Тут станции нет

Тук-тук-тук. Ломик задорно стучит, сбивая лед на крыльце. Вокруг Ральфа бодрящий морозец, внутри него шустрая разогретая кровь — хорошо! Осколки льда на солнце блестят, как волшебные камушки, в руках жизнь, сила, в груди свежесть, чистота. Тут-тук-тук. Ральфу нравится такая работа. От нее в голове ясно, не замусорено ничем, и телу не скучно. И дышится легко, и результат приятен. Но вот льда уже на крыльце нет, и ломика в руках нет, а стук все слышен. Ральф оглядывается в недоумении, ищет источник, начинает уже досадовать, и просыпается. Он лежит в своей постели, а за стенкой стучит и стучит. Настырно, неритмично, даже как-то недружественно. Ральф сбрасывает себя с кровати и идет проверять. Пока он идет, уже догадывается, что приехала почтальонша. И верно. Ее каблуки по полу долбят, а каблуки у нее грандиозные и высотой, и громкостью. Почтальонша похожа на страуса. Ноги у нее длинные-длинные, и худые, как спички. Юбка короткая и пышная, мотоциклетная куртка широкая, болтается. Волосы торчат на затылке хвостом-фонтанчиком. В поднятой над головой руке у нее горшок с кактусом, и за этим кактусом залетная птица следит напряженно, как игрок за пущенным в лузу шаром. Видно, что хочет забрать, но без прыжка не достанет, а прыгать — унизительно. Лицо Птицы белое, в красных пятнах от гнева, губы сжаты в кривую полоску. Кулак, в котором стиснут набалдашник трости, тоже белый. Почтальонша поворачивается к Ральфу и улыбается. Сама она похожа на страуса, а улыбка у нее лошадиная. — Посторонний, — говорит она, кивая на Птицу. — Не положено. И переворачивает горшок вверх дном. Птица застывает в ужасе, и Ральф вместе с ним. Оба даже открывают рот от испуга, но кактус корнями за грунт держится крепко, не выпадает. Отмерев, Птица что-то рявкает злобно — иностранные слова непонятны, но догадаться о смысле можно. Почтальонша довольно ухмыляется и, прогромыхав каблуками по полу, ставит горшок на стол. Туда же ставит снятую с плеча сумку, роется в ней, достает журнал и пачку денег. — Распишись, — говорит она Ральфу, тыча ярким зеленым ногтем в страницу. — А постороннего я подброшу до станции. И подмигивает Птице, облизнувшись. Тот кривится, глядя на нее, и свободной рукой горшок с кактусом к груди прижимает. Ральф ставит закорючку в журнале, берет денежную пачку и, прицелившись, забрасывает в большущую картонную коробку на шкафу. Попадает четенько, но коробка, переполнившись, лопается, распадается лохмотьями, и пачки разлетаются из нее, устлав пол. Птица вытягивается лицом, почтальонша цокает языком, а Ральф смущенно отпинывает купюры от себя, как будто он не при делах. — Поехали, — зовет Птицу почтальонша и показывает позой езду на мотоцикле, чтобы он понял. Он понимает и показывает позой упрямый отказ. Она уезжает одна, на прощание послав Птице воздушный поцелуй, но как-то без любви. Что-то гнусненькое чудится Ральфу в ее поцелуе. Он улыбается Птице, чтобы тот о гнусненьком не думал, а потом улыбается кактусу, чтобы и его поддержать. Ни тот, ни другой не отвечает ему. Птица раздраженно вздыхает, кактус топорщится иголками. Им обоим не нравится здесь, но поезда не будет до следующей недели. Если б Ральф знал язык Птицы, он бы ему об этом сказал, но ехать с почтальоншей все равно бы не посоветовал. Утро мглистое, вьюжное. Нет ни солнца, ни горизонта, ни даже неба. Кажется, что местность вокруг пустая-пустая, и что будка очень далеко от всего остального, существующего в мире. Как будто мир отдельно, и будка отдельно. Птица напяливает пальто, шляпу, перчатки, и подтаскивает чемодан к порогу. Повернувшись, кивает Ральфу, благодаря за постой. Подумав, ставит чемодан и подходит к нему, протягивая руку. Он