Страна Аистов

— Мам? — Она глядела на него так пристально и немного рассерженно, что его невольно дернуло.       Не смотря на то, что окна были раскрыты и летний вечерний ветерок старательно залетал в окно, едким «ароматом» акрила все же подванивало. На холсте были аисты, которые свили гнездо на старой водонопорной башне. Она уже много лет не работала и постепенно крошилась под гнетом окутывающего ее плюща, но это не мешало ей быть чьим-то домом. Аисты кормили детенышей, высоко задирая головы и в немой картине, словно клацали своими длинными клювами. Вдали виднелась редкая полоска поля и леса, торчали верхушки домов и кое-где просачивалось через листву озеро. — Готовишься к просмотрам? — Готовлюсь, как видишь       Он улыбнулся, непринуждённо ведя кистью по холсту и наблюдая за матерью. Она расслабилась, глаза немного прикрыла и стала выглядеть нежнее, чем когда вошла.       Кэтрин переживала за их учебу с Гин. Сестра его, каждый семестр мучалась, стараясь сдавать билеты на медицинское дело и постоянно рыдала так, словно ее исключат сегодня же, но постоянно сдавала на отлично. Тому способствовали не талант или предрасположенность, а стойкое стремление обучится тому, чем она горела. В целом, так же было и у него самого.       Талант пустышка и зачастую, люди этого не понимают. Даже если, тот редкий талантливый человек начинает стараться, то не может продержаться на плаву и года — ему становиться скучно. Когда все получается, то теряется смысл существования и, цель этого самого существования гаснет. Он не знал ни одного талантливого человека, который не ушел бы в отрасль ему не подходящую. Все же, приятнее существовать в том мире, где тебе приходится сталкиваться с трудностями. Приятна борьба за результат, а не он сам. — На дипломную работу возьми аистов — Не могу, их уже Гюнтер забронировал, он самый первый тему диплома написал — Так рано? — Да, многие пишут тему за год или два, чтобы успеть подготовиться — И что ты хочешь написать? — Не знаю… — Рюноске задумчиво замычал. Все его одногруппники уже повыбирали себе основную и резервную темы, кто-то приступил к композициям, а он не мог и крупицы из себя выдавить — ничего не нравилось.       Писать пейзажи до дрожи не хотелось, животных скучно, а людей противно. Он не понимал что выбрать, а потому, старательно искал и не находил, но кое-что попалось ему на глаза — плакаты с призывом в армию. Рюноске поглядывал на них, смотрел и задумывался. Задумывался, причем, всерьез о такой возможности, как свинтить из города и получать приличные деньги лишь за то, что он держит винтовку, но матери сказать об этом еще не решился. — Как там Гин? — Сказала, что ее твой дружок на свидание звал, но она отказалась — Я об этом не знал — Еще бы он сказал тебк, что ему девушка отказала — Кэтрин засмеялась и все же, наконец, покинула его комнату, оставляя сына в одиночестве… Хотя, по правде сказать, одиноким он в этот вечер себя не ощущал.       Играло радио, спокойная мелодия поднималась с кухни через щели в дверях и плелась лениво по лестнице, заливаясь в уши скрипкой. Приглушенный свет от лампы падал на мольберт и холст, подсвечивая белые перья аистов. Рюноске поднялся со стула, потянулся во весь рост, после чего подошел к раскрытому окну.       С улицы доносился девичий хохот, кто-то играл на трубе возле моста и два молодых парня танцевали, улыбались, проливая пиво из своих бутылок и громко смеялись. Еврейки столпились у Синагоги, громко и с видным акцентом обсуждали подорожание хлеба и соли. Зеленые нацисты с красными повязками отсвистывали проходящим дамам, стояли с кружками в руках.       