Утренняя нега

Стоя на пороге спальни, Чуя притирается занемевшим плечом к дверному косяку и невольно задумывается о том, сколько уже стоит вот так, глядя на спящего Дазая. С одной стороны, он понимает, что вот так пялиться на спящего человека не совсем нормально, но с другой... Когда к Чуе вообще было применимо слово «нормальность». К тому же, в его постели - в их постели - спит в настоящем не просто какой-то человек, а Дазай - его любимый, его омега, его муж. - Вот чёрт, - тихо фыркает Чуя, и на его губах появляется однобокая улыбка. Действительно, чёрт. Мог ли Чуя подумать тогда, в пятнадцать, что лохматый мальчишка-суицидник без запаха спустя годы окажется для него целым миром? Нет и не только потому, что тогда его волновало лишь утерянное прошлое и беснующийся внутри Арахабаки. Дазай был сущим кошмаром. Чуя искренне верил, что в одной из прошлых жизней насолил какой-то ведьме, и та его прокляла, да так, что вечность аукаться будет. Дазай был беспринципным заносчивым наглым ублюдком, который постоянно трепал Чуе нервы, и думать о нём как о напарнике и дезактиваторе «Порчи» было уже больно, так что говорить о чём-то большем, даже о банальном «приятели» или ещё более невероятном «друзья». Вспоминая былые дни, Чуя не может понять, как они вообще ужились вместе, как смогли-таки найти общий язык. Наверное, их сближению посодействовало их - вот уж смешно - отдаление. После вступления в Портовую мафию Чуя - уличный беспризорник без капли образования - оказался под опекой Коё, тогда как Дазай... Чуя даже не знает, чем тот занимался. Распивал чаи с Мори, строя великие - и вполне реальные - планы о покорении мира и развлекался попытками суицида в свободное от этого время? Вероятно. Ну и, как теперь понимает Чуя, где-то прятался, пока длились течки, потому что у Дазая аллергия на подавители, и даже Мори не смог ничего с этим сделать. Конечно, он мог бы давать Дазаю более сильные лекарства, может, достать экспериментальные образцы, но Дазай был подростком, и для его омега-сущности это было опасно. Может, он и не любил свою сущность, может, и повторял Мори раз за разом, что не будет у него никакого альфы, никакой семьи и уж тем более никаких детей, тот стоял на своём: и из-за того, что был альфой и оберегал Дазая, и из-за того, что не хотел стать человеком, приложившим руку к его бесплодию. Способные давать жизнь, омеги - жемчужины бытия - бесценны. - Не забыть поблагодарить Босса за дальновидность, - бормочет Чуя себе под нос и всё-таки делает первый шаг вперёд, заходя в спальню. Мягкий халат и полотенца уже ждут своего часа в ванной. Несмотря на тепло квартиры, Чуя уже больше часа носит безразмерный свитер, пропитывая его своим альфа-запахом. На кухне уже заваривается чай и разбухают зёрна кардамона, разнося по квартире терпко-пряный аромат. Собранные на стойке возле плиты продукты ждут момента своего превращения в сытный завтрак. Осталось только одно - разбудить Дазая, для которого всё это приготовлено. Вот только Чуя никак не может это сделать: сначала застыл на пороге, любуясь и блуждая в воспоминаниях, а теперь вот стоит возле кровати - наверное, это ещё более жутко, чем пялиться десять минут на расстоянии - и снова смотрит. Благодарить за настоящее стоит не только Мори, который, несмотря на все свои ошибки, свойственные любому человеку, даже гению, позаботился о здоровье Дазая и сделал всё, чтобы тот не выкинул какой-нибудь фокус и не искалечил свою омега-сущность. Скрепя сердце, Чуя не в первый раз мысленно благодарит за реальность настоящего и покойного Оду. Пусть он никогда не понимал этого альфу, пусть под конец ревновал, ведь их отношения с Дазаем тогда как раз вышли на определённый альфа-омега уровень, пусть злился и бесился, пребывал в сжигающей изнутри ярости, когда Дазай сбежал из мафии из-за смерти этого человека, Чуя всё-таки благодарен сейчас, спустя годы, когда научился смотреть шире и окончательно взял под контроль свою буйную альфа-природу. Дазай совсем не изменился со своих пятнадцати, шестнадцати, семнадцати, восемнадцати; совсем не изменился со своих двадцати двух. Он всё та