что Сугуру не просто ушёл. Он сжёг за собой и последнее, что их связывало, давая понять, что теперь…              Теперь в жизни Годжо Сатору больше его не было.