Страна Аистов

— Я уже взрослый — Тебе всего шестнадцать — Дети быстро растут       Он неодобрительно покосился на пожилую женщину, которая старательно куталась в шубу из искусственного меха и разглядывала его так, словно он был последней надеждой купить эти сраные штаны с утеплителем.       Он стоял на картонке, окруженный предновогодним гамом и шумом рынка, окруженный людьми на него не смотрящими. Над некоторыми палатками висела худая, облезлая мишура, а на ней болтались елочные игрушки, которые было не так жалко, если разобьются. — Я хочу с отворотами, широкие — Они продувают, Рюноске, застудишь себе все — Ну мам — Да тебе идут такие лыжные штаны! Прекрасно выглядишь! А шов какой! Италия!       Все еще неодобрительно косится на продавщицу, которая вставляла свои пять копеек, заключая его «дебаты» с мамой своими наставлениями. Он просто не понимал, че она так вцепилась в эти штаны и пыталась их втюхать? Даже цену сбила, подбивая мать, уж точно отказаться от похода в большой и нормальный торговый центр. И еще, Италия? Серьезно? Тут бирка на чистом немецком, так еще и на бедре потертости.       За спиной послышалось завывание, какой-то мальчишка заплакал, пока его за руку потащила мама по узкому проходу меж палатками. Бедняга вымаливал и выплакивал у родителя какую-то очередную цветастую игрушку, которая, наверняка, игриво стояла за стеклом и подмигивала черными бусинками вместо глаз, когда свет покачивающейся лампы попадал на нее. — Я хочу с отворотами — Я сказала нет — Ну мам!       И он прикрикнул, получая подзатыльник за такой свой наглый тон, сразу сдуваясь и лишь обиженно надувшись, он отвернулся от женщин, бурно обсуждающих синтетику и хлопок. Даже показушно отошел от нее, показывая все свое недовольство данной ситуацией.       Мама все же сдалась и согласилась пойти с ним в нормальный магазин, который был рядом с рынком. Даже настроение стало подниматься после часового рандеву у прилавков с овощами, где мать, совершенно нагло и бесцеремонно торговалась с продавцами и выбивала себе скидки в процентов тридцать. — Учти тогда! Это подарок на Сильвестр — Как скажешь мам, люблю тебя       Так то, штаны она ему давно хотела купить, но никак не находилось времени и денег, а потому, покупка этих самых штанов выпала почти на самый праздник. Он брел с ней, из руки в руку перекладывая тяжелую авоську с продуктами. Как же ему хотелось эти штаны с отворотами, широкие, новенькие, и вот они ему достались. Чудо, а не Сильвестр.       Снег шел не переставая. Молодые солдатики сновали туда-сюда, смеялись, пили из горла, курили и вели себя довольно развязно, явно пребывая втом городе впервые. На площади детвора лепила снеговиков, пыталась играть в войнушку, закидывая все вокруг снежками и попадая частенько в бегающих прохожих. Сверкала и елка: живая, настоящая. Большие стеклянные игрушки на ней переливались в свете дня, стукались друг о друга под летящими снежинками. Мама причитала, недовольно бурчала, когда видела цены на творог во всем торговом ряду и нежелание продавщиц торговаться. Он стоял над ней уставшей тенью, счастье от купленных новеньких штанов почти сразу улетучилось, как только он понял, что закупка к Сильвестеру еще не окончилась.       