Страна Аистов

      Дождь тарабанил по окну, а тучи всего за час затянули весь небосвод. Они погружали город перед глазами в пучину серых оттенков сильнее обычного и летний морской холод пробирал до самых костей своей противной зябкостью.       Людей на улице почти нет, а те кто рискнул высунуться из дому — бегут под проливным дождем, уже не боясь ногой с размаху вступить в очередную глубокую лужу или, не торопясь, плетутся с зонтами, словно уверовав в то, что дождь не смочит им брюки.       Акутагава потянулся вставая на носки и слабо качаясь, перевалился на пятки. Тепло. Сейчас не надо боятся дождя, не нужно страшиться намокнуть и последующего за ним холодного озноба, лихорадки и головной боли. Он дома, в тепле и уюте. Мама ушла рано утром на рынок подработать, сестра на работе, а потому, дом был в его личном распоряжении до самого вечера. Подкрутил звук на радио, чтобы погромче было. Маленький «DKE 38», так у мамы и хранился, всегда бережно протертый от пыли. «Mir Geht's Gut» — Herta Feiler, Heinz Rühmann, этой песни он еще не слышал, но улыбнулся сам себе под нос. Звучало красиво, под такое можно и побриться.       Провернув в два счета рутинные дела с военной шустростью: умывшись и позавтракав, он вдруг подвис возле ванной, все бродил вокруг нее, наворачивая десятый круг по коридору пока одна песня сменялась второй, третьей, пятой, шестой. На «So Schön Wie Heut» Мюллера его передернуло. Он эту песню в больнице слышал, у врача в кабинете радио стояло, вот он и подслушивал иногда.       Простенькая железная посудина, немного проржавевшие ножки, но сама она была нетронута корозией. Все еще решался под завывания саксофона, взвешивая в голове за и против. Наконец управившись с тараканами в голове, набрал горячей воды. Правда, тараканы не исчезали, поэтому бродил вокруг да около, заглядывал в гостинную, в комнату сестры, в материнскую спальню и слушал радио.       Ладно, хрен с ним — он разделся и медленно залез, подсознательно ожидая через пару мгновений услышать заливистый лай Вольтера. Никаких лишних звуков не было, только на улице раздалась приглушенная трамвайная трель и кто-то стукнул по батарее.       Тепло, даже жарко. Все тело пробрало какой-то лихорадочной тряской от приятной воды с ненавязчивым запахом металла. Успел даже уснуть, несколько раз пошкрябать все тело мочалкой, расчихаться от запаха хозяйственного мыла. Вылез он очень довольный. Наконец отмылся от фронтовой грязи и вони. У мамы даже капельку шампуня своровал, вымыливая волосы и разглядывая черную воду. Только не светился от счастья, когда замотался в свое старое огромное полотенце. Ворс его был немного жестким, неприятным на ощупь, выцвевшим, но таким родным.       В своей комнате, пока в одних трусах оккупировал комод и шкаф, пару раз поймал взглядом блеклые серые пятнышки на внутренней стороне бедра. Синяки наверное заживающие. На предплечье такое же пятно, но совсем побелевшее.       У него в запасе весь сегодняшний день и завтра — перед тем как он поедет на окраины для прохождения экс-курсов. Завтра еще раз встретится с Рихтером, а сегодня, если дождь закончится, то можно будет до вечера съездить в академию свидеться со своими учителями.       Дожидаться когда дождь кончится он не стал, собрался-оделся и поплелся до остановки трамвая. Мелко накрапывал дождь, он бил о землю, мочил тяжелую танковую куртку, ордена, кресты и волосы.       Дома хорошо, но чего греха таить — его тянет обратно. Сбежал от пороха, блевотины и смерти чтобы желать, с тем же страхом, но желать вернуться обратно. Это почти печально, то, что он больше не представляет как жить и чем заниматься, если винтовку из рук заберут, из танка выгонят, а с поля боя попрут. Что делать? Он так привык жить по команде и умирать по команде, что попросту не представляет что будет с ним дальше.       