же конфета, просто в новой обёртке. Смена стороны, благая деятельность - особенно для омеги - спасение людей - и всей Йокогамы - не изменили его взглядов на жизнь, не изменили его сути, не изменили его тёмной зависимости от боли, разрушений и смерти. Дазай всё такой же беспринципный заносчивый наглый ублюдок. Он просто научился ещё лучше манипулировать и прокачал уровень двуличия и своей и без того зашкаливающей хитрости. Чуя знает наверняка. Он был на нулевом этаже Порта, где допрашивали ценного для ВДА преступника, способного вывести детективов на след более крупной рыбы. Этот тип был крепким орешком, и Дазай предложил Куникиде отдать его на денёк в Порт. Тот плевался и кривился, вопил о том, что методы мафии отвратительны, но в итоге сдался под давлением Дазая на тот факт, что имеющаяся у этого человека информация бесценна. Куникида смотрел на пришедших забрать улов Чую и Акутагаву как на чудовищ. Он так и не узнал, что допрашивал крысу - на удивление и в самом деле очень стойкую, настолько, что под конец пленник превратился в полуживой кусок мяса - Дазай. И это был не единичный случай. И всё же Чуя благодарен Оде, по двум причинам. Во-первых, из-за ухода Дазая между ним и Чуей образовалось извечно спасающее их расстояние. Долгие четыре года разлуки позволили вспомнить всё, пережить мысленно каждый момент заново и оценить степень своих чувств, привязанности и крепости отношений, потенциальной любви. За эти годы без Дазая Чуя - хотя и сильно бесился по этому поводу - осознал, что если не этот омега, то никто. Никто и никогда не сравнится с Дазаем, и самые ласковые, нежные и милые омеги Коё, омеги, с которыми Чуя знакомился в кафе и барах - никто из них не заменит Дазая, даже блёклой тенью не встанет на его место в жизни Чуи. После одной из задушевных бесед, во время которой расслабившийся от крепкого виски Дазай начал откровенничать и признался, что понял то же самое о самом себе в отношении Чуи, стало ясно, что их «отношения» в какой-то степени выдержали проверку. Поэтому после, когда Дазай начал свои поползновения в сторону Чуи, тот легко сдался и пошёл навстречу: искренность Дазая подкупила, а усложнять простые и понятные вещи Чуя никогда не любил. Во-вторых, даже если Дазай никогда не был типичным омегой, и Чуя никогда не позволял себе мыслей по типу «омегам в мафии не место», всё-таки вне крови, тьмы, постоянного адреналина и стресса Дазаю стало лучше. Он может бездельничать, пропускать работу, сваливать свои обязанности на мальчишку-тигра и Куникиду. За исключением экстренных ситуаций - которые обычно аукаются им всем, поднимая на дыбы и закон, и беззаконие Йокогамы ради защиты своей территории - Дазай абсолютно свободен. Он может бродить по городу в тёплое время года, дремать в зелёных парках, часами любоваться цветением сакуры, провожать красочные закаты и встречать не менее красочные рассветы, наблюдать за людьми тут и там и в целом просто плыть по течению, как упавший на воду лист. В мафии такое было невозможно. В мафии Дазай работал, подчиняясь приказам. На нём постоянно висела ответственность, там был Чуя, который Цербером следил за выполнением всей бумажной работы, и было необходимо подчиняться стальной системе связей, рангов и ступеней в общей иерархии. Чуя знает, работой Мори пытался загрузить вечно воспалённый разум Дазая, чтобы тот отвлекался от тяжёлых и безрадостных мыслей, от своей неугодной природы, от сосущей изнутри «Исповеди», придающей особо привлекательный блеск острым лезвиям, но в настоящем он понимает, что Дазаю куда больше нравится отвлекаться от своих мыслей бессмысленным блужданием по городу. Что Дазаю удаётся отвлечь себя более приятными вещами, нежели очередной хитросплетённый продуманный на двести шагов наперёд план. И всё это вместе породило то, что есть в настоящем: Дазай спит в его постели. Дазай спит в его постели с кольцом на пальце. Дазай спит в его постели с кольцом на пальце и с меткой от клыков Чуи на своей шее. Не сказать, что всё легко и просто. Не сказать, что Дазай окончательно принял себя, свою пустоту. Многие его демоны - большая часть - так и остались без ошейников и толстых цепей привязи, но Чуя был с ним так долго и знает, видит собственными глазами в настоящем, какой длинный путь прошёл Дазай, сколько работы над собой проделал. Да, та же конфета, просто в новой обёртке. Да, всё такой же, как в пятнадцать, восемнадцать и двадцать два. И всё же другой. Более открытый, более спокойный, более ответственный, более эмоциональный, более... Более живой. - Чуя... Вздрогнув и встряхнув головой, Чуя фокусирует затуманенный очередным наплывом мыслей и воспоминаний взгляд на Дазае и уже готовится извиняться за свою криповость, когда понимает, что Дазай всё ещё спит. Но он позвал его по имени, и в уголках его губ притаилась эфемерная улыбка. Возможно, Чуя снится ему. Возможно, Дазай отреагировал на его присутствие, на сгустившийся рядом альфа-запах. Как бы там ни было, у Чуи от этого тепло в груди растекается, расцветает ещё больше. Держаться в стороне становится невозможно, и Чуя забирается на край кровати, вглядываясь в расслабленное выражение лица Дазая, а после опускает взгляд ниже. Дазай спит на боку в позе эмбриона, крепко обняв его подушку и уткнувшись в неё носом. Одеяло сползло на ноги, безразмерная светло-голубая рубашка немного задралась, и из-за этого жадно-любяще-нежному взгляду Чуи в настоящем открыт прекрасный вид на часть выпуклого, уже очень хорошо заметного живота. Дазай спит в его постели с кольцом на пальце, с меткой от клыков Чуи на своей шее и беременный. От одной мысли об этом альфа-сущность сжимается в самодовольный урчащий комок. Поёжившись от приятных мурашек по коже, Чуя осторожно придвигается ближе и максимально медленно подталкивает Дазая в плечо до тех пор, пока тот с сопением и тихим причмокиванием не переворачивается на спину. Рубашка от этого задирается сильнее, и у Чуи пальцы дрожат, когда он опускает их на горячую нежную кожу по обе стороны от пупка, накрывая ладонями выпуклый живот. И если у него увлажняются глаза, то к чёрту. Десять раз, двадцать, сто или тысячу - сколько бы раз он ни касался живота Дазая, реакция у него всегда была и будет одинаковой. Чуя не разбирается во всех этих медицинских штучках и стадиях развития, но хорошо знает три вещи. Во-первых, всё хорошо в целом, и Йосано на пару с Куникидой и Ацуши следят за Дазаем коршунами во время работы, так что тому никогда ничего не грозит. Во-вторых, беременность протекает как надо, и с малышом всё в порядке. В-третьих, альфа-сущность Чуи сходит с ума, и пусть Мори и Коё в один голос заявили, что это нормально, он не всегда может контролировать свои желания из серии «запереть Дазая дома, раздеть его догола и укутать во все одеяла посреди огромного гнезда в их постели, чтобы никто даже смотреть на него не мог». Дазая это забавляет, и он постоянно поддевает Чую на эту тему, но... Но. Чёрт возьми, иногда Чуя чувствует себя так, будто готов Дазая сожрать. Чуя никогда не задумывался о том, как беременность отражается на омегах, мужчинах или женщинах - неважно. Он слышал что-то о странных вкусовых привычках, переменах в настроении, обостряющихся реакциях на определённую еду и запахи, про спонтанные аллергии на привычные вещи, про проблемы со сном, но никогда никто не рассказывал о том, как беременность на самом деле красит омег. Коё, когда слышит его жалобные замечания на эту тему, плутовато улыбается и смотрит ещё так гадко снисходительно, будто Чуя неразумный пятилетка, но жалобы Чуи не беспочвенны! Дазай и в самом деле будто грёбаное пирожное на блюдце, и Чуя сходит из-за этого с ума! - Он всегда был немного драматичным. Нахватался от Дазая, - прикрыв улыбку рукавом кимоно, шептала Коё одной из своих близких помощниц будто по секрету, хотя Чуя слышал каждое чёртово слово. Вот только ничего Чуя не нахватался и он не драматичный! Беременный Дазай такой... Такой... Он светится. Даже когда у него ещё не было видно живота, даже когда живот был ещё не так заметен даже под привычными по размеру рубашками, Дазай светился, а уж теперь... Чуя знает, его альфа-сущность влияет на его восприятие, его любовь влияет на его восприятие, но в то же время