Страна Аистов

      Ничего не уходит бесследно. Ничего не исчезает навсегда. Каждая мелочь оставляет свой грязный и вонючий след, каждое слово запоминается мозгом — даже самое нейтральное.       Хайль поет протяжно, больше завывая под кривую и косую игру Зейдмана на гитаре. Манштейн определенно раздавал бы им советы: как сидеть и как лежать, из привычки больше, чем из настоящей вредности. Но его здесь не было.       Белые пятна под веками — мушки. Это «мушки», они нормальны и нечего переживать, но он не может остановиться. Ощущение неправильности, чего-то неловкого и тягучего. Ощущение ничего, но не такого, к которому он привык. Безвыходность с каждым днем все больше напоминала яму.       Ему всегда было интересно, что же скрывает Тачихара за блеклыми пятнами на своем лице, которые, по простому и человеческому называли «веснушками». Какие секреты сокровенно припрятаны в его шкафах, какие из них запутались в вихрях «рыжих» волос. Были ли там человеческие останки, такие же полу-разложившиеся, как у самого Рюноске. Распиханы ли они по углам, ящикам и комодам, по влажным подвалам и пыльным чердакам. Припрятаны ли под всеми мостами и запрятаны ли во все возможные гнезда аистов — лишь бы никто не заподозрил его в чем-то неправильном.       Вольтер смирно сидит у ног и заинтересованно разглядывает играющее пламя костра, наклоняет свою пушистую голову в разные стороны, тихонько клацает зубами, пытаясь поймать искорки. В его зрачках играют блики, на морду ложится мягкий свет. Весь этот пес соткан из стали и тончаейшей паутины. Он являл собой личное спасение самого Рюноске — от когтей до ушей. Хотелось оставаться сильным хотя бы ради того, чтобы отвезти его домой, под белоснежное крыло матери.       Быть сильным ради существа, у которого торчали ребра, неправильно сростались лапы и облез хвост. Быть сильным ради того, кто столько раз его спасал рискуя своей шкурой.       Ему нельзя ломаться напополам. Сшивай себя грязными нитями, гнилыми ветками и обглоданными листьями. Вылечи опухоль в голове второсортной марлей, посредственно забинтовав. Не смей поддаваться змеиному дарованию, не угоди длинною шеей под острую косу. Делай все, что есть в твоих жалких силах, но вытащи хотябы пса из пекла, в которое пошел сам, с ясной трезвостью ума. — Скучно без Тачихары и Манштейна — пение Хайля прекратилось резко, как оборвалась белым шумом хриплая песня из «DKE 38».       Он запрокинул голову, разглядывая ночной небосвод. Небо сегодня было безоблачно и казалось чуть чище чем вчера, так что, поразглядывать созвездие пса, которое лукаво им мигало, было вполне возможно.       Темная завеса всегда накрывает города и их головы. Куда бы они не пришли — небо затянуто дымом, клубится в вышине и давит, прижимает к земле своим металлическим воздухом. Кислорода не хватает. Не хватает чтобы чувствовать себя полноценным человеком.       Вольтер чихнул укладывая свою голову на лапы и заглянул на секунду в глаза. Он молча говорил, разговаривал с ним. Что-то хотел донести, но, разве простой танкист способен отличить собачью речь от человеческого лая? Что-ж, он даже может поклясться, что и вороний грай для него одно и тоже, что и кошачье мурчание. — Главное что они далеко от сюда       Зейдман часто казался ему каким-то напыщенным, но в тоже время зажатым. Словно он хотел бы вставить пару саркастичных слов, но всегда трусил и отступал, даже если они крутились на языке у всех присутствующих. Из Карла лидер никудышный, он, как и все, просто не хотел брать ответственность за чужие жизни. Правда, ответственность эту, им вешали обратно. Кутали их в эти кровавые человечьи шубы, наматывали кишки на их шеи, на манер всевозможных шарфов. Что же это? — Итальянская викунья?       