Все разглядывал в окно знакомые улочки, мосты, витьеватые заборчики, причудливые фонарные столбы, спящих тут и там котов, бродящих по пятам за хозяевами собак. На кольце трамвая вылез, переступился обходя одну из глубоких луж и направился к такому родному училищу. Дождь уже прошел, из-за тучь выглянуло солнце — вот она, непостоянная погода дикого для всех городка.       Он жил в этом районе много лет, прежде чем они перебрались в сердце города под бочок Кнайпхофа и его рыбацких суденышек. Излюбленные сады, тихие дворики, причудливые маленькие домики. На Ян-плац с Рихтером бегали пиво пить, а в пруду Хаммер купались разгореченные. Все эти угодья — Альтдштатское детище, оно принадлежало богатым людям, но какая им, детям, была разница до того, кто каким водоемом владеет по бумагам? — Вот именно, никакая.       Хотя Ратсхоф уже давно не был средневековым Альтдштатом и входил в состав муниципалитета, но взрослые заставляли их учить «что, где, когда», и пытались втолдычить несносным детям, что воровать из казенных садов яблоки да груши — дело дурное.       Двери в академию огромные, двойные, большие. Музы на фасаде — такой знакомый барильеф, заученный до скрежета зубов. Такой ненавистный во время сессий и просмотров, такой любимый во время последнего дня перед каникулами.       Город-сад, если не подводила память, то именно так назвали эту часть. Город в городе, округ в округе — незамысловатый порочный круг, где можно заплутать и случайно попасть в страну аистов из маминых сказок-пугалок. Но это не так важно, не правда ли?       Его встречает «Нимфа после купания», признаться, он даже заскучал по этой бесячей, в годы учебы, полу-согнутой скульптуре. Вдыхая спертый воздух, пропитавшийся акрилом и маслом, он оглядывает пустеющие коридоры. Все настолько сильно не изменилось за столько лет, что невольно хочется пальцами сжать белую рубашку, собрать ее в кулак к низу и приготовить порцию извинений перед учителями за свое опоздание. Только, печально, опоздал он на все четыре долгих года и хлопковой рубахи на нем нет. — Здравствуйте — Рюноске растянул губы в подобии приветливой улыбки.       Альфред Партикель смотрел на него как на новый и причудливый организм под микроскопом заядлого биолога. Увы, он не стал выпускником. Отчислился, ушёл, убежал зажимая уши ладонями и растеряв все краски из-за пазухи по кривому пути до Франции. Из академии сбежать-то он смог, но она из него никуда не делась, даже не попыталась спрятаться. — Здравствуй —       Пейзажи Акутагава в свое время ой как не любил. Ненавидел. Еще сильнее ненавидел под пеклом солнца Пиллау, писать на больших холстах судна и лодки, а потом, обгоревшим и сгоревшим, выпиливать в мастерской из дерева рамы, придумывая очередной узор, которого еще не было. — Хотел узнать, как тут дела — Вымученную улыбку можно уже прятать. Дежурное было сделано, дальше притворяться смысла не было — И узнать, здесь ли еще Александр Кольде, хотел поздороваться — — Уехал он, еще в 40-х — — Почему? — — По той же причине, что и в 34-м ушел Артур Дегнер и отправили в отставку Фридриха Ларса — Рюноске замолчал, разглядывая лицо своего давнешнего учителя, словно тот мог лгать. Но он не врал, говорил правду, от которой мурашки бежали по коже во все возможные органы. — Все настолько плохо? — — Им не нужно искусство, Акутагава, им нужна пропаганда. Знаешь, скольким нашим выпускникам пришлось бежать из города? А сколько не может заработать даже на хлеб? —       Он стих, как тросник стоял в дверях, шатался и покачивался без