С верхнего этажа доносилась приятная мелодия. Соседская девчонка училась играть Бетховина, он сам отдал ей свои старые нотные листы пару месяцев назад и сейчас его губы трогала улыбка, что они пригодились. По садику, возле дома, бродил кот; по брусчатке гремя проезжали редкие машины; процокал мимо синагоги конь, на котором восседал кучер и переодически кланялся, скрючиваясь, пожилым дамам. На крыше собора скучковались чайки, готовые уже отходить ко сну. В окне одного из домов на другом берегу показалась тощая женщина, которая отряхивала белье и разговаривала с кем-то за пределами его видимости. Ребятня на Кнайпхофе играла в догонялки.       Запахло жаренной рыбой. Прокатился трамвай и под его звон вышла Гин, одетая в черное длинное пальто. Она цокала как лошадь на своих высоких каблуках, придерживала сумку, прижимая ее к боку. Запахло гарью. Он огляделся, отрываясь от прелестного лица сестры, не понимая откуда доносится этот странный запах. Акрила он больше не чувствовал, рыбой больше не пахло. Смеха он не слышал, не слышал и музыки. Он больше не видел чаек, не смотрел на евреек. Он держал родную погорелую мать в своих руках, окруженный пожарами и разорванными домами.       Рюноске сморгнул вытягивая ее тело на улицу. Хотя, что теперь считалось улицой? Может, и тот раскрошенный в труху подъезд — та же улица. Он вытащил ее, опустился на корточки, положив Кэтрин на землю лицом вниз. — А я ему и говорю, не лезь к ним! Но кто меня слушает?! — мамин голос разлетался по дому громом. Она стояла у столика в коридоре, красила губы и прижимала к уху трубку «Жука». — Ну что-что? Фингал под глазом!       Рюноске недовольно вдохнул, громко так, чтобы она услышала через открытую дверь все его негодование. Ощущался сладкий аромат маминых духов, который никак не вязался с ее фыркающим тоном. Мать щебетала по простенькому аппаратному телефону, который она купила в прошлом месяце. W-28, как он узнал от нее же, назывался «Жуком», он слабо понимал почему, но по этой чудо-технике общался первый и последний раз из дома Гюнтера, когда остался у него на ночевке, а более не доверял таким технологиям. — Рюноске! Дверь закрой, я ушла! И лед приложи к глазу, не елонь, а то без глаза останешься — Она заглянула в гостинную и недовольно нахмурилась       Хлопок совсем рядом с ним. Это не было похоже на закрывшуюся дверь его квартиры. Звук был слишком громким, свистящим. Рюноске поднял голову и через мутную пелену слез заметил, что снаряд разорвал могилу Канта. Он сидел, оперевшись коленями в обломки собственного дома, под его ногами растекалась лужа крови. Небо затянуло грязно-серым смрадом, который вонял гарью, порохом и его подростковыми мечтами. Может и Гин где-то там, под обломками, мертвая, проколотая на сквозь. Две самые чуткие женщины, которых он любил. Два самых смелых и любимых существа — как цветы с шипами, — они так быстро завяли. — Рюноске! — Ее голос был громким и недовольным — Ты видел мою расчёску? Я опаздываю! — Не видел. Какая из тебя девушка, если ты все свои вещи по квартире раскидываешь и даже найти их не можешь? — Он не отрывал взгляда от книги. Жалкий и плохой перевод Достоевского был куплен в подземном переходе по пьяни, но как и любая книга, по мнению Рюноске, — даже такой бедный клочок бумаги, — должен был быть прочитан. — Потяфкай мне тут — она фыркнула как лиса, гневно взглянув на него и прошелестела мимо, начав копаться в ящике серванта — Будешь мне тут указывать, как женщине себя вести — Там точно твоей расчески не будет — он зевнул, перелистывая страницу и первое же слово выводит его из равновесия. Что он вообще читал? Перелистнув на предыдущую, только смотрит на прыгающие буквы, на теряющие смысл слова. О чем эта книга? О чем он читал?       