Словно голова ребенка — это и есть сие доказательство их превосходства. Но помимо кровавых ладоней и сметенных с лица земли городов их превосходство ничего более не оправдывало. Бортман бы поспорил. Он бы громко кричал и ругался, но его здесь не было.       Интересно, кто будет отвечать за эту бойню? Чья голова первой прокатится к ногам взбушевавшейся анонимной публики? Эта публика ведь тоже полумёртвая как они, сгнившая, но не до конца. Скорее всего, отвечать придется им: ему — не окончившиму академию; Бортману — забившему на юриспруденцию; Хайлю — навсегда закопавшему из-за войны родного отца; Зейдману — кидающего на сколоченный наскоро гроб горсть земли и вместе с тем, посыпая с телом Гроссмана и свои мечты о филологическом высшем; Тачихаре — забывшему о своих машинах и идеях конструирования. Всей их компании нужно будет встать перед человеческой толпой, кричащей, негодующей и до боли честной. Они будут отдуваться за то, во что поверили из-за никудышного, зачастую обнищавшего детства.       Они смотрели на телеги, нагруженные марками — марками, за которые ничерта нельзя было купить. Бумага была обесценена, их жизнь превратилась в каждодневные попытки быть счастливыми, наблюдая за тем, как их родители превращаются за пару часов работы в стариков, отдавая все долги родного государства Британцам.       Так в итоге, разве их можно обвинить в том, что им хотелось верить в будущее? — Да, это все было диктаторской сказкой, обычной смачной ложью, помазанной алмазной стружкой, но что поделать? Такова человеческая натура.       Вольтер придвинулся к нему ближе, уложил свою отощавшую морду на такие же тощие ноги хозяина и все заглядывал в его глаза. Они с этим псом так похожи. Оба видят мир в монохром, оказались здесь по стечению обстоятельств, которые снесли волной с берегов в открытый океан.       Рюноске треплет его, наслаждается тихой и светлой ночью. Шерсть у пса жесткая и грязная, кое-где слиплось что-то вязкое. Вдвоем ли им отдуваться за приказы? Интересно конечно, пес ведь не ради забавы в этом танковом отряде — и его работой наградили. Собаку впрягали таскать всякое разное — в зубах бежать с минами и подставлять свои худые бока под пули, надеясь, что не найдется настолько твари, чтобы палить из автомата очередью в животное. Такой твари ещё не нашлось, но что будет завтра? Может, кому-то из них самих придётся взять на себя ярлычок живодера и бездушной мрази? — Может быть. Все может быть.       Вольтер забил хвостом поднимая пыль и осевший пепел с земли. Он тяфкнул, утих и закрыл наконец глаза придаваясь тревожному, своему личному сну. — Без Манштейна тоскливо — Хайль не унимался, поднывал и гундил, разглядывая далекие от них звезды — Не хватает мне его бубнежа — Еще послушаем, сегодня жизнь не заканчивается — Карл вздохнул, откладывая гитару — Хотелось бы в это верить       Хотелось бы. Определенно хотелось бы верить во всю эту ложь, которую они, переняв от государственной знати и взяв в привычку, продолжали применять на повседневной основе. Но бомбандировщики так не думали, свист снарядов так не считал, крики на чужом языке не внушали никакой уверенности, только опровергали их мечты. — Летит! — Летит — Хайль моргнул всего раз, чтобы скучающе перевести взгляд на Рюноске и встрепенувшегося пса. Вольтер тяфкнул вскакивая на лапы и, прижав уши к голове, сел обратно, трусливо поглядывая на безметежность хозяина и его товарищей. — Летит блять! — Красиво летит — Вдруг долетит? — Не долетит — Плевать? — Плевать       Ацуши снова бы выдал ему тарабарщину на русском, и из всего этого бреда, Рюноске бы понял только взволнованное: «Как ты вообще остаешься жив?». Но его здесь не было. — Всмысле плевать?! — это