сквозняка. Слушал, внимал и злился. Злился на самого себя, на систему от которой сам и бегал, на высокопоставленных людей за их безнравственность и скупость на чертовы яблоки. — А скольких еще ждет эта участь? Страшно представить что нам приходится выпускать целое поколение, которое не будет способно прожить тем, чем горело — — Курт все еще действует на должности? — — Ну конечно, а ты чего думал? Что он присягнул нацистам ради пыли в глаза? — Улыбка его горькая, такая знакомая. Он так улыбался грустно, когда говорил ученикам об их отчислениях. Улыбался так, когда эти же студенты отчислялись сами. Он смотрел так на него, когда Рюноске убегал четыре года назад. — Извините — — Ничего, я рад что ты жив — — Жив, а куда бы я делся? — — Пишешь еще? — — Давно уже не пишу, писать попросту времени нет на войне, но рисую — — Это тоже не плохо. Тем более, зная твой нрав — — У меня давно изменились нравы — — Время людей меняет — — Война просто убивает детей и мечты, а не людей меняет. Это разные вещи и Вы об этом знаете — Он так и стоял в дверях, разом растерявший былой дух ностальгии. Покрылись пылью картины и статуи, сгнившие цветы заменили пластмассой. Людей, правда, заменить не получилось еще ни у кого. — Повезло тебе, хоть жрать есть на что, деньги вам платят сносные — — Повезло? — Рюноске покачал головой увмехнувшись — Везет тем, кто в Швейцарию сбежал, а нам везенья уже не хватило, только случайности, что не сдохли — — Ты бы не выпустился от сюда с твоим-то характером, говоришь что нравы изменились, а все такой же — — Хотел менять систему, а пришлось под нее пригибаться — Он качает головой, смотрит в глаза своего учителя по пейзажной живописи и вздыхает — А Вы тут как? Держитесь? — Держусь, а куда я денусь? —       И он брел среди садов. Таких знакомых и таких родных. Шел вдоль Прегели, оглядывал судна, другой берег, кричащих чаек. Плелся по Reichsbahnbrücke опираясь на шаткие перилла: все смотрел на проезжающие редкие машины, вглядывался в реку, надеялся что она вглядиться в него. Но она не смотрела.       Мимо Бранденбургских ворот проходил, Закхаймские обошел. Иногда останавливался и засматривался на проезжающие трамваи, но долго не стоял. В парк зашел, сидел у озера и все смотрел, пытался запомнить глазами, высечь в сердце все эти виды. В который раз? — В тысячный: такие родные.       Домой возвращался с тухлым ощущением какой-то безвозратной потери. Все такое знакомое: от травы до целых заводов, — но меркнущее в красноте враждебного знамени. Сколько книг сожгли, скольких художников и писателей выжили из страны, скольких людей потравили, убили, превратили в ошметки мяса на земле — их земле, чужой земле, да просто — на целой Земле. — Рюноске? — Знакомый голос с хриплотцой накуренной, взгляд блестящий, но такой усталый. — Гюнтер? — — Он самый — Акутагава криво усмехается разглядывая его полевую форму. Низковатый, но крепкий юноша с походным тяжеленным рюкзаком за плечами. Он выглядел как воробьенок в форме ему не по размеру. — Ты что тут делаешь? — Отпуск — — А-а-а, отпуск… Мой вот закончился! Всего неделю дали, представляешь? — Он обиженно вздыхает и зыркает завистливо — Танкист? Не ожидал от тебя — Мне три дня дали, за четыре года — — Ох как! — Гюнтер улыбнулся расстерянно, зависть с него сошла заменившись снисходительностью — А чего так? — А негоже танкистам расхаживать по родному городу — Парень посмеялся и похлопав Рюноске по плечу, неясно помотал головой, словно выискивая кого-то — Сходи-ка к Курту! Он у нас в гарнизоне ошивается, форт Шарлоттенбург, который сейчас Фридрихом Вильгельмом III называют — — Не успею наверное — — Ты сходи-сходи, может успеешь. А я пойду, поезд скоро отправляется — — Давай, не умирай — — Ты тоже не сдохни, выпьем с тобой после войны! Слово дай! — — Даю-даю, выпьем —       Все же грустное это место. Желать друг другу не счастья и удачь, а не схорониться — печальное мессиво.       