Тут станции нет

Это что еще за чудо? Пальтишко красное, шикарное, как у кинодивы, шарф намотан художественно, локоны блондинистые, красивые. Женщина? Шляпа черная мужская, трость, брюки, сапоги без каблуков. Парень? Пытается бежать за поездом, хромает, роняет огромный тяжелый чемодан. Шляпу сдувает ветром. Поезд уходит, чудо больше не бежит. Стоит растерянно, вертит головешкой, открывает рот, ругаясь. А нечего было вылезать, тут станции нет. Ральф смотрит в окно из будки, тревожась. Перетаптывается, ногтями почесывает поясницу под свитером. Незнакомая фифа вдруг поворачивается прямо на него, глазищами макияжными стреляет, и Ральф прячется, быстро шагнув за шторку. Тревожится аж до бурления в пузе. Ему тут пассажиры не нужны, тут станции нет! Ральф ждет, что посторонний уйдет. Ждет, ждет, ждет, потом осторожно высовывается из-за шторки, зыркает через мутное стекло на улицу. Посторонний стоит у путей, гневно лупит тростью чемодан. Да и куда он денется, в лес да в луга? Поезда не будет до следующей недели. Ральф напяливает шапку, берет ружье. Надо пойти проверить. На улице морозец острый, как швейные булавки. Не лютый, но покалывает. Снег сухой носится туда-сюда, его швыряет рваный железный ветер. Темнеет быстро, у пальто фифы меняется цвет. Звезды с луной наливаются яркостью — ночью подморозит крепко. А бестолковое существо уже трясется, трет руки в бесполезных тонких перчатках. — Эй! — орет ему Ральф издали и на всякий случай наводит ружье. Нарядная залетная птица роняет трость. Ральф медленно подходит, держа ее на мушке. Птица отшатывается назад в ужасе. — Эй, — повторяет Ральф строго, но уже тише. Орать больше нет смысла, уже совсем близко подошел. Птица что-то нервно тараторит на непонятном языке. По голосу ясно, что парень, хоть и расфуфыренный-разукрашенный. Ральф с удовольствием тянет носом и улыбается. Духи у бестолочи вкусные, как пьяное лето. — Тут станции нет, — улыбаясь, говорит Ральф. Бестолочь не понимает его языка, раздраженно кривит мордочку. Подбирает шляпу, отряхивает брезгливо, как будто не от снега, а от гадости. Напяливает ее и пытается еще что-то сказать, но быстро замолкает, сообразив, что бесполезно. Ральф пожимает плечами. Что делать с залетным, он не знает, потому решает ничего не делать и просто возвращается в будку. У него ужин на столе стынет, и спать скоро пора. На ужин у него тушеная зайчатина и чай с земляникой — волк притащил дары. Повадился ходить к Ральфу — косматый, валяный, без одного клыка. Морда седая, бледная. Волк — совсем не обременительный гость. Шерсть с пола подмести, репьи от покрывала отодрать, и нормально. Репьи зимой даже приятны, а земляника — подавно. Дверь приоткрывается и визгливо скрипит. Ее давно надо смазать, но вечером Ральфу не хочется, а днем ему не скрипит. Залетная птица просовывает в щель крючок длинного носа, потом медленно вползает полностью. Зыркает коротко выпуклыми зенками, похожими на желтые виноградины, и садится на стул у стенки, около двери. Ральф энергично жует мясо, балдеет. Вкусно, сочно, горячо. Зайчатина жесткая, но если подольше потушить, то хорошо. Может, в следующий раз волк грибов притащит. Там, откуда он приходит, грибы какие-то интересные, здесь Ральф таких не видел, хотя сам часто бывает в лесу. Поездов теперь очень мало, почти нет, а скоро совсем перестанут ходить. Раньше работа была, а теперь так. Ральф доедает мясо, выпивает остатки бульона через край миски, облизывает пальцы. Залетная птица пялится на него, не отрываясь, клювом горбатым подергивает. Перчатки, шляпу и пальто не снимает — мерзнет. В окошке уже вьюжит, и свист слышен. Ральф прихлебывает чай, отряхивает руки и довольный шагает за дверцу, на кровать. Под свист метели замечательно спится. Кровать почти сразу проседает, а с ней матрас, а с ним Ральф. Они все сползают в мягкое и теплое, как густая манная каша, и в этом мягком и теплом пахнет живой травой, живыми деревьями, живой землей. Солнце здесь тоже пахнет не так, как то, которое гуляет по дуге над будкой стрелочника. От здешних запахов даже тело в два раза живее. Овраг узкий, упругий от плотной травяной выстилки, неглубокий. Он идет вниз слегка гнутым желобом и открывается кончиком в светло-голубой поутру залив. Кое-где в него свешиваются ивы, а в одном месте над ним торчит дикая яблоня. Эта яблоня никогда не цветет и не плодоносит, а в остальном она нормальная. Волк сидит в овраге уже давно — Ральф понимает это по длинным былинкам, которые вплелись в его рубаху, заменив часть волокон ткани, и по кучкам мышиных хвостиков, топорщащимся вокруг него, как муравейники. Этот волк любит есть мышей, но всегда оставляет хвостики. — У меня был знакомый, — тихо шуршит волк, едва шевеля тонкими грязными губами, когда Ральф присаживается рядом с ним. — Однажды ему все наскучило, и он ушел из логова. Он взял с собой целую гору ценностей. Взял все свои деньги и сигареты, набрал у стаи бус и колец, вышитых бисером лоскутов, красивых пузырьков из-под духов, засушенных жуков с переливающимися спинками, записок с цветными рисунками, блестящих пуговиц, гладких стеклышек. Он не знал, что все эти вещи красивые, но ему так сказала стая. Он завернул сокровища в рубаху и пошел в чужое логово — в то, где очень много зеркал и лезвий. Там жила одна самка, которая всегда смотрела через отражения. Мой знакомый не знал, как она выглядит, но знал, что она звучит, как железо, и пахнет, как закопанный страх. Рассказывая, волк начинает засыпать и крениться. Его губы шевелятся все слабее, шорох голоса звучит все тише. Ральфу интересно, что было дальше, и он теребит волка за плечо, заодно сгоняя с плеча прикорнувшую там бурую ящерку. — Самке понравились подарки? — спрашивает Ральф. Волк встряхивается, бодрясь, поворачивает к нему лицо — белое, в черных штрихах длинных свешенных волос. — Да, — отвечает он, растягивая рот во что-то не похожее на улыбку. — Но она оказалась… трудной. — Трудной? — Ральф нетерпелив. — Очень царапалась, — объясняет волк. — Дралась, — он приподнимает губу и показывает пустоту на месте клыка. Ухмыляется и весомо заключает: — Нет. Не надо. — Не надо? — снова переспрашивает возбудившийся Ральф. — Не надо их, — выдыхает волк, закрывая мутные незрячие глаза. — Трудно. Хочешь орехов?