Поток людей на рынке был нескончаемый. Все в теплых куртках, шубах, толкались и пытались куда-то постоянно протиснуться. И в этом многолюдном, но очень теплом помещении он не сразу заметил замученную морду Тачихары. Парнишка стоял так же как и он осунувшись, следил за своей низкнькой матерью, теребя пакеты с продуктами в руках. — О! Рюноске! — Привет — После тостов на нашем месте? — Конечно — Твой Эйхвель согласился придти, представляешь? — А вы когда с ним стали друзьями? — Да так-сяк, пересекаемся, он же старше нас, может купить шнапса — Ты потише — А ты не бузи. Давай зови своего этого... Как его? — Ну с Куртом Гюнтер приползет обязательно — Не-не! Господи... Как его зовут? — Кого? Вольф? Ричард? — Не! Ерс! — А... А его зачем? — Ну как же? Чем больше — тем лучше — Тебе всегда всего больше нужно, не успокоился? — Совершенно нет — Ну и дурень — Рюноске прикрыл глаза улыбнувшись и чуть качнулся на носках, чтобы переместиться за матерью в следующий ряд — Ладно, давай до ночи! — До ночи — Ты только потом скинуться не забудь! Я за тебя отдал ему денег — Договорились             Он впервые будет праздновать такой большой компанией: друзья со школы, со двора, с художки. Случайный знакомый Тачихара, который норовил поприсутствовать в его жизни наравне с семьей и залезал в каждое событие как дворовая собака, желающая остаться в теплом доме навсегда. Дурак, что тут сказать? Но не зная, какого цвета волосы у Ерса, он, по какой-то причине, казалось бы, навсегда запомнит какого цвета волосы у Тачихары: «Он дурак, Рюноске! Все рыжие дурачки».       За окном метет не переставая. Гин мельтешит по кухне помогая маме — нарезает, моет, расставляет. Шустро разделывал мясо и он сам, стараясь под пристальными зырками матери своровать с большой тарелки дольку огурца и не отхватить подзатыльников. Все же, он любил праздники, особенно те, которые отмечали всей страной, которые приносили небольшие, но запоминающиеся чудеса в его жизнь. Даже будучи подростком, он обожал это колющее ощущение детского притаившегося восторга.       Мишура, некрасиво закинутая на люстру, переодически щекотала ему шею. Мягкий сероватый свет окутывал всю кухню, заполняя жаром самое сердце. На улице уже темно, но в окнах видны сиуэты, которые так же бегают по квартирам, запихивают или пакуют подарки, готовят, сервируют столы, пытаются все успеть. Так прекрасна эта спешка, она всегда казалась ему какой-то особенно наивной. Годы шли, его «дела» в праздничную ночь превратились из «поиграть в новые игрушки» в «сходит напиться с друзьями». От перемены желаний, хуже ему не стало, этот праздник просто преобрел новые черты и впечатления. — Я пригласила семью Хайна — Я знаю, ты говорила — Ой, нервничаю я! Давно у нас гостей не было!       Елка в центре зала блестит зачарованно. Он сам, окруженный этими хлопотами и кислым запахом не любимых мандаринов, стал забываться. Изредка поглядывая на настенные часы и удивляясь, куда летит минутная стрелка, он старался свинтить с кухни под любыми предлогами, чтобы пойти уже переодется. Мама пообещала сегодня налить ему вина и шампанское. Даже, закатив глаза, пообещала отдать их большой компании подростков одну бутылку из своей нехитрой коллекции. Правда при условии, что он с собой возьмет младшую сестру гулять, типо, чтобы она приглядела за ним.       Вообще, Хайн — это коллега с работы матери. Кэтрин так сдружилась с его женушкой, что решила позвать их праздновать вместе. Акутагавн не очень нравиься сын этой самой парочки, который немного нервировал своей детской приставучестью. Но что тут уже поделаешь? Рюноске только понуро тогда покачал головой, но ничего не сказал.       