понимает, что всё это свечение - не галлюцинация и не мираж, даже если он не может толком описать его словами. Это и выражение лица, и появившаяся плавная осторожность в походке, и затаённый мягкий блеск недоумённого - потому что Дазай до сих пор не может поверить в реальность происходящего - счастья в глазах, и румянец на его щеках, когда Чуя ловит его на том, что Дазай ласково поглаживает себя по животу. Это пастельные тона, к которым пристрастился Дазай, безразмерная мягкая одежда и задумчивые улыбки с взглядами в никуда. Однажды Чуя, вернувшись домой пораньше, зашёл в залитую солнцем гостиную, а Дазай сидел в окружении подушек на полу возле панорамного окна. Одетый в мягкие серые штаны и огромный белый свитер, Дазай с мечтательной улыбкой поглаживал себя по животу, любуясь заливом. Солнечный свет золотом запутался в его пушащихся кудрях, охватил золотым ореолом всю его фигуру, и эта картина была будто самим воплощением мира, красоты и покоя. Чуя так и не сумел объяснить обернувшемуся Дазаю, почему по его лицу бегут слёзы. Он никогда не был чувствительным, никогда не был плаксивым. Были редкие слёзы горя от потери товарищей на поле боя, и на этом всё. Но эта картина... Светящийся Дазай, медовый Дазай, такой хрупкий, мягкий и нежный на вид Дазай - это неожиданно стало слишком «слишком» для Чуи, и его сердце сжалось в крошечный комок в груди от неверия, что всё происходящее - и в самом деле реальность. Вот и сейчас Дазай тоже светится. Растрёпанный со сна, с тронутыми прозрачным здоровым румянцем припухшими щеками, он раскинулся по постели звездой, и Чуя понимает, что нет ничего «хрупкого» в этом омеге: высоком, широкоплечем и скрывающем неплохие мышцы в своих лапшевидных руках и ногах. И всё же именно таким его видит Чуя. В этой безразмерной рубашке с длинными полами, с растрёпанными кудрями, с отпечатком от подушки на щеке, с этой аурой расслабленности от осознания нахождения в полной безопасности, с утратившим резкость из-за беременности запахом и с этим очаровательным надутым животом Дазай просто... - Десерт, - беззвучно шепчет Чуя; и подаётся вперёд. Губы касаются кожи живота: натянутой, упругой, очень тёплой. Поцелуи оседают бабочками на каждом её сантиметре. Будь Чуя котом, уже бы мурлыкал, но вместо этого он зацеловывает весь живот Дазая и осторожно притирается к нему щекой и лбом, ведёт кончиком носа вокруг пупка, собирая запах своего омеги. Дазай и в самом деле пирожное. Песочная корзинка, полная крема и фруктов. Сладкий, мягкий, податливый, он такой притягательный, что Чуя порой просто сходит с ума. Дазаю даже не нужно ничего делать. Вот он, лежит в постели, весь помятый и растрёпанный, спящий и ничего не делающий, совсем не соблазняющий. И всё же Чуя соблазняется, да так, как не соблазнялся даже тогда, когда Дазай завлекал его своими провокациями ради секса в постель. - Ракушка с жемчужиной, - мурлычет Чуя в кожу, притираясь губами и мелкими мазками языка облизывая её вокруг пупка, где омега-вкус Дазая кажется самым сильным. - Шкатулка с драгоценностями. И ведь и в самом деле ракушка, шкатулка, хранящая в себе бесценное сокровище. Так удивительно понимать, осознавать, что внутри Дазая растёт их ребёнок. Чуя знает, сам Дазай тоже не раз думал об этом. Пустота «Исповеди» ведь никуда не делась спустя годы. Она всё так же пожирает Дазая изнутри, обесцвечивая его мир, и всё же последние несколько лет Дазай справляется с ней куда лучше. Возможно, потому что в Йокогаме после поимки Достоевского наконец-то воцарился мир, который больше никто и ничто не нарушает. Возможно, потому что Дазай окончательно прижился в ВДА, начав считать их не просто коллегами и приятелями, но и друзьями. А может, всё дело в том, что Дазай больше не один, Чуя рядом с ним, и их альфа-омега связь помогает Дазаю бороться с собственной способностью. Как знать. Как бы там ни было, только после того, как они узнали о беременности Дазая, Чуя увидел настоящие искры жизни в коньячно-карих глазах, обычно таких тёмных и всегда немного безразличных, что бы ни происходило вокруг. Ребёнок не был запланирован, стечение обстоятельств, и