Край

"Тучи-свинцовые рыбы идут косяками, 

Брюхом раздутым цепляясь за скалы-клыки. 

Сосны грозятся небу ветвями-руками. 

Ты уже не спасешься, беги - не беги!" 

стихи от Акицуне 

 

 ‧᛭☽᛬ᚨ᛬☾᛭‧  

Все повторяется. Машина. Разговор. Вопросы, на которые не хочется и неудобно отвечать.    Отличия только в мелочах. Салон приятно пахнет кожей и хвойным маслом, а не потным немытым телом, рыхлым от старости синтепоном и бензином. Мужчина за рулем - опять беспокоит. Но теперь совсем по-другому. Мартин словно шагнул из грязного приземленного детектива про убийство комбайнера из деревни Нижнее Зажопье - прямиком в какой-то голливудский фильм. Осталось выяснить, что тут у них. Приключения? Комедия положений? Ну, точно ведь не мелодрама с романтикой. Хотя улыбчивый Яр выглядит так, что точно вписался бы на роль главного героя. Не хватает только нежной, немного неловкой героини на пассажирском сиденье. Вместо нее - Мартин. А нежного в нем - только нежно-голубая ориентация, которая плохо сочетается с фактурным сероглазым мужиком за баранкой навороченного пикапа.    У Ярополка в дополнение к странному имени - излишне мягкий характер, дурная привычка улыбаться всему, что ему ни скажи, сизая щетина, чуть вытянутое лицо с резковатыми, но правильными чертами. Он располагает к себе. Он подспудно, на каком-то подкожном, инстинктивно-зверином уровне нравится и вызывает доверие. И в этом как раз проблема. Потому что такие, радушно-открыто-доброжелательные, не про Мартинову честь. Они даже не понимают толком, как выглядят со стороны и что их дружелюбие можно воспринимать достаточно двусмысленно, как что-то личное, завлекающее.   На таких, как Яр, нельзя залипать. Даже если сильно хочется и взгляд сам постоянно возвращается к сероглазому открытом лицу, стоит Мартину хоть на секунду ослабить бдительность и перестать пялиться на бесноватую реку, грохочущую у самой обочины.   — А я вот кроме моторов и тяжелой техники ни в чем не разбираюсь, — белозубо давит лыбу водитель, и в уголках его глаз морщинки, которые солнце прорисовало светотенью тонкими лучиками, дают понять: улыбаться этот человек любит, делает это часто, притом на свежем воздухе, раз загар лег именно так, подчеркивая эти едва различимые на коже мимические штрихи.    Мартин рассматривает мужчину в профиль. Гладкий высокий лоб. Переносица - слегка угловата. Его портрет хорошо рисовать углем. Резкие линии, размашисто, без игры в полутона, и можно не сдерживаться, вытягивая из белого шума бумаги живой образ. Нос с едва уловимой горбинкой. Достаточно крупный, хорошо гармонирует с остальными чертами. Верхняя губа чуть тоньше нижней, и вчерашняя щетина над ней придает коже холодный оттенок. Поцелуй с таким будет колюче-дразнящим, оставляющим чувствительные алые пятна раздражения на лице.   Поцелуй?   О чем Мартин только что подумал?! Совсем сдурел?!!  Мгновение внутренней борьбы и бесцельных попыток стряхнуть отупение прерывает внезапный вопль:   — Сука!!! — Яр орет и останавливает пикап. Его голос бьет по макушке, вышибая все неуместные мысли. — Кляузу снесло! Мартин! На выход! Быстро!   На него кричат, а Март никак не может понять: что такое кляуза и почему далеко впереди - дорога исчезла. Ее слизало-стерло-размазало, сделав частью дна, огромное пенно-вспухшее нечто, катящее грязно-белую, ощетинившуюся ветками, корягами тушу из-за дальнего отрога горы на них. Ужас бьет под дых, с ходу роняя в состояние сенсорной депривации, херачит по нервам, разрывая логичные цепи, долбится внутри высокочастотной пульсацией адреналинового прихода, от которого можно сдохнуть еще до того, как их накроет потоком. Чьи-то руки хватают его и тащат. Посеревшее, теряющее цвет пятнами лицо Ярополка так близко, что Мартин замечает желтовато-карие крапинки в его серых зрачках и тонкий шрам на виске. Его трясут. Что-то кричат. Слова он слышит, но смысла не улавливает.    — Брось рюкзак! Нахуй! Разожми руку!   Причиняющие едва ощутимую далекую боль пальцы перехватывают за плечи. Сжимают. Это трещит ткань или его кости? Мартина перетаскивают через коробку передач, тормошат, почти обнимают, громогласно умоляют-уламывают-приказывают:   — Мартин! Брось!   Собственное имя в сухих обветренных губах, которые больше не улыбаются, наконец-то включает его. Март дергается, всхлипывает, словно только что откуда-то вынырнул, и отпускает рюкзак с драгоценной фотоаппаратурой, за который все это время цеплялся. Вместо него руки хватаются за предплечья Яра, и они вываливаются из салона пикапа в стену ливня, в болото и холод обочины, в адскую канонаду грохочущего камнями о камни, ревущего потока, что все ближе и ближе. В нем уже можно разглядеть переломанные черные стволы деревьев, кажущиеся иглами хтонического дикобраза, склизкие вспышки вывернутых из склонов огромных камней, пенистые языки шипучей воды, которая может сожрать и перетереть в пепел не хуже огня.   Ярополк реагирует первым. На него не действует ужасающий гипноз катаклизма. Распластавшийся в болоте мужчина встает, так и не выпустив из своей хватки полуобморочного Мартина. Бежит к склону, который полого вздымается вверх прямо от обочины, выпячивая янтарные стволы столетних ялиц и злорадно щеря колючий подшёрсток кустарника. Они продираются сквозь этот хлипкий барьер, даже не замечая. Ноги скользят по размокшему грунту, чавкают, грузнут в маслянистой лесной земле и островках напитанного дождевой влагой мха.    Еще немного! Еще чуть-чуть! Успеть пробежать пару метров вверх, туда, где ревущий речной монстр уже не достанет.    Вода наваливается и бьет. С треском врезаются разбухшие и переломанные стволы деревьев в деревья, еще растущие из земли. Река хватает за ноги и норовит уволочь за собой.   Март сам не уверен: кричал ли он что-то, когда скользкий склон под пятками исчез, и остался только животный ужас. Его выдергивают из воды уже знакомые руки, держат, толкают вперед.   Ярополк успел зацепиться за ближайшее дерево одной рукой и толкнуть Мартина на сушу впереди себя. Сам вырывается на безопасный участок земли тоже рывком: отталкивается и прыгает, вбиваясь коленями в вязкую землю склона.  Они не останавливаются ни на секунду. За спинами ревет гривастый монстр. Мартин, который не особо успешно, но очень упрямо пытался помочь Яру встать с колен и не опрокинуться обратно в бурлящую бездну, задыхаться начинает уже спустя пару минут. Теперь склон уходит вверх под крутым углом. Лес безмолвно взирает на ползущих по брюху горы человечков, пропуская ливневые потоки сквозь пики крон на их головы. Земля пьет воду, давится ею. Землю этой водой тошнит. Ручейки, ручьи и маленькие речушки непрерывно стекают с вершины, пополняя бесноватый поток внизу.   Он будет расти. Он станет еще злее и полноводнее. Распухнет, как плотоядный червь, извиваясь между живыми, пульсирующими ливневыми-ручьями-венами горами. Все, о чем может думать Мартин - нужно оказаться как можно выше. Дальше от этой ненасытной водной глотки с каменными клыками, выкорчёвывающими огромные деревья.   — Стой! — у Ярополка потемнели волосы, став почти черными, и залитое дождем лицо все еще бледное пятнами, словно комковатые титановые белила. — Остановись, Мартин.   Руки, которые все это время то придерживали за локоть, то тащили за шкирку вверх, когда он оскальзывался на рыхлом склоне, опять хватают, как тогда, в машине. Держат и придавливают спиной к хвойному стволу.   — Что?!   У Марта очки съехали по носу, и он смотрит поверх них. Сквозь завесу лупящих наотмашь дождевых струй и собственную близорукость, щурится, часто моргает, стряхивая с ресниц воду и дышит, как загнанное животное, готовое прямо тут откинуть копыта.   — Успокойся. Мы выбрались. Хорошо? Поток сюда уже не достанет. Худшее позади.   Намокшая одежда облепила и постепенно становится льдом, вымораживает, хотя разгоряченное бегом тело еще сопротивляется холоду. Худшее позади? Мартин заторможенно моргает, пытаясь дышать сквозь дождь и режущую в боку боль. Худшее еще ждет их - он в этом уверен, загривком чувствует, но оторопело кивает и смотрит в графитово-серые глаза, пытаясь напитаться из них спокойствием. Теплые карие искорки в радужках напротив истаяли, словно их там не было никогда. По вытянутому лицу Яра, по небритым щекам и тяжёлому подбородку струями бежит вода.   И он Мартина по-прежнему держит, вжимая спиной в ялицу. Мужчина сейчас критически близко, почти вплотную, и это странным образом не напрягает, а успокаивает. Как ремень безопасности. В случае чего - не даст споткнуться, упасть, разбиться насмерть или утонуть.   Оглянувшись назад, по ту сторону ствола, на который он опирается, туда, где подтопленный лес под углом врастает в бурлящую грязную реку, Мартин послушно вдыхает и выдыхает несколько раз, беря под контроль дрожащие руки и сердце, колотящееся где-то на уровне гланд в адреналиновом припадке.   — Нормально... Я в порядке. Все. Можешь отпускать.   Их гонка с потопом закончена, и начинается другая.   Мартин стаскивает бесполезные в дождь очки, прячет в карман. Отчесывает со лба непрерывно плачущие дождевой водой волосы. Смотрит в лицо Яра почти с вызовом. Пусть только попробует не поверить, что он тут в порядке и все контролирует.   — Хорошо, — сразу же кивает Ярополк, стряхивая крупные капли с подбородка, носа, торчащих ежиком волос. — Нам сейчас нужно найти укрытие и переждать грозу. Вон там, чуть слева от вершины горы, есть скалы, видишь?   Одна тяжелая ладонь отпускает Мартиново плечо и указывает в просвет между хвойными кронами. Там кое-как можно разглядеть рваные линии отрогов, щерящих светло-охровые клыки, словно гигантская сломанная кость, торчащая из покатого тела горы. Скалы зубьями впиваются в низко ползущие облака, выпускают им кишки серого стылого ливня. Тучи-свинцовые рыбы идут косяками. Перебирают черными плавниками, взбалтывая озоновый воздух. Серебрятся дымчатой чешуей и текут на землю небесными водами, словно начался великий потоп и вот-вот из-за ближайшей горной гряды выплывет ковчег, битком набитый благословенными тварями. Мартин с Яром, конечно же, не в их числе. Им никакого Ноя не светит. И спасать себя придется самим.   — Понял, — озвучивает и отлипает от дерева, продолжая смотреть в сторону их предполагаемого укрытия. — Пошли.   И они идут.    Ярова рука сползает с плеча Мартина по локтю на кисть, обхватывает зябнущие пальцы и ведет за собой вверх по склону. Этот нехитрый жест настолько выбивает Марта из колеи, что он, таращась сквозь дождь и собственное потрясение на их соединенные руки, на пару мгновений забывает о творящемся вокруг локальном Армагеддоне. Казалось бы, что такого? После того, как его чуть ли не в охапке выволокли из машины и протащили в зубах до этой точки, такая мера предосторожности вполне оправдана. Тут же шаг вправо, шаг влево — и ты уже катишься кубарем обратно в объятия беснующегося ливневого потока. Но чужая ладонь все равно гипнотизирует, заставляет смотреть только на их руки.   Вспоминается бывший, который даже в их вполне лояльном городе не позволял к себе прикасаться вне отельных номеров, заказанных на чужие имена, куда они приезжали на разных машинах и заходили в разное время. Стоило в самом начале этого шпионского цирка задуматься о том, что участь любой постыдной тайны - быть брошенной и забытой. Но Мартину нравится себя обманывать. Он, как самый тупой щенок в помете, вечно доверчиво тыкается мордой в руки, которые потом уволокут его топить или просто выбросят на обочину, когда наиграются.   