Семь лет любви, четыре сердца

Утро не было примечательным чем-то уникально новым. Алессандро, как обычно, встал рано, раньше всех, выпил стакан воды и зашел в санузел второго этажа. Он взял серое жестковолокнистое полотенце и умылся, чтобы просто открыть сонные глаза. В душе он позволил себе замереть, разглядывая ветвления мраморной плитки. Тёмные волокн переплетались, сплетались, становились целым, затем двоились и расходились, оставляя между собой места для других дорог... Однако, от транса не устояв на ногах и качнувшись, он начал падать. Мальчик вовремя очнулся от собственного болота мыслей, постоял немного, приходя в себя, и домылся спешно. Затем надел новое белье, подошел к зеркалу. В отражении он мог видеть лишь свою пожизненную участь: белую прозрачную кожу, сквозь которую виднелись зеленые, фиолетовые ветви сосудов, огромные тёмные мешки под глазами и эти ненавистные завитки, образующую гнездо на макушке - все то, что преследовало его всю его жизнь. Он вычистил зубы, глядя вниз, в раковину, несколько раз сплюнув, иногда даже случайно, - рвотный рефлекс подступал слишком часто. Это заставляло его внутренности вздрагивать. Будто что-то внутри резко напряглось и расслабилось, и томная нега медленно расплывалась по телу. Ему нравилось. Очень. Он ждал каждое утреннее и вечернее мыльное время, чтобы остаться наедине у зеркала, один на один с белой, жесткой щёткой. Он не знал, отчего, но оно расслабляло его плечи, голова не шумела мыслями. Подняв уже красноватые, мокрые глаза на фигуру напротив, Алессандро недовольно сжался снова. Тощие руки взяли из шкафчика баночку, открутились плавно крышку, омакнулись в полупрозрачное желе. Он экономил как мог, но на его голову уходило половина ладони этой мази, и она предательски быстро кончалась, отчего подходить к отцу с просьбой купить новую приходилось чаще. Просить о том, чтобы отец заплатил за изьян сына, было отвратительно, но он не мог ничего сделать с собой. Вобрав гель, Нитчер разгладил консистенцию на другую ладонь, потер их, чтобы мазь распределилась между ними равномерно и провел руками от лба к затылку назад, зачесывая волосы, как зубчиками расчески, затем тоже самое с боку. После того, как руки перестали быть такими слизкими, он достал гребень с того же места в углу полки, ополоснул и начал проводить им по голове назад, прочесывая завитки и максимально выпрямляя их. Однако затем гребнем начал водить в бока, потом совсем сформировал челку - большая часть лежала с права, не доходя до брови и закруглялась в сторону уха. Зализанность не была гладкой. Все еще были петухи темных кудрей, но они были окончательным результатом. Феном и тем более женскими плойками для выпрямления пользоваться были запрещено. Посмотрев в зеркало внимательно, Алессандро не смог воспроизвести эмоций. Он улыбнулся кончиками губ, но глаза остались темными дырами, в которых едва виднелся зрачок, напротив. Особенно отяжеляли вид серые круги под глазами. Он включил кран и в очередной раз предпринял попытку вымыть глаза, тер их пальцами, пока глаза перестали видеть что-либо кроме черных пятен. Привстал, чуть качнулся - глаза пытались снова прийти в норму и увидеть свет - ничего. Грязь осталась. Он глупо постоянно надеялся на то, что мешки под глазами окажутся лишь грязью, которую он способен смыть, но увы, это была неотъемлемая часть его и без того странной физиономии. Больше в зеркало он не смотрелся. Не мог. Он вышел из машины отца и не поднял глаз на вход его школы. Все эти вывески Чезаре Аричи, флаги, окна, из которых можно было видеть других детей - странных, которые его не принимали, да и он их не хотел, - почему-то заставляли его грудь дрожать где-то глубоко внутри. Алессандро никогда не говорил с другими учащимися здесь. Как-то не складывалось никогда, хотя любой учитель, кому только было не лень, почти каждый