Чуя почти довёл себя до нервного срыва, когда узнавший о своём положении Дазай исчез со всех радаров на несколько дней, и никто не мог его отыскать. Он боялся узнать о его удавшейся попытке суицида. Он боялся, что Дазай избавится от ребёнка. Он боялся... Многого. В конце концов, Дазай был не самым эмоционально-стабильным человеком. У него было много страхов и много внутренних демонов, несмотря на прущую из всех щелей смешанную с превосходством над всей расой человеческой самоуверенность. К тому же, несмотря на их отношения, несмотря на метки от клыков на шее друг друга, они никогда не обсуждали этот вопрос. В общем и целом Чуя любил детей и хотел когда-нибудь завести собственного ребёнка, но с Дазаем этот вопрос никогда не поднимался, его отношение к вопросу Чуя не знал, а потому сходил с ума из-за его очередного побега. Даже если он быстро принял мысль о беременности Дазая и был в целом рад тому, что у его омеги будет от него ребёнок, итоговое решение лежало на плечах Дазая: ему вынашивать ребёнка, ему рожать ребёнка, ему заботиться о ребёнке на первых порах, когда альфы абсолютно бесполезны и ничем не могут помочь младенцу, требующему внимания омега-матери или омега-отца. Если бы Дазай решил, что не готов, если бы решил избавиться от ребёнка, Чуе пришлось бы задавить свою скулящую альфа-сущность и её желания на корню и смириться. Даже если он понятия не имел, как будет жить с мыслью о том, что Дазай избавился от его - от их - ребёнка. К счастью, узнавать не пришлось, потому что вернувшийся посреди очередной бессонной для него ночи Дазай, похудевший и измотанный нервозностью, пробрался в его постель, прижался к его спине и едва слышно прошептал, что хочет оставить ребёнка, если Чуя не против. Чуя не был против. Чуя на следующий же день поехал за кольцом. - М-м... Чуя?.. Открыв глаза, которые не помнил, как закрыл, Чуя поднимает взгляд вверх и на мгновение замирает. Дазай смотрит на него всё ещё затуманенным сном взглядом, и его лицо раскраснелось, он тяжело дышит. Не сразу осознав, в чём дело, Чуя смаргивает пелену с глаз, напоминая себе о том, что Дазай - взрослый мужчина, а не какая-то светящаяся фея, и только потом понимает, что всё это время бессознательно мял и растирал его бёдра, покрывая поцелуями не только живот, но и тазовые кости и чувствительную кожу над сидящей гораздо ниже из-за появившегося живота резинкой нижнего белья. Кое-где блестят подсыхающие следы его вылизываний. Возле правой тазовой кости красуется пара бледно-алых меток от его губ. - Доброе утро, - улыбается Чуя; и решает побыть бессовестным. В конце концов, Дазаю можно, а ему нельзя? Поэтому, не обращая внимания на непонятно почему проснувшуюся в Дазае из-за беременности стыдливость - Дазай такой гениальный тупица, их ребёнок ещё даже не толкается, а даже если бы и так, едва ли он может понимать или даже осознавать, чем там снаружи занимаются его родители - Чуя спускается ещё ниже, теперь уже не боясь никого разбудить и потому закидывая бесконечно длинные ноги Дазая себе на плечи. Тот пыхтит и сопит, смотрит упрекающе, но не останавливает. Чуя и сам уже не может остановиться. Дазай очевидно возбуждён, и, продолжая растирать его всегда отличавшиеся чувствительностью бёдра, он притирается щеками к их внутренней стороне и начинает покрывать их поцелуями, а после и вылизывать, прикусывать тонкую кожу. - Извращённый Чиби, - бормочет Дазай, отворачивая лицо и жмуря глаза. Дрожит и ёжится. Непроизвольно покачивает бёдрами навстречу и сжимает бёдра вокруг его шеи и головы, ёрзая, когда Чуя подбирается ближе к паху и начинает стаскивать с него боксеры. Может, и извращённый. Может, Дазай потом целый день будет на него дуться, но Чуя не железный. Он уже просто не может смотреть на Дазая и не иметь возможности прикоснуться к нему. Не тогда, когда Дазай дни напролёт дефилирует вокруг в пастели и оверсайзе, светящийся и мягкий, сладко пахнущий и довольно жмурящийся, весь лучащийся счастьем и довольством. Его омега. Его любимый. Его Дазай. Всё ещё беспринципный заносчивый наглый ублюдок, несмотря ни на что, и треплет нервы