Искажённые

      

When the waves pulled me under When the sky got too dark for me to see I was lost in the thunder You abandoned me

             Сёко стояла на мосту, часто проверяя свои наручные часы. Уже третья сигарета. Назначенное время вышло, а этот засранец всё не появлялся.              Кенто сидел в авто неподалёку и следил за происходящим. На тот случай, если придётся вмешаться и применить силу, чтоб защитить её. Хотя сама Иэйри была уверена: она быстрее прожжёт нападающему, если тот вздумает, глаз сигаретой, чем позволит коснуться себя. Зажжённая сигарета очень хорошо прожигает глазное яблоко. Сёко когда-то это проверила на трупе, ещё в студенчестве, и результат оказался ошеломляюще… никаким. Труп даже не шелохнулся, на то он и труп. Но если проделать такое с живым человеком – тут зрелище явно будет поинтереснее.              Но вообще Иэйри надеялась, что ничего такого не произойдёт.              Вместо неё это должен был делать Годжо, но тот… тот пребывал в таком состоянии, что Сёко по-настоящему опасалась за него. Без какого-либо сопротивления позволил ей колоть ему снотворное и успокоительные, как будто ему вообще было плевать, что с ним сделают. Он даже не заметил бы, если бы Сёко вколола ему крысиный яд вместо лекарств – и это приводило её почти что в отчаяние, которое она очень хорошо скрывала.              Сатору был в глубочайшей депрессии. Но она сделает всё возможное, чтобы помочь ему оттуда выбраться. Нужно лишь время. Из-за своего состояния ему было плевать на всех и вся. Он отказался искать доказательства причастности Зенинов и правительства к бесчеловечным экспериментам, заявив, что всё это бессмысленно теперь.              Сёко так же думала, но Масамичи ещё пытался. Отправлял в пещеру Кенто. Тот, конечно, ничего не нашёл: всё попросту исчезло. А потом Годжо рассказал об одном человеке, с кем у него назначена встреча на этом мосту, вкратце объяснив, кто это и что с ним произошло. И не забыв заявить снова, что всё это теперь бессмысленно.              Бессмысленно. Глупо.              Но Масамичи снова настоял. Решил, что, возможно, если этот человек добыл им хоть какие-то сведения, это поможет спасти подразделение.              И вот Сёко, выкуривая уже четвёртую сигарету, терпеливо и кутаясь от ночного холода в свой длинный плащ, ждала этого незнакомца. Директор решил, что если появится кто-то вроде Кенто, это лишь насторожит и отпугнёт этого человека. Поэтому Сёко, хрупкая с виду одзёсан – ха-ха, хорошая попытка, Масамичи – вызовет меньше подозрений.              Пятая сигарета. И наконец звук приближающихся шагов в ночном тумане, опустившемся на Старый город.              Показалась высокая, очень крупная фигура. Как и рассказывал Годжо, ещё до того, как потребовал «вколи что угодно», у мужчины, кому принадлежала эта фигура, отсутствовала левая кисть. Вместо неё запястье было аккуратно обёрнуто повязкой, а вот во второй руке поблескивал нож.              Сёко напряглась, готовясь всадить сигарету в глаз незнакомца, если вдруг потребуется. Жаль, не докурила.              — А где белобрысый? – вдруг спросил Фушигуро Тоджи, подходя ближе, но останавливаясь на достаточном расстоянии, чёрт побери. Сигарета не попадёт так в глаз. Ну… оставался скальпель в кармане, тоже неплохой вариант. Плоть, как мёртвую, так и живую, он разрезал превосходно. И ещё крохотный револьвер за поясом.              Сёко ненавидела выходить из места, где чувствовала себя в полной безопасности. В морге.              — В машине сидит, — соврала она, кивком указывая на чёрный автомобиль вдалеке. – Одно неверное движение, и ты труп.              — Не сидит он там, я проверил, — хмыкнул мужчина, скривив губы в насмешке, отчего Иэйри заметила продольный шрам в уголке. – Прежде чем подойти, я наблюдал и разведал. В авто сидит какой-то блондин с клинком и ружьём. У тебя скальпель в кармане, а за поясом револьвер. А ещё неподалеку в засаде какой-то старый дед в очках, у него винтовка. Но при таком тумане она бесполезна.              — А ещё у меня есть сигарета, — пожала плечами Сёко. – Пятая между прочим. Ты мог бы не тратить столько сил и моего времени.              — Где белобрысый? У меня встреча с ним.              — Он… на другом задании, — бесстыдно солгала Иэйри, так как, разумеется, говорить о том, что сильнейший охотник прозябает в депрессии и полной апатии ко всему, она не стала бы. – Прислал меня, я его друг.              — И чем докажешь?              — Я знаю о месте встрече и о времени. А ещё о том, что ты полный мудак, который слишком много выпендривался и тебя едва не казнили за это. Но мой добрый друг Сатору решил, что живым ты полезнее, и попросту отрезал тебе руку.              — А ты милая, — улыбнулся Фушигуро такой улыбкой, от которой наверное падали ниц все его прежние дамочки. – Ну раз так… Тогда скажу тебе то, что собирался сказать белобрысому. Я добыл сведения.              — Добыл? – заинтересовалась Сёко, но тут же подавила свой интерес, когда заметила очередную ухмылку. – Тогда выкладывай.              — Увы, не могу, — пожал тот плечами. – Я собирался, но два часа назад… Короче, меня перехватила какая-то женщина. Знаешь, тоже милашка. С длинными такими светлыми волосами и жуткой улыбкой. А вместе с ней и ещё дюжина каких-то головорезов. Как они меня нашли, я не знаю. Думал, мне конец. Но потом пришёл тот длинноволосый, забрал сведения, и меня отпустили.              — Длинноволосый? – напряглась Сёко.              — Да, тот самый. Но раз я честный малый, я решил всё же прийти на встречу с белобрысым, чтобы обо всём этом сообщить. Свою часть сделки я выполнил – пусть он выполнит свою.              — А разве твоя часть сделки была не в том, чтобы ты принёс сведения? – повела Сёко бровью.              — Возможно, и была, — без капли раскаяния пожал плечами Фушигуро. – Но сведения забрал тот, второй. Пусть белобрысый у своего дружка и спрашивает. Они же вроде.. Ну, типа близкие друзья.              — Заткнись, — недовольно протянула Сёко. – От тебя, значит, никакого толку. Даже от трупов в моём морге больше пользы.              — Только не говори, что ты патологоанатом, — улыбка на лице Тоджи угасла. – Ненавижу трупоедов.              — Она самая, — ухмыльнулась Сёко. – И знаешь, если ты сдохнешь и ко мне попадёт твой труп, он уже не будет вести себя так нагло.              — Если ты сделаешь мне вскрытие некоторых особых органов, то я только за.              — Пошёл ты, — Сёко швырнула сигарету в его сторону, глядя, как он нагло наблюдает за ней. – Через месяц… Это же время и место. Поговоришь с самим Годжо. И не забывай: судьба твоего сына в наших руках.              — Сучка, — прошептал недовольно тот, но Сёко уже развернулась и зашагала прочь. Оценивающий взгляд, который она ощущала, будто прилип к спине и к заднице, так что пришлось поторопиться и сесть обратно в авто.              Мудак.                     