Бывший художник поднял голову вверх, смотря на клубящийся дым над головой и темное небо. Крики людей резали слух, проникали в мозг и бились об него как умирающие мухи. Дрожащими руками он перевнул мать на спину, лицом к небосводу и оглядел ее замеревшую улыбку. — И что это? — Кэтрин разглядывала сына сощурившись. Рюноске с Тачихарой в обнимку покачивался, прислоняясь к стене коридора. Они пытались держать друга, чтобы не упасть — Тачихара — Я вижу, а то что вы пьяные в стель, как объяснишь? — Пупупу — Тачихара загудел — Праздновали — Что праздновали? — Что мы праздновали? — Рюноске посмотрел на него удивленно вскидывая брови — День рыбы — Он через месяц — А мы заранее! — Тачихара глупо улыбнулся, сжимая в руках тонкий журнальчик «Licht-Land» — Идите оба к черту — Кэтрин сложила ладони в молитвенном жесте зажмурившись, словно это бы как-нибудь выветрило из двух подростков спиртное и выкинуло бы пошлый журнальчик в мусорку — Фрау-Кэтрин, мы к нему и идем! — Мичизу засмеялся, но его прокуренный и хриплый смех искаженный аллюзией воспомиманий, был больше похож на бас. Неприятный бас.       Акутагава сморгнул и обернулся на смеющихся русских солдат. Словно издеваясь, они, обратив на него внимание, сразу наставили автоматы. Что остается, кроме как улыбаться смерти своей, которая уже забрала столько значимых вещей и людей? Он растягивает губы в подобии улыбки, замечает белые волосы и удивленный взгляд. Отстукивал трамвай. Колеса терлись и бились о рельсы, напоминали музыку, своей ритмичностью. Вспыхивала на секунду искра, вылетавшая с проводов и сразу же гасла. Он смотрел в светло-серые глаза, на черный цветок на чужом запястье. Такой же, как и у него самого, одинаково неприятный. — Да погоди стрелять! Гражданский, видишь?! — Предположим, а че он тут делает? — Не видишь?       Солдаты замолчали, а он вернул взгляд на материнское лицо, закрывая ладонью ей глаза. Он вдохнул и зажмурился, нервно сжимая руки и дыша глубже. Как же так получилось? Все медленно идет своим чередом и только сейчас, оглядываясь, он осозновал, что каждое его, ее и чужое действие вело их именно к этому финалу. Ничего иного и быть не могло. Русские молчали, давали ему время, чтобы оплакивать умершую, курили.       Сколько времени протекало, шло или бежало — он более не понимал. Осознавать временную шкалу было выше его сил. День от ночи с затянувшимся смрадом тоже не отличить. — Знаешь как выбраться с острова? — Знаю — Лили Марлен! — Тачихара почти прижался к простенькому радиоприемнику, замерев возле него. Бортман стоял рядом, приперая стенку дома своей тушей и сняв каску слушал. Зейдман опустился на колени, глядя перед собой, будто что-то видел. Словно видел ту, которая пела им.       Рюноске подошёл ближе, прислушиваясь и вместе с Хайлем переглянулся, обмениваясь улыбками. Манштейн подполз поближе, но все так же лежал на полу. Все покрылось инием, стихло, оставляя только голос девушки, поющей «Лили Марлен» витать меж ними, такими же замеревшими как и все вокруг. Время застыло, словно не было никаких наступлений или отходов, словно Дитрих сейчас и сам не вылез из танка услышав музыку, словно Вольф не стоял у входа в полуразрушенное здание и не вслушивался, с наслаждением мыча мотив.       Тишина была почти осязаема, вместе с этой песней в душе разливалось что-то теплое и в то же время невероятно горькое. Рюноске улыбнулся, провел ладонью по волосам лежащей матери на его ногах. Из дома напротив шумело включенное радио, из которого пел спокойный и нежный голос «Лили Марлен». — И как?       Тачихара обернулся на него, светил блеском глаз, тихо напевая под нос и доставая бумажную и мятую пачку сигарет. — Я могу провести       Он слышал эту песню наяву и в своих воспоминаниях, смотрел в глаза Ацуши напротив и в то же время, разглядывал смягчившиеся черты своих товарищей. — Ну так веди       Радио играло, голос звучал, заливался в уши горчицей и медом, мешал печальную реальность и затишье воспоминаний. Ветер ласково гладил по лицу и бил, одновременно отбивая пощечины. — Вы знаете эту песню? — Мы вас ей выманивали — Значит знаете, как она прекрасна? Моя мать ненавидела ее — Что он несет? — А мне нравилась… Нравится… — Рюноске закрыл глаза лишь открывая в немом кино рот, напевая без звуков и сжимая ладони меж собой, напрягая челюсть. Когда песня стихла, когда из радио послышались речи о нападениях, убитых и сломленных, он открыл глаза. Лица товарищей стерлись, пропали, с песней пропало и что-то теплое в груди. — Раз ты можешь нам показать дорогу, то вставай и веди — Я могу ее похоронить?       