Гюнтер и Курт — его знакомые из академии. Курт сразу отчислился, пошел по стопам отца с началом войны, со связями куда-то выбился и пробился, в партию сразу вступил. Гюнтер никем не стал даже, все в окопниках щеголяет, а может и был кем, но разжаловали.       Домой он пришел с тяжелой головой, немного печальный. Все думал о том, что их всех ждет. Неясным грузным камнем на душе оседало беспокойство перемешивающееся с мнимой, и какой-то лживой надеждой на что-то, что обозначают люди просто: «хорошо». К сожалению, чего хорошего конкретно он ждал — понять не мог.       В войне победят, Рюноске только если свезет, чтобы не поперли из страны и не расстреляли, а если проиграют, то там уже точно не свезет. Все предрешено и расчерчено, остается только выполнять заученное сильно не думая, а то мозги вылетят. — Заплети мне косичку — Гин стояла с широкой серой резинкой в руках и расчёской, улыбалась устало и сонно.       И он кивает поднимаясь из-за стола. В ее комнате приглушенный свет от лампы, она рассказывает о больных поступающих в ее больницу, говорит о пленных русских, рассказывает о чудной девушке, которая спасает экстренников и умирающих. Он ей только кивает, нежно расчесывает волосы, заплетает свободную косу. — Тачихара там жив? — — Наш рыжий дурак живее всех живых, за ним Вольтер присмотрит — Она ласково смеется, оборачивается через тощее плечико и хитро улыбается. Тянется к прикроватной тумбе и передает ему небольшой прямоугольный конверт с криво наклеенной на него маркой. Там вроде берлин изображён был, но он не всматривался — Передай ему — — Передам — — Спасибо —       Рюноске не сильно лез в эти сложные отношения своей сестры и лучшего друга. Старался даже не вникать, что там за химия происходит между ними, но признать, был рад что у них складывается все вполне себе хорошо.       На следующиц день, он гулял по Кнайпхофу, такому в детстве не любимому из-за многолюдности и запаха тины. Стоял у могилы Канта, все зачитывал мысленно текст с таблички. Прошел по всем мостам, заглянул в пару лавок, но ничего не купил.       Кое-как разобравшись с маршрутами и расписаниями автобусов, пораспрашивав всех кого не лень о том, как проехать к форту, наконец смог протиснуться в Бюссинг и занять место у окна.       С Куртом дружба у них завязалась в четырнадцать лет и закончилась с первыми чистками. Акутагава слабо разделял взгляды нации на чистокровность и арийское превосходство, считал, что это будет слишком лицимерно с его-то стороны — судить людей по тому, на что они не влияли. Хотя, вот некоторым нигерам это не мешало вступать в солдатские ряды Третьего Рейха, даже удивительно как правительству плевать на собственные законы.       Рюноске хмыкнул под нос поглядывая на широкие поля шляпы молодой девушки, сидящей перед ним, напоминало поле.       Они с Куртом, в их последнюю встречу подрались, разругавшись на фоне политических споров. И как он примет его? Врят ли обрадуется. Правда столько воды утекло, стекло в канавы становясь черной кровью погибших, может и примет. Сегодня опять пришлось напялить форму со всеми знаками отличия, еще и документы прихватить, чтобы пропустили на территорию гарнизона. — Вы к кому? Документы давайте — Неприятный мужик на посту бубнил сквозь отросшие усы. От него пахло этиловым спиртом и потом. — К Курту Эйхелю, он же здесь служит? — — Ну здесь — Мужик сверял фотографию в солдатской книжке, мычал в усы и с нежеланием вернул документы — А по какому Вы