***

             — Ты уверена, что он говорил про Гето? – уточнил Масамичи, когда они все собрались в учебном классе и даже притащили туда Сатору. Тот, проявляя абсолютную незаинтересованность в происходящем, точил лезвие своего мачете, с холодно-отстранённым выражением лица, за которым скрывал слишком многое, и совершенно не участвовал ни в их разговорах, ни в обсуждении их планов, заявляя каждый раз, что «теперь всё бессмысленно».              Но это имя смогло вызвать его реакцию. Точильный брусок, до этого деланно лениво скользящий по лезвию, вмиг замер. И сам Годжо замер.              — Он сказал «длинноволосый» и упомянул, что с Годжо они друзья, — пожала плечами Иэйри, извлекая новую сигарету. Уже восьмую. – Про кого ещё он мог так сказать?              — Значит, это та же женщина, что была в деревне, — заключил Кенто, поставив в блокнот пометку. – Сэмпай, ты не знаешь, кто это?              — Я говорил, что нет, — огрызнулся Сатору, продолжая точить лезвие. – Мне плевать.              — Плевать, плевать, плевать! — вдруг раздражённо выругался Нанами, и Сёко чуть приподняла брови. Вывести Кенто из себя было достаточно сложно. Но, очевидно, сказывался недосып последних дней и их неопределённое будущее. – Что с тобой происходит, Годжо?..              — Я думаю, нам всем надо поспать, — устало прервала Сёко. – Может, завтра придумаем что-нибудь.              — Сатору… — вдруг позвал очень мрачно Масамичи. – Мы остались совершенно беззащитны перед Советом и правительством. А ещё перед Сукуной. Нам не помешала бы твоя заинтересованность. Нам и твоим растерянным ученикам.              Годжо стиснул челюсти, так сильно, что по щекам загуляли желваки.              — Хорошо, — сказал он. – Дайте мне время до утра. Утром вы увидите прежнего Годжо Сатору. Тогда и решим, что делать.              Масамичи тяжело, но удовлетворённо вздохнул. Потом они с Кенто вышли из класса, а Сёко какое-то время буравила Сатору пристальным взглядом.              — Что? – наконец не выдержал он.              — Прежнего Годжо Сатору? – хмыкнула она. В ход пошла девятая сигарета. – Серьёзно?              — Я дам им того, кто им нужен, — горько усмехнулся Сатору. – Масамичи прав. Мы совершенно беззащитны. Перед Советом. Перед правительством. Мои ученики растеряны. Я должен стать прежним, чтобы не быть слабым перед Сукуной… Но у нас есть хотя бы один козырь.              — Да? – фыркнула Сёко. – Он с нами в одной комнате?              — Вот, — Годжо вытащил из кармана какое-то помятое письмо, не купившись на её скептицизм. – Прочитай.              Сёко быстро развернула письмо. Пробежала глазами по аккуратным строчкам. Посмотрела на Годжо, потом снова на строчки, снова на Годжо.              — Одна минута? Он заключил сделку с Сукуной?              — Да, — сглотнул Сатору, снова стиснув челюсти. – Когда пришёл спалить всю деревню. Я не знаю, что он дал ему в ответ, но Сукуна скрепил сделку кровью: когда придёт время, я смогу призвать сознание Итадори Юджи на одну минуту. Этого мне хватит, чтобы убить эту тварь.              — Сукуна не дурак. Он бы не дал своё согласие на это, не будучи уверенным, что сможет выкрутиться.              — Тогда надо будет сделать так, чтобы не выкрутился, — хмыкнул Сатору, ещё несколько раз проведя бруском по лезвию, отчего оно заблестело так, словно готовилось к немедленной охоте. – Было ещё кое-что. Сегодня утром мне в квартиру принесли посылку. Коробку.              — Коробку?              — Да, — ответил Годжо совершенно безэмоционально. – В ней была отрубленная, разлагающаяся голова Мивы. Это, как оказалось, был её труп без головы в храме... И записка: «Ещё поиграем». Ясно, от кого это. Это его стиль.              — Ебучие небеса… — поражённо ругнулась Сёко. – Он всё-таки больной на голову.              — Это точно, — кивнул головой Сатору, не тронутый тем, что тело девушки, которая раньше была его соседкой, очень милой, причём, и которая любила его совершенно искренне, но совсем запуталась в себе и своей вере, было осквернено таким образом. Сатору вообще закрылся в последние дни, стал совершенно безэмоциональным и холодным.              Но Сёко знала, что это не так. Внутри него бушевали боль, отчаяние и гнев. Рано или поздно они притупятся. Но вряд ли когда-нибудь пройдут. Главное, чтобы хотя бы притупились.              Годжо провёл пару раз бруском по лезвию, а потом рука его замерла.              — Сёко… — вдруг сказал он. – Что означает эта надпись? Та, что ты мне выгравировала?              — Эм… — замялась Сёко, лихорадочно придумывая новую интересную версию, потому что говорить правду она не хотела.              — Сёко, — угрожающе протянул Годжо. – Скажи наконец правду.              — В общем, — она потянулась за новой сигаретой. Десятой. – Я тогда просто книг перечитала. Там была эта красивая фраза, звучала очень хорошо, мне хотелось что-то выгравировать на твоём лезвии, вот я и ляпнула эту херню гравировщику… а потом он записал, и я не стала передумывать. Зачем? Подумаешь, всего лишь херня из книги. Тем более на эльфийском.              Годжо смерил её взглядом из-под повязки. Теперь он вообще не снимал её, никогда. Даже перед ней.              Выпустив дым, Иэйри несколько секунд молчала.              — «Настоящая дружба вечна», — наконец призналась она. – Глупо, да?              Годжо перевёл взгляд на стену, снова сжал челюсти, а потом посмотрел на надпись.              — И вправду глупо, — пробормотал он, а потом резкими движениями принялся затирать гравировку бруском, так, что этот скрежет аж на зубах у Сёко заскрипел. – Со временем эта дурацкая надпись сотрётся. Я уж постараюсь сделать так, чтоб стёрлась…              Когда он ушёл, Сёко ещё какое-то время стояла в тёмном классе, выдувая вверх дым.              Маленькая быстрая ложь, очень похожая на правду, спасла её в этот раз. Пусть всё же Годжо сотрёт надпись, так и не узнав истинный перевод фразы. Она была бы сейчас совсем неуместна, но, к сожалению, то, что Сёко показалось таким красивым на эльфийском, в переводе звучало, словно кровоточили сотни ножевых ран. Потому что нет истины правдивее этой.              «Любовь — самое искажённое из проклятий».

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