день допускал фразу "Ох, бамбино! Помню, помню твоего брата Фердинанда. Как он? Все еще работает в церкви "Le Grazie"?", и ведь приходилось отвечать, хотя от разговоров, особенно с утра и после голодного завтрака с кашей на воде, крутило где-то в животе. Никто не спрашивал о том, почему на его щеках выступают фиолетовые венки, почему он так мнётся на твердом деревянном стуле, почему при чтении и разборе заповеди "Onora il padre e la madre" руки тряслись, а глаза стекленели, всем было интересно послушать про его брата Фердинанда. Чем же он был лучше? Всем. Он был выше не намного, но плечи держит расправленно, гордо; прямой идеальный нос задран чуть вверх, волосы аккуратно зачесанные в бока, а длинные белые ресницы чуть смягчают твердый взгляд серебрянных глаз. Да, он был прекрасен, и Алессандро не мог не восхищаться им, особенно когда видел себя в отражениях - нескладную и несуразную противоположность ему. Однако, не заслуживает ли мальчик хоть немного заботы о нем самом, а не о призрачном брате, коего он уже давно не видел?Алессандро старался топить эти мысли каждый раз, как только он понимал, что в голове начинает виять что-то. Обычно он не мог позволить себе представлений, мечт, фантазий, потому что голова от любой нагрузки становилась тяжелой, щеки начинали гореть, а пальцы зеленеть на глазах. И дело не в том, что Фердинанд уехал из родительского дома - жил он все ещё со всеми, хотя уже бил двадцатый год от роду, - а в том, что обитала эта сущность где-то в другой комнате, питалась она на самом левом краю стола на приемах пищи - Алессандро сидел на правом - и чудесным образом исчезала после завтрака, а появлялась прямо перед ужином вечером, теряясь после в другой спальне до самого утра. Алессандро не помнил его голос, припоминал лишь морозные оттенки тембра в тот день, когда он уронил подсвечник метёлкой на уборке в зале, и старший принялся его отчитывать за шум в святом месте. Алессандро не всегда понимал причину действий взрослых. Он помнил, как Фердинанд смеялся с Сильвией - сестрой по-младше, - но с каждым следующим годом смех старших в доме затихал. Фердинанд тоже вырос в странного взрослого, на чьем лице не выступает даже легкая улыбка, а его прежние понятные в детстве действия превратились во что-то неживое и неестественное. Каждое утро начиналось с молитвы Padre nostro, но, видимо, сегодня был очередной католический праздник, которому Алессандро потерял счёт, и директор в полном своем наряде выступал перед детьми с речами, полными благодарности Богу и восхищения Им. Алессандро стоял в толпе своих ровесников, выделяясь ростом заметно на голову точно, но понуро опустил глаза куда-то в пол. Он правда пытался слушать эти речи и перенимать смысл, но голова сегодня запредельно отказывалась распознать хоть слово из этого лепета. По его плечу чтото постучало пару раз. Нитчер будто очнулся, переводя взгляд сначала вправо, затем влево и наконец заострив внимание на двух открытых глазах снизу. Девочка с двумя аккуратными косичками и в опрятном халате смотрела прямо на него. Он на нее в ответ, не понимая, что она нашла в нем дурного, на что нужно было смотреть. Однако, неизвестная быстро отвернулась, продолжая внимать речи директора. Алессандро долго смотрел на ее идеальный пробор сзади, аккуратные прямые светлые волосы, и в груди что-то кольнуло. Он тяжело пересилил себя, чтобы перевести взгляд в сторону и теперь уж точно дослушать поздравительные слова. Повезло, что сегодня этим все и закончилось, а не продолжилось в ближайшей небольшой церкви. Подросток прошелся на свое место в классе. Точнее не свое, а то, что он всегда занимал в разных кабинетах относительно учительского стола. Это всегда была третья парта учительского ряда. Ее было достаточно, чтобы не пересекаться взглядами и не смотреть на влажные, двигающиеся рты учителей, но