один из новичков из N роты. Очередной и тысячный. Его судьба так же смехотворно понятна, как и у них. Мама бы отвесила леща за такое сравнение, ведь пацан уж точно не выбирал, кем ему стать. Но мамы здесь не было. — Успокойся — Как тут успокоится если они сейчас будут бомбить? — Не будут — Хайль расслабленно потянулся, разглядывая юное лицо восемнадцатилетнего пацана — Кубе, успокойся       Мальчишка вздохнул закрыв глаза и боязливо сжался, когда над самой его головой, так низко, как только могли позволить торчащие кресты домов, пролетел самолет. Но кроме громкого жужжания двигателя, ничего не произошло.       Наступила тишина: легкая, невесомая, хрупкая. Вольтер покачал головой, снова тяфкнул, но тихо, прям в ухо Рюноске, будто пытался прошептать нечто важное. — Я тоже так думаю — Акутагава посмеялся, обнял тощее тельце и уложил голову ему на макушку. — Будет время, накормлю тебя самым настоящим мясом — А я бы молока попил — Зейдман вздохнул, глядя на блестящие глаза собаки — Я бы навернул творога…       Кто-то что-то сделал бы, обязательно. Не всегда важное, скорее, абсолютно невнятное. Кто-то дал бы им оплеухи. Тяжелой такой, увесистой. Но таких более здесь не было. — Ничего себе! — Знакомый голос пронесся воплем — Рюноске!       Из пятидесяти пехотинцев осталось лишь двадцать человек. Хромых, косых и перештопанных в полевых условиях. Гюнтер шел впереди, расправив плечи и широко улыбаясь, раскрывая руки чтобы крепко обнять. — Не ожидал! И ты тут! — Он улыбается до треска кожи губ. Черная кровь струится тонкой ниточкой до подбородка, ее много, но этого нельзя заметить сразу. — И ты тут? — пес в ногах зашевелился, дергая хвостом и принимаясь обнюхивать руки нового человека — Не ожидал что тебя сюда сунут — А кого еще? — голос звучит довольно, хоть и хрипло до дрожи в коленях. Словно у этого невысокого юноши с сединой в волосах, разорвались голосовые связки — Садись с нами, погрейся — Карл присел поближе к костру, чтобы получше разглядеть человека, который откуда-то знал их Клауса       Спиртное из фляг давно закончилось. Светало, в костре новые дрова-доски — бывшие половицы чьих-то квартир. Они говорят тихо, пока Хайль в обнимку с собакой дремлет на земле. Он прижимается макушкой к ноге Рюноске и иногда ворчит, вставляя по одному слову в их незамысловатый разговор.       Они говорили о прошлом. Обсуждали Курта Эйхвеля, преподавателей академии, пленеры и тяжесть рисования в полевых условиях. Говорили обо всем, что только могли еще вспомнить. — Я тогда так хотел для диплома написать аистов — Гюнтер вздыхает разглядывая свои руки. У него не хватало двух фаланг на правой руке — оторвало. Где и как не помнил, но карандаш держал уверенно, словно родился уже таким. Или переродился. — Почему аистов? — Зейдман прутом двигает неровные половицы, чтобы огонь разгорелся — Из-за легенды — Какой легенды? — Рюноске непонимающе заглядывал на товарища, на его мечтательный взгляд — Нашей, городской, немецкой. Что есть страна аистов, в которую они и летят по осени. Там, на болотах, окружен их город высокой стеной — его голос становился тише с каждым словом, свет от костра размягчил его заостренные голодом черты лица — Если ты попал туда, если смог перелезть через эти стены, то аисты поведуют ответы на все твои вопросы, но домой уже не выпустят. Ты навсегда останешься там, в стране аистов — Интересно конечно, но как-то, не знаю — Хайль забурчал приподнимаясь на локтях — Есть легенды покрасочней и правдоподобнее — Каждому свое, меня впечатлило это в детстве. Все же, аистов в нашем городе было много — Гюнтер жмет плечами и задумчиво хмыкает — Может и вправду есть такая страна, но не окруженная физическими стерами. Кто-ж знает, куда на самом деле летят эти аисты. Может кольца, которые ставят на Фрише-Нерунг поддельные — Ну конечно — Акутагава улыбнулся ему и взглянул на светлеющее небо       Аисты роднили его с человеческим, настоящим, живым. С самого своего детства эти птицы, приносящие в мешочках счастливчикам детей, казались ему чем-то волшебным. Длинноногие, они, сошедшие с черно-белых иллюстраций библиотечных книг, заглядывали в душу, выклевывали ее длинным клювом.       