Он умудрился выцепить себе пару секунд чтобы переодется и самодовольно разглядывал себя в зеркало. Строчки по бокам добавить и можно без пальто на улицу — хуже не станет, но похвастается. Быстро отутюжив штаны, он, негромко урча, снова оделся, надевая широкую белую рубаху. — Ну красавец, что сказать — Кэтрин оглядывала сына, незаметно подкравшись к его комнате — Сыграешь Хайнсам на пианино? — А у меня есть выбор? — Нет — Ну вот и решили       Он улыбнулся ей, прикрывая глаза и наклоняя голову вбок. Мама выглядела волшебно в сером платье и темных туфлях, Гин негромко ему на кухне шепнула, что оно все «красное». Странный праздник, этот Сильвестр — в обычное время тебя могут выпороть розгой за то, что ты пропрыгал до комнаты в одной обутой ноге, а в такой день, можно щеголять по всему дому на шпильках. У него самого были туфли на высоком каблуке, но в них ходить мама не разрешала даже в праздник. — Идем за стол — Пошли       Из радио играл джаз, уже как пару лет сходивший на «нет», но тем не менее, Акутагаве нравилось. Нравилось больше танцевальной или лирической музыки, больше Баха, больше любого оркестра и органа. Было в этом жанре что-то, куда более загадочное, чем казалось.       Хайнсы припоздали. Сын их заметно за год подрос, уже не лип к ногам с визгами и просьбами играть, но смотрел так же озорно, видимо, предвкушая большое количество подарков в этот Сильвестр.       Гин наклюкалась вина, мать с коллегой и его женой распивала медовый шнапс, сам он вымолил себе грога. Уже изрядно опьянел до нулей, засиделся, объелся, как подабает в любой праздник и, когда с улицы донесся громкий хриплый крик, понял, что пора выходить.       Кричал Тачихара. Пьяный, улыбчивый. Он стоял в растегнутом черном пальто, топтался на месте, отстукивая по прижатому снегу каблуками туфель. Одним тонким черным шарфом обмотал себе шею и чах под летящими снежинками, как умирающий аист. — Мы пошли — Шапки надели — Мам, я не пойду в шапке — Ты перед кем красоваться своими красными ушами собрался? — Ну мам — Не мамкай       Шапку он обиженно сунул в карман пальто сразу как вышел за дверь. Недовольно забурчал, оглядываясь на сестру, которая тихонько с него смеялась. — Долго ты! — А ты бы еще босиком вышел — А вот если бы вышел? — Ты так в гости напрашиваешься? — Пошли давай — А где вино? Или что твоя мама обещала? — Ерса, стоящего поодаль, он сразу даже не заметил, так что, напуганно дернувшись, обернулся на него — Забыл — Ладно вам! Пошли!       На волосы опадал снег, на ресницах он не таял, на плечах ложился быстро и сколько не стряхивай, все равно оставался липучими сугробиками. Они брели по Зеленому мосту, увешанному новогодними безделушками. Река промерзла, у берегов виднелся лед, на котором озябше сидели приунывшие утки и селезни. На самом Кнайпхофе кипела жизнь пуще всяких Берлиновских столиц. Столько людей в одном месте он уже давно не видал, а тут разом. — Курт сказал, что они с Гюнтером тут будут — Тут столько людей, я их не вижу — А вон! Это не они?       У одной из торговых палаток стояли его знакомые, одетые, по подростковой глупости и беспечности, так же легко как и они с Тачихарой. Один Эйхвель выделился, стоял в теплых перчатках и шапке, в застегнутом пальто. — Вооо! Вас и искали — Я до последнего надеялся, что без тебя будем, Тачмхара — Надейся — Мичизу высунул язык, показывая его всегда серьезному Курту, а тот, только громко цокая, поздоровался с Ерсом. — Ты нам выпить обещал — Я помню, у меня не такая плохая память, пойдем на квартиру — О! Мерзнуть не будем!       