услышать всё, что дают для усвоения сегодня. Сегодня первым уроком была история обычная. Не сказать, что Алессандро нравился этот предмет - да и вообще какой-либо школьной программы, - но записи он старался вести бережно, почерк специально равнял, выводя каждую букву, и учил то, что задавали. День проходил прямо как вчера. И позавчера. И практически любой день до на протяжении многих лет учебы. Несмотря на то, что музыка в школе была обязательной, и из каждого класса был собран хор, мальчику все же приходилось посещать отдельную музыкальную школу, до которой он совсем недолго мог добраться на общественном транспорте, снимая учебный халат и старательно, без единой складочки, собирая его в пакет в рюкзак, оставаясь в закрытой водолазке тусклого цвета, прямых ровного кроя брюках с тонким кожаным ремнем на талии и темных замшевых лоферах на ступне с длинным носком до середины голени. Занятия были уже ближе к вечеру, нередко после трех часов дня и до шести вечера. Алессандро отсиживал все уроки, выполнял каждое задание и даже личное поручение, которое он мог получить в коридоре от учителя, при этом показывая неплохие успехи в фортепиано и пении. В эти моменты, на самом деле, просто не нужно было думать для Нитчера. Он закрывал глаза и просто вел каждую ноту в цельную композицию, или, как ему иногда казалось, позволял нотам вести себя. Но как только начинались математические анализы музыки, все мастерство мальчика таинственно улетучивалось. Он смотрел на записи, на учителя, на детей вокруг, но совсем никак в истину анализа, словно дверь туда была заколочена, пока у других людей вокруг были раскрыты нараспашку. Алессандро бегал глазами, сравнивая, пытался отодрать эти метафорические заколоченные доски, но никогда не искал инструмента, будучи в моменте истерического припадка. А затем - звонок, и все двери исчезали, наяву оставляя пустые листы в руках и странно пристальный взгляд преподавателя напротив. Но следующий урок Сольфеджио не был таким же однотипным, как все тысячи предыдущих. Алессандро вошел в аудиторию, положил портфель на привычное место и подошел к фортепиано. Сев за инструмент, он плавно положил тонкие пальцы на клавиши, но не начинал играть, лишь фантомно касался, не издавая ни звука. Сейчас слишком тихо в классе, чтобы играть - он нарушит эту редкую тишину. Затем вошел учитель Антикко, ослепляя Алессандро своей серебристой сединой. И лишь сейчас Нитчер принялся играть что-то тихое и спокойное, композицию, чье название он точно не запомнил, но руки играли ее каждый раз в свободное время. Учитель никогда не был против инициативности ученика, даже если это фортепиано в конкретно этом кабинете было собственностью преподавателя. Когда до звонка оставалась какая-то минута, Алессандро встал со стула и сел на свое место, готовясь к уроку. Сольфеджио он не любил. Для него сбиться с мысли было очень легко, поэтому если он отвлекался на что-то, то следующие ноты не клеились и приходилось оставлять целый отрезок пустым в попытках догнать продолжающуюся мелодию. Сегодня на его собственное удивление, он шёл по каждой ноте, как по ступенькам без запинок. В аудитории было свежо, не холодно и не жарко, а люди вокруг странным образом были тише, чем обычно. Он плыл в редких чистых нотах, будто в течение реки, а по краям была тишь и гладь степей, зарослей и стрекоз. Счастье было не долгим. Гармония была нарушена пугающе резким хлопком двери. Алессандро повезло - не только он отвлекся, но и преподаватель, а это значило, что наступила легальная передышка без риска опоздать за всеми. В дверях стоял парень - если можно было так выразиться - среднего роста, с сухими, лохматыми, почти белыми волосами до плеч, дерзким взглядом и выразительным носом. Его плечи обрамлялись темной джинсовой курткой, под которой виднелась яркая полосатая кофта, а бедра до коленей