поводу? — Он мой школьный приятель, я с фронта только приехал, вот и хотел свидеться — — А чего не предупредили? Телеграмму бы отправили — — Я никому не писал о своем отпуске, четыре года без них был, а сейчас дали на три дня — — Ну проходи… Погоди — Мужик обернулся к двери дозорной, подзывая рукой кого-то. И к ним выплыл убогий на вид гарнизоновец, обросший весь и неприятный визуально. — Мердер, проводи его       И его проводили. Запах фортовой свежести один на всю жизнь — легкий оттенок красного кирпича, влаги и тепла. Однажды почувствовав его — уже не отделаешься. Вот и он, вдыхая полной грудью это, отдаленно знакомое и совершенно незнакомое месиво, лишь усмехался: вот бы дышать речной тиной и крошкой кирпича всегда. Был бы такой чистый запах на фронте, может, проще было бы умирать.       Его вели кратко и по основным коридорам, никуда не сворачивая и не заворачивая. Жаль что не экскурсия, он бы с радостью здесь полазил, как ребёнок взобрался бы в траншею и забежал бы на маршевую лестницу.       Курт нашелся в одном из дальних помещений внутреннего двора, на втором этаже. Он читал что-то с листа, разглядывал содержимое грузных деревянных ящиков. — Этот, на фронт — Он кому-то приказывал, грозным и серьезным тоном. — Курт, к тебе тут — — Кто? — — Привет — Рюноске улыбнулся, непроизвольно, скорее нервно.       Эйхваль изменился, пожалуй, сильнее всех его давнешних знакомых. Вытянулся, черные волосы когда-то доходящие ему до скул были выбриты, взгляд серых глаз пропитан сталью, а на лице длинный шрам от виска до скулы. — Какими судьбами? — — Да так, Гюнтера встретил, а он к тебе отправил — — Гюнтера — И что-то нежное скользнуло в его голосе, взгляд на секунду отеплел, что-то на бронебойный цвет глаз разлило свежего меда. Должно быть, Копп был для него настоящим другом. — Да, его. — — Смотрю ты неплохо устроился — — Четыре года без отпусков, могу себе позволить три дня походить по родному городу — — Прям на фронте был? — — Нет конечно. Избил и обокрал приезжего танкиста —       Курт неуверенно встряхнул головой и закусил тонкие обветренные губы. Что-то в нем было тревожное, сложное, непонятное. — Мердер, свободны. Ганс, тоже на выход —       Оставшись один на один, Акутагава позволил себе опереться на стену из красного кирпича. Пахло так удивительно, ни с чем не сравнимый запах, его хотелось запомнить чтобы вспоминать пропитавшись фронтом. Хотелось полюбить эту удивительную смесь — и он полюбил. Вдыхал наполняя легкие, мысленно благословлял Гюнтера за то, что дал наводку на гарнизон. — То есть, ты уехал прям тогда, когда русские прорвали кольцо? — — Сделали что? — Рюноске нахмурился, пытаясь переварить то, что ему сказали. — Откуда у тебя вообще такая информация? — Я же в партии на высокой должности, я все знаю — — Нет, я уехал четыре дня назад. Вчера только домой приехал — — И что тебе от меня нужно? Не побалакать же пришел —       И хочется на фронт, в эту бурю отчаяния. Туда, где хаос заглядывал в сердце, где холодное озеро — облегчение. Вернуться откуда бежал, забиться там птицей в клетке, которой открыли дверцу. Там и умрет, либо здесь умрет, сгниет не поняв как именно существует человек по своей привычной природе. — Хотел сперва попроситься в гарнизон, но уже — Он махнул рукой, заглядывая в серые глаза — Уже не имеет смысла, понял что обратно надо — Да почему же — Эйхваль усмехнулся оголяя кривые зубы — Я могу подсобить — Не нужно — — Чего это? Хочешь сказать что геройствами решил заняться? Ты же трус — — Трус или нет, а все мои там. Целый взвод в горнизон не определишь — — Ты о себе бы подумал… Ведешь себя как Гюнтер — И что-то печальное было в нем. Такое усталое и смиренное, что захотелось над ним посмеяться, но он не стал. — Беспокомшься за нас что ли? — — Нет — — Не ври, у тебя на лице написано — — Зачем ты только пришел? —       Зачем он пришел — сам не понимал. Ответить на этот вопрос не смог даже когда ушел. Но он убедился что в гарнизон ему дорога закрыта, хотябы из-за того, что тянет его обратно в грязь и вечное чувство погибели.       