Брести по размытому ливнем горному склону, глядя только на ладонь малознакомого мужика, который тебя ведет к каким-то скалам в лесу - дело не самое разумное и точно неблагодарное. Мартин оскальзывается и норовит впечататься лицом в грязь и разбухший мох. Его ловят раньше. Никакого падения. Только объятия по облепленным мокрой рубашкой ребрам. Пальцы впиваются в кожу. Дождь перестает затекать в глаза, потому что от него заслоняет нависшая массивная туша. Только сейчас Мартин в полной мере осознает разницу в их габаритах. И то, насколько они с Яром близко. Если он сейчас подогнет ноги, оторвавшись от земли, то так и останется висеть, вжатый в чужую грудь.   — Осторожнее, Март, — увещевает его этот любитель внедорожников и внезапных объятий. — Устал? Можем найти место посуше и немного передохнуть. Потом продолжим подъем.   Непонятно, кто разрешил Ярополку сокращать его имя и почему это встревоженное с придыханием “Ма-арт” продирает по загривку вовсе не раздражением, а каким-то малахольным восторгом, за который самому себе хочется назидательно вломить, чтобы очнулся наконец и перестал пузыриться от восторга розовыми соплями, когда вокруг второй Великий Потоп и надо думать о серьезных вещах.   — Где? Предлагаешь забиться под куст и подождать, пока нас вместе с ним смоет?   Пыжится. Зачем-то. Смотрит с вызовом. А обе ладони тем временем лежат на покатых, чертовски рельефных плечах Ярополка и комкают его вдрызг мокрую черную футболку точно не с желанием оттолкнуть. Яр уверенно стоит на склоне, найдя опору в камне, торчащем из маслянистого, усыпанного ржавыми иголками грунта. Мелкие провокации его не задевают. Он даже в лице не меняется. Только подтягивает Мартина еще ближе. Водружает на склон перед собой, чуть выше, продолжая удерживать в защитном кольце рук.   — Ну, почему сразу под куст? Ялицы есть. Найдем достаточно большую. Ее точно не смоет.   Ярополк готов искать компромиссы. А Мартин пытается найти изъяны в рубленом, чуть грубоватом лице, убедить себя - этот человек ему не нравится. Вот ни капельки. Да он вообще вряд ли понимает, как сейчас выглядит и как сильно цепляет эта его воспаленная забота и горячие лапы на талии.    — Нет уж, — с излишним нажимом отсекает предложение Март и отходит на шаг, выскальзывая из чужих рук. Его не пытаются удержать. А жаль. Но в этом себе нельзя сознаваться. — Давай лучше дойдем до этих твоих скал. Непонятно, сколько будет лить. Не хочу застрять на склоне, который может в любой момент сползти в реку.   Принял решение - выполняй. Это было правило, позволявшее пану Выговскому выгребать из самых сложных и плачевных ситуаций. Если у него что-то не получалось, он искал обходные пути и брался за работу с двойным упорством. Если бывший возлюбленный отправлял его в отставку, потому что в театре появилась смазливая актрисулька любого пола – всё, что напоминало об изменнике, вычищалось под ноль. Подарки, памятные вещи, тряпки, которые особенно нравились бывшему. Никаких полумер и поблажек себе. Нахуй - значит нахуй.   Так что Мартин развернулся и пошел. Не дожидаясь, пока с ним согласятся и опять возьмут за руку.   А то, что этот, с темно-серыми глазами, в мокрой футболке, которая облепила его, что вторая кожа, догнал и идет рядом, держась на шаг ниже по склону - уже его личное решение и его личные проблемы. И Мартина вот совсем не греет уверенность, что в случае чего его опять поймают и не дадут упасть.   