были обтянуты грязно-белыми джинсами клеш, широко расклёшенными к щиколоткам. Они были настолько длинными, что черный кончик обуви едва виднелся. Алессандро завис на этой внешности, отмечая поначалу некое презрение и отвращение к такому образу, но с каждой секундой он будто все больше восхищался им. Однако он вернулся к тому, с чего начал - волосы. А именно эти чудесные белые волосы! Нитчера вовсе не смущал скверный аромат, резко заполнивший кабинет. Поморщился даже Антикко, который никогда не опускался до осуждения ребёнка за внешние параметры. Алессандро так забылся, что прослушал диалог ученика с преподавателем и то, как новая персона прошлась вглубь помещения и заняла место на последней парте второго ряда. Мальчик вдруг задумался - разве он не видел этого персонажа раньше? В голову не приходило идей, что не мудрено, ведь Алессандро вряд ли вспомнил бы из класса кого-то поименно, но ощущение знакомости стояло под ребрами и словно гудело. После этого учитель Антикко снова положил свои морщинистые руки на клавиши и продолжил играть ноты, но Алессандро уже не смог сосредоточиться снова. Он вставлял отдельные ноты, однако понимал, что они не связаны между собой. Затем, в конце занятия учитель встал из-за инструмента и попросил учеников показать свою работу. Возле его стола собрались толпы ребят с листочками, и старик постепенно проверял записи, ставил оценки и отправлял учеников на перемену. Алессандро, как и раньше, не мог удержаться за свое место в очереди и оказался в толпе одним из последних. Он протянул свой идеальный первый листок, на что учитель приятно удивился, замечая одну ошибку. Однако синьор Антикко заметно потускнел, принимая в руки второй - почти пустой лист. Он ничего не сказал, но ошибки указывать даже не стал, поставив оценку "хорошо", замечая, как мальчик рядом кусает губы и сжимает тонкую кожу на руках. Нитчер почти засиял, держа в руках свои листы, помеченные красной ручкой внизу, и уже собирался уходить, как услышал широкий и яркий голос мужчины сзади. - Bellissimo! - отметил преподаватель, на что Алессандро обернулся. Он вернулся на место, заглядывая на стол через чье-то плечо. Листы были... Заполнены. Полностью. Он посмотрел на свой первый лист, сравнивая, - все ноты совпали, кроме той, что оказалась его ошибкой. Второй лист также наполнен, хотя композиция там продолжалась сложным подъёмом ритма. Он осмотрелся, пытаясь понять, чья именно эта работа, ведь раньше в их аудитории редко кто вызывал подобные эмоции у обычно сдержанного учителя Антикко. Глаза того самого нашли его сами. Они оказались совсем рядом справа - у парня, через чье плечо он заглядывал. Нитчер пересекся взглядом с этими двумя яркими, открытыми медовыми глазами и осекся, отодвигаясь. Он чуть поклонился. - Прошу прощения, - сказал он совсем тихо, будто вспомнив, что у него есть голос. Человек перед ним не то что бы ответил - мальчик услышал лишь ухмылку и, поднимая взор, увидел один внимательный глаз, посаженный неглубоко в череп. Фигура смотрела на него, повернув голову совсем слегка, будучи расслабленной. Алессандро мог увидеть яркие контрастный профиль с орлиным носом и выразительной челюстью. Он сам чуть сощурился, не понимая, что они взаимно таращутся друг на друга. Но парень отвернулся, чтобы продолжить разговор с синьором Антикко, отчего Нитчер растерялся и смутился. Он сжал листы в руках, прижимая к пустому твердому, как камень животу и, неловко качнувшись, развернулся, собрал свои вещи со стола и вышел из уже будто душного кабинета в коридор. Тонкие ноги нескладно шагали вниз по лестнице, спустившись, донесли Алессандро до раздевалки, где руки сбивчито надели на тело скромное пальто и нацепили на ноги теплые матовые туфли на завязках. Он глянул в зеркало перед уходом и вышел на улицу, попрощавшись формально с охранником и уборщицей. Домой.