С Отто они встретились вечером — у пруда в парке Хорста Весселя. Он ему отдал все бумаги и характеристики, пообещал и наобещал высшее звание, какие только можно, вообще, дать радисту. — Я тут с Куртом виделся — — Эво-как! И что он? Отожрался? — — Нет… Я же хотел сперва уйти куда-нибудь в город работать, а вдруг понял что не очень то и хочу среди вас шарахаться — — В каком это смысле, «среди вас»? — — А ты подумай —       Отто пожевал губы и недобро взглянул на него своими потемневшими глазами. — Будь добр, не дури — — Я их не брошу — — А пел красиво, что друзей на фронте у него не будет — — Песня всегда заканчивается, она не может длиться вечно —       Так и прошли его три дня. Пролетели так быстро, словно сморгнул с уставших глаз наваждение. Когда уезжал, обещал привезти домой Вольтера в следующий отпуск, либо отправить его с Тачихарой. Мать плакала, вытирала рукавом блузы слезы, сестра не стесняясь рыдала у него на плече, все просила остаться. Но больше он не имел на это права.       На экс-курсах ничего интересного не происходило, он ни с кем так и не сдружился, не заобщался. Все пройденное было ему знакомым, знания только укрепились, теперь оставалось проверить на практике.       Там, далеко-далеко, на чужой земле, в окружении чуждой природы и диких нравов, его ожидали люди, с которыми он волей случая сплелся руками и ногами: раздражающий Манштейн, дурак Тачихара, серьезный Хайль, болтливый Дитрих, тихий Зейдман, проницательный Вольф, патриотишка Бортман.       Сходя с поезда, проходя очередную проверку и слушая в сотый раз, совсем не разнообразные, крики СС-овцев, наконец погрузился в ржавый Блитц. Прощался тихо, через окно, с родной землей и загнездившимися аистами на столбах. — О — Тачихара первым его заметил, глаза у него так заблестели ярко — Вольтер!       Акутагаву чуть не снес с ног радостный прыгающий пес. Он подскакивал на сзадних лапах, пытался достать ему до лица чтобы лизнуть, бодал своей головой ему ноги и заливисто, громко лаял. — Он так по тебе соскучился, думали, помрет от грусти и тоски — Мичизу хихикает, но получая увесистую оплеуху от Манштейна, смолкает — Ты вовремя, русские пару раз порывались пробить кольцо. Ты кстати как добрался? — — В полне себе неплохо, без казусов — Рюноске улыбнулся присаживаясь на корточки и позволяя Вольтеру облизывать лицо — Супер, отучился? — — Сходи к Дитриху! — — И к Вольфу —       Они стали перекрикивать друг друга, но Акутагава пока занимался псом. Все разглядывал его, рассматривал, чтобы убедится что никаких проблем у собаки нет.       Здоровый, даже откормленный, бока наел. Лапы целы, уши не порваны, нос мокрый. Осмотр окончен, пациент здоров. Улыбаясь псу во все зубы, треплет его меж ушей, нежно проводя кончиками пальцев по шерсти, чтобы ее немного растрепать. — Ну красавец, почти танкист — — У него вон, мазутка с хвоста не оттёрлась, так что не «почти», а танкист —       Рюноске посмеивается. Выведав у Манштейна, где расположился Дитрих с Вольфом, направился к ним в оккупированное двухэтажное здание. Там сделали что-то типо канцелярии и выделили комнаты командирам. Ну конечно, негоже простым танкистам на перине спать, им на то чужая земля выдана, чтобы впитывались запахом и умирали, может, поменьше.       Но поменьше умирать не получится, на все воля случая и оружия.