Тачихара сплевывет гвозди в снег, они утопают в нем, оставляя после себя лишь дыры. Он матерится, шерудит рукой в варежке, но, кажется, загоняет гвозди только глубже. — Почему мы должны стругать гробы твою мать?! — Он корчит недовольное лицо и ударяет молотком по крышке гроба, забивая его намертво. — Что? — Акутагава смаргивает, смотрит перед собой, но снега не замечает, ничего не колит пальцы рук, Хайль не зовет его по имени — Я тебя спрашиваю, как мы должны ее хоронить? У тебя есть гроб под рукой? — Закопать — И где? — Я вас проведу… Туда… Откуда можно выбраться… Нужна только лопата       Русские переглядываются, они молча обсуждали то, что даже словами нормально не объяснить. — Хорошо — Белые волосы качаются в такт кивка головой — только ты сам ее понесешь — Мам, а что будет если я залезу на то дерево?! — Ты упадешь сынок — Не упаду! Я достану до облаков? — Нет — Кэтрин терпеливо улыбалась, ведя своего шестилетнего сына за руку в сторону дома, проходя через сады Альтдштата — боюсь, они куда выше, чем ты думаешь       Он нес ее, закинув себе на спину. Хромал, спотыкался. Шел мимо родных домов, развороченной земли и дороги. Вывески магазинов попадали, потрескались, лопнули. Стекла витрин разлетелись, а те, которые не рассыпались в щепки, покрылись плотным слоем копоти и пыли. Он нес ее, чувствуя как на спине отпечатывается кровавое пятно, как рубашка липнет к спине, впечатывается в него, вростает в тело.       Он слышал ее голос наяву — немного хрипловатый, уставший, но безумно нежный. Он говорил с ней, обращался к ее образу в своих воспоминаниях. Многие из них стерлись, смелись вместе с домами от взрыва, но их фундамент грел его сердце, наливая кислым теплом. Он не плакал, он не кричал, он не чувствовал ничего, пока уводил солдат и их танки в болото. С этого острова нет выхода. С этого острова только вплавь. Без мостов и лодок этот кусок земли так же бесполезен как и Кнайпхоф. И именно поэтому он так уверенно шел вперед битых три часа. Старательно переставлял ноги, когда те начинали вязнуть в просевшей земле среди ветхих деревьев. У воды он раскопал две могилы. — И как нам выбраться? — Никак — Тоесть мы зря потратили бензин? — А вы зачем мне поверили? Вас война ничему толком не научила я смотрю       Рюноске обернулся на них, когда закопал свою мать. Встал у края второй ямы и заглянул в глаза этому странному Ацуши Накаджиме. Как этот япошка затесался в строи русских? Таким же невероятным образом как и сам Рюноске оказался среди немцев? — Ты пиво будешь? — Мг — Ему уже хватит! Тачихара! Завязывай — Курт схватился за бутылку, оттягивая ее в сторону от лежащего на столе художника. Эйхвель недовольно бухтел о разнесенной квартире — Зла на вас нет — А на нас и не надо злиться — Сука — Я вам даже проще сделал. Сам себе могилу раскопал — Ебаная сука! Мы потратили столько времени и бензина! — А зачем ты мне веришь? Я же немец — Ты не немец, Рюноске — Тачиахра хихикал, кидая камушки в Прегелю, от чего в темноте и тишине ночи, бульканье казалось громче — И кто я? — Художник устало опирался спиной о бетонный фасад, зеваюче болтал ногой, беспокоя воду — Мы же пруссы, а какой национальности по бумажке, уже не так важно — Не очень конструктивно и взаимосвязано — Я к тому, что нас определяют не документы, которые выдают нашим родителям при рождении, а земля, которая нас взращивает — Дурак ты конечно, Тачихара — Дурак или нет, но я бы предпочёл умереть на своей земле       На своей земле — твердо шагая по болотам и зная наверняка, что тут не пропадешь. Аисты точно заберут его душу, если он умрет — в это он веровал больше, чем в лидера из грустной страны, чем в диктаторскую партию и больше, чем в самого Бога.