Дождь шелестит колючими облаками хвойных крон. Небесные рыбы сыплют на землю стеклянную чешую. Она разбивается о головы деревьев, пригибает к земле тяжелые ветви, стекает по ровным, как мачты, стволам и несется к обезумевшей реке, волоча за собой мелкие камушки, сухие ветки и комья отмершей хвои, похожей на буро-ржавые сгустки свернувшейся крови. С холма заживо сдирают шкуру. Подлесок дрожит и покрывается длинными шрамами. Это временные русла ручьев вспарывают мягкую кожу мха, утыканную кустиками дикой черники.   Ноги болят, мышцы тянет от ягодиц до самых пяток, словно кто-то подключил к икрам и бедрам клеммы электродов и теперь постепенно усиливает ток. Мартин дышит с присвистом сквозь сжатые зубы, отфыркиваясь брызгами заливающего глаза дождя. Он ползет вверх наискосок по склону, время от времени вылавливая поплывшим взглядом в просветах между крон скальные отроги.   Они растут. Все выше и выше. Все глубже и глубже вонзаются в графитово-серую плоть небес. Гроза извивается, укушенная в мякоть подбрюшья, шипит, истекает стылыми ливневыми потоками. Гроза изливается на вздыбленные спины гор презрением и бесконечной, выстуженной в стратосфере водой.   — Еще немного, — Яр пытается приободрить.   Хотя лучше бы заткнулся и не отвлекал.   Бросив быстрый взгляд на соратника по взятию горы приступом, Мартин может только упрямо кивнуть и пообещать себе, что больше не упадет, пусть даже сейчас очень хочется. Не упадет, пока не доберется до этих треклятых скал. А уже там - можно. У первого-лучшего камня. Забьется в какую-нибудь щель, чтоб не смыло, и прямо там тихонечко сдохнет.   Они ползут. Метров через пятьдесят, при очередной попытке повиснуть на мокром стволе ялицы и глотнуть сырого, насыщенного озоном воздуха, Ярополк просто молча отдирает Мартина от коры и тащит дальше на себе, приобняв за плечи и перекинув одну его руку на скользкую от воды шею. Такие игры в патронажную медсестричку, спасающую раненого бойца, вызвали бы у Марта приступ негодования, и он обязательно попытался бы отбиться от навязчивой заботы. В лучшие времена и при других обстоятельствах. А сейчас он просто молча переставляет ноги, с благодарностью перенеся часть своего веса на более устойчивого партнера в этом мокром забеге. Они бредут по кажущемуся бесконечным, неумолимо крутому склону. Медленно. Сплевывая с губ воду и сиплое дыхание. Не сговариваясь, попадают шаг в шаг. Мартин хватается свободной рукой то за кусты дрожащей от ливневых струй зелени, то за шероховатые, мажущие кожу грязью стволы. Он смотрит себе под ноги, выбирая, куда ступать, и момент, когда скалы оказываются прямо перед носом, наступает внезапно.   — Побудь здесь. Я пойду, поищу укрытие.  Яр произносит это с таким видом, словно Мартин может отсюда куда-то деться: смыться водой, раствориться в подлеске, улететь вместе с ветром куда-то ближе к цивилизации, где самый страшный потоп - устроенный соседями с верхнего этажа или довоенная ливневая система на улицах, которая никогда не работает, как надо.   — Хорошо. Иди, — он машет на мокрого Ярополка рукой, отправляя дальше знакомиться с охрово-светлыми скалами, а сам приваливается к камню спиной и дышит.   С присвистом, с всхлипами. Занавесив лицо вьющимися прядями волос. Пока по затылку барабанит ливень и все вокруг плывет, норовит стечь в разлившееся между гор змеистое русло и унестись вместе с ним к далекому морю. Наблюдая за тем, как дождь сносит каменную крошку и мертвую оранжевую хвою вниз, Мартин думает о платье из прозрачно-ржавого стекляруса и выкрашенного вручную глинисто-коричневыми пятнами шелка. Чтобы оно тоже текло и позвякивало от каждого движения стеклом на тонких нитях, обнажая более темную подкладку и молочно-белую кожу модели где-то на бедрах. Людей всегда гипнотизирует хаотичное движение и частичная нагота. Лицо манекенщицы лучше скрыть за маской без глаз и рта. Возможно, стоит и ей добавить подвижных бисерных нитей. Из уголков полупрозрачных навечно сомкнутых век и фарфоровых висков.  

‧᛭☽᛬ᚨ᛬☾᛭‧