Чуи от души даже с большим рвением, чем раньше, но именно за это Чуя и полюбил его когда-то. Именно за это и именно такого, и никого другого Чуя никогда не хотел и никогда не захочет. - Чуя... - на выдохе стонет Дазая, когда губы Чуи касаются его члена. Разморённый, расслабленный, изнеженный. Такой податливый. Стонет так красиво, прогибается в пояснице так изящно. Чую почти тошнит от приторности своих сравнений, но ничего поделать с собой он не может. Дазай прекрасен. Всегда. Залитый кровью, с тьмой во взгляде, ноющий и канючащий, разъярённый и потому окружённый могильным холодом, бледный и измученный бессонницей, лицемерный, нагло ухмыляющийся, двулично-обаятельный, только что вытащенный из реки, провонявший илом и тиной, затраханный и раскрасневшийся после секса, уставший и задумчивый, печальный и счастливый. Любой. Любой Дазай прекрасен, и пусть Чуя часто - слишком часто - хочет придушить его своими собственными руками, это не меняет того факта, что ради Дазая он горы сравняет с землёй. - Мой, - бормочет Чуя, выпустив его член изо рта и подтянувшись наверх, нависнув сверху. - Ты только мой. - Только потому, что сам этого хочу, - напоминает Дазай, бросая на него томно-острый взгляд из-под ресниц и наконец-то откликаясь, протягивая руки и обнимая за шею, притягивая к себе. Усмехнувшись, Чуя наклоняется и втягивает его в поцелуй, обхватывая член ладонью и начиная мягко ласкать, растирая большим пальцем головку, от чего Дазай несдержанно стонет в его губы и требовательно толкается бёдрами, наконец-то позабыв про стеснительность и решив взять своё. Да, всё так. Они вместе, потому что так решил Дазай. Если бы он не захотел связать себя отношениями, если бы не любил Чую, если бы не хотел создать с ним семью, ничего бы не было. Вообще ничего, с самого начала. Возможно, они так и остались бы напарниками с привилегиями на периоды течек и гона. Возможно, и привилегий никаких бы не было. Обычно альфа выбирает себе омегу, красиво ухаживает, добивается - типичные, стандартные отношения. В случае «Двойного Чёрного» всё было не так с самого начала. Дазай был тем, кто заинтересовался Чуей и захотел его себе ещё до того, как узнал правду об Арахабаки. Манипуляциями и обманом он заманил его в Порт, прекрасно зная, что Мори поставит их работать в паре, а после точно так же нагло и бесцеремонно однажды заявился со своей течкой к нему домой и заявил, что Чуя, как хороший напарник, должен ему помочь. Что за ублюдок. Они тогда от души подрались, пусть всё и закончилось в итоге кроватью. - И вот мы здесь, - шепчет Чуя в губы Дазая вслед своим мыслям. Да, теперь они здесь. После всех ссор и проблем, после предательства и расставания, после воссоединения и всех недомолвок и недопониманий они здесь, и на их шеях обоюдные метки, кольца на пальцах, а внутри Дазая растёт их ребёнок. Они любят друг друга. Они счастливы вместе. Они - семья. - Я люблю тебя, - бормочет Чуя в очередной смазанный поцелуй и ведёт губами в сторону, притирается к щеке Дазая и стекает поцелуями на шею. - Уж не знаю, за что. Вечно мотаешь мне нервы. - Я люблю... Люблю тебя, Чуя, - стонет на выдохе Дазай, утыкаясь носом в его висок и кончая, содрогаясь всем телом и подтягивая колени вверх, сжимая плотно бёдра, будто в попытке закрыться от волны растекающегося от его паха по всему телу удовольствия. - Даже если ты такой противный брюзгливый коротышка. Ауч! Довольно усмехнувшись и отодвинувшись от укушенного уха, Чуя вжимается лбом в лоб Дазая и просто смотрит ему в глаза: искрящиеся, светящиеся изнутри; полные жизни. Дазай всё ещё немного сонно моргает, ресницы трепещут, и на губах появляется лукаво-мягкая улыбка. - И в самом деле, доброе утро, - негромко посмеивается он, перекатывая их на бок и прижимаясь всем телом, зарываясь лицом в шею Чуи. - Самое доброе, - эхом отзывается Чуя, обнимая его и мягко поглаживая по бедру. Комната утопает в мягком утреннем солнечном свете. Дазай что-то мурлычет себе под нос, иногда прижимаясь поцелуями к его горлу. Его запах выражает довольство, умиротворение и покой. Чуя улыбается: Дазай пахнет счастьем.

|End|