Может никаких физических стен взаправду никогда не было. Может, чтобы узнать тайны и ответы, хватит и того, чтобы проследовать за своим личным черным аистом, с веточкой «голубого» аконита в сероватом клюве. Детей ему конечно не надо, но вот весточку о том, что его «суженный» жив, хотелось бы иметь. Жаль, это останется мечтой у костра. Такой же мечтой, что и дипломная работа Гюнтера.       Ближе к следующей ночи начался бой. И шел он обычным своим чередом. Что-то гремело, где-то свистело, на ямах, по привычке ударялся головой о стенку танка.       Вольтер где-то там, за их спинами, окруженный ротниками, скулит. В танке же его не было, его не брали в самую жарку, не подвергали такой очевидной опасности.       Рюноске нахмурился прижав наушник одной рукой сильнее, впечатывая в свой висок неприятный кожзам и металл. Пищало нещадно расщепляя сам мозг на молекулы, заполняя извилины белым шумом и морзянкой. Иногда проскальзывал несвязанный бред из рандомных чисел и букв, складывающийся в многообразное повторение и шифр. Шифр — простой и понятный. Рюноске научился переводить все это лепетание слету и быстро, передавая Дитриху самое важное, а потом, своим же языком выплевывал все ту же лабурду, но другим военачальникам. И на том конце его так же понимали. Бредятина, но действенная.       Прятал ли Тачихара что-то от него? Скрывал ли? Было ли хоть что-то в рыжем и коренастом юноше нечто секретное? Акутагава нахмурился, вслушиваясь в длинные и короткие отбивы. Подорвали три танка, их окружают в кольцо. В наушниках змеиное шипение, хрипит и булькает чей-то басистый голос, уже мертвый голос. — Связь с N-танком пропала       Танк тряхнуло, но он смог удержаться на своем месте. Вцепился ногами и руками в наушники, стараясь докричаться до возможных выживших. Никто не отвечал. Тут вообще был кто-то? — Встали? — Что-то с гусеницей       Старый мехвод прокряхтел. Старее всех их вместе взятых, поднял до невозможности грустные глаза. Дитрих буркнул, командовал заряжать и стрелять. Рюноске все еще пытался связаться хоть с каким-нибудь танком. И в одно мгновение стало тихо. Нет свиста, нет крика, нет никаких иных звуков кроме его дыхания.       Он дышит и ему кажется, что свое собственное дыхание неправильно, не подходящее для ситуации. В наушниках ничего, наяву ничего. Танк стоит, а командир не отдает приказы. Само время остановилось. Кажется и вправду остановилось. На него с башни капает дождь. Он растекается по лицу, по ладоням и впитывается в танковую куртку, марая нашивки и знаки отличия.       Собачий лай прорезает его барабанные перепонки, тишина исчезает, словно он резко проснулся от стука колес трамвая. Пес лаял, кто-то шмалял по танку. Из висящих на шее наушников отчетливый крик, такой знакомый: — Клаус! Сворачивайте! Почему вы встали! Сейчас прилетит второй! У них танки!       Что-то взорвалось, кто-то орет, где-то гремит обрушивающийся, в этот самый момент, дом. Его ноги придавлены, мехвод размазан снарядом, от него ничего кроме руки и ноги не осталось. Дитрих с открытым ртом, из которого струилась кровавая слюна, смотрел стеклянными глазами в душу. Второй снаряд добьет его. Ноги придавило, он даже не может пошевелится чтобы их вытащить, он не может убежать. — Клаус! Дитрих! Блять!