Знакомый Эйхвеля жил довольно далеко, так что, пока они шли, успели прихватить глинтвейна, вымолив у продовщицы налить побольше алкоголя. Тачихара четыре раза навернулся, извалялся в снегу с ног до рыжей головы и самодовольно и пьяно, держа его под руку, пытался рассуждать о том, что Марлен Дитрих лучше Голливудской Мэй Уэст. Рюноске с ним не спорил, только старался держать разгорячившегося друга, который умудрялся сам с собой ругаться. — А я думаю — Гин вдруг фыркнула, задрав свой курносый нос и натянула посильнее на лоб вязаную серую шапку — Ольга Чехова лучше — Давай побузи, немка японского происхождения — Тачихара засмеялся, а девушка обидчиво отвернулась, но не поджала даже губ, никак не показала что ее задело высказывание мичизу — Мичизу, с девушками нужно мягко, а не пороть чепухи — Рихтер, все время помалкивающий, приблизился к ней, приободряюще похлопав по плечам — Не сердитесь на этого дурака — Не надо мне тут! Мне Рюноске говорил как она в кружке рукопашного боя отжигает! — Пришли — Господи, если бы я знал что мы премся в район Лаак, я бы сразу отказался и лучше бы выпил под мостом — А тебе лишь бы выпить на картонке, нормальный район, торговый — Кстати, про русских, тут живет мой знакомый, мы в школе познакомились, был учеником по обмену — А чего бояться? Сожрет? — Да так       Встретила их большая компания таких же подростков, как и они. Тепло, приятно, елка большая в углу зала. Хозяин квартиры, коренастый и высокий парнишка, представился каким-то Яшой, лицо у него крайне недовольное было. Рюноске предпочел сделать все, лишь бы не пришлось обращаться к тому по имени и особо не пересекаться. Испытание оказалось провалено в первые же секунды, когда он не смог с четвертой попытки повесить свое пальто. — Ячь... Ящ... Господи — Тяжко вам конечно — А я говорил, что нужно было русский выбирать для изучения — Иди ты, куда пальто вешать? — Да кинь куда-нибудь — Яшка нахмуренно оглядел пол — тапок не предложу, извиняйте — А зачем? — Чтобы не пачкать носки и ноги не мерзли — А у тебя пол грязный? — Пыль и грязь с улицы все равно заносит на одежде и обуви       Акутагава пил и пил. Играл в карты, общался. Не часто ему выпадает возможность поболтать с таким количеством людей. Половину он никогда уже не узнает, потому что даже не пытался запоминать, а другую половину забудет уже на утро, протрезвев. Ближе к утру, многие позасыпали, кутаясь в свои же пальто из-за недостатка спальных мест и одеял. А Яшка показывал черно-белые фотографии, так разговорившись по душам с Тачихарой, что серьезное и почти злое выражение его лица стало пьяно-трогательным и по подростковому мягким. — Ты когда сказал, что тебя Тачихара зовут, я своего друга вспомнил, из Якутии, Ацуши — Ты уверен, что он Якут? С таким именем-то — Ну конечно, я его отца и мать знаю, младшую сестру тоже. Мы с пеленок были знакомы... Нет, я понимаю что имя у него больше такое... Своеобразное, но я уверен — Как знаешь — А фотки есть? — Рюноске из интереса наклонился ближе, смотря на картонные странички с прорезями для фотографий. Многие фотки выцвели, где-то на картонках виднелись потемневшие пятна. Старый альбом, но тем не менее, куда более ценный, чем его новенькие штаны — Есть конечно, вот он       Белобрысый мальчишка на фотографии смотрел волчьими глазами. На фоне леса, в окружении других подростков, они все, человек пять, стояли с ружьями и улыбались, еще по-детски были округлы их черты лица. Но белобрысый мальчик Ацуши, с фотографии, показался Акутагаве каким-то скользким и неприятным — Ну по виду он та еще змея — Это кажется, он очень добрый человек, его хорошо воспитали — Как скажешь       Акутагава фыркнул, отворачиваясь и вытягивая ноги, чтобы размяться. Он так много выпил, что завтра точно не поймет, почему уснул на полу и почему Гин тут нет, хотя она давным-давно ушла ночевать к подружке, еще до бутылки водки, которую Яшка достал из своих закромов.       Пива они себе на завтра купили, похмеляться будут дня два наверное, но не смотря ни на что, это того стоило. Правда, мальчик-оборотень с вольчим взглядом? — Это ведь стоило всего?