хромает сильнее, чем вчера, и вид у него какой-то серый. Наверное, ночью не спал. Ральф жмет ему руку и идет заниматься своими делами. У него окно не заклеено, и в него дует. И еще надо отмыть котелок от вчерашней зайчатины. Прилаживая намазанную клеем полоску к щели, Ральф глядит через стекло на Птицу. Тот стоит у путей, нахохлившись, и снег собирается на нем, как на макушке горы. Шляпа и плечи уже под снегом, и сапожки скоро зачерпнут. Ральф стучит ему в стекло, но он не слышит за свистом метели. Заклеив все окна, перемыв всю посуду и четырежды выпив чаю с земляничным вареньем, Ральф укладывается полежать. Дел у него не осталось. Постель пахнет псиной — волк повалялся. И когда только успел? С кровати Ральф слышит тоскливый, сдающийся скрип входной двери, тихий щелчок замка, потом звук падения чего-то большого, но не очень твердого, и сдавленную шипящую ругань. Приходится вставать и идти проверять. Чемодан лежит раскрытым, и пол вокруг него завален журналами, плакатами, афишами, вырезками из газет, фотографиями, фотографиями, фотографиями. Весь чемодан был забит этим, а теперь оно все выпало. Птица сидит на том же стуле у входа, на котором сидел вечером. Укутанный, заснеженный, сжавшийся и стучащий зубами. С носа и с подбородка у него капает талая вода, а расплывшаяся краска вокруг глаз похожа на кляксы. Он смотрит на свои картинки, и глаза у него несчастные. Ральф размышляет, не дать ли ему горячего чаю с земляничным вареньем, но отвлекается на картинки. На всех на них он, Птица! В облепляющих блестящих нарядах, в хитрых танцевальных позах, в цветах, в огнях и овациях! Артист, танцор — с восторгом понимает Ральф, потом замечает прислоненную к стене трость и вздыхает. Забыв о чае, он кидается рыться в ящичках и шкафчиках, на полках, в сундуках и ведрах. Где-то у него были кнопки. Раскопав маленькую мятую коробочку, он увлеченно развешивает фотографии по стенам, и вскоре будка становится праздничной и пышной, как театральный аншлаг. За этим занятием он забывает и о Птице, а, вспомнив, радуется его удивленному, но посветлевшему лицу. Гудок поезда встряхивает их, почти пугает. Птица вскакивает со стула и озирается, как будто ждет, что поезд появится прямо здесь. Ральф высовывается на крыльцо и сквозь пургу мутно видит остановившийся возле будки локомотив. Из него выпадают две фигуры, и одна идет к будке сама, а вторую, горизонтальную, волочет за ногу первая, оставляя в снегу траншею. — Приветушки! — ликует машинист, ввалившись мимо Ральфа в будку и перетащив помощника через порог. — Уух, чем согреешь друга?! Он бросает ногу, которую волок, и озябшим приплясом мечется между ящичков, шкафчиков, полок, сундуков и ведер, заглядывая всюду. Роза на его щеке, которая обычно красная, сейчас от мороза синяя. Фуражка и куртка покрыты вышитыми рисунками и надписями, а брюки собраны из ярких разноцветных лоскутов. Не отыскав ничего согревающего, он сует палец в банку с вареньем, вкусно обсасывает его и замечает картинки на стенах. — Праматерь пресвятая, вот это блеск! — огненно восхищается он. — Красота, сжигающая сердце, грация, взрывающая чресла! Ральф с опаской поглядывает на его помощника, окоченевшей корягой лежащего на полу. Цветом кожи тот похож на пургу, а синие косички торчат сосульками. Его фуражка осталась в снегу, в траншее. Птица тоже поглядывает на него, в замешательстве морща нос. — Кто эта несравненная искусительница? — машинист скачет между фотографиями, пожирая их по очереди и сразу. — Женщина из грез пресыщенного бога! Птица быстро зыркает на него и морщит все лицо. Машинист замирает перед одной картинкой, надувает щеки, сует руку в штаны, дергает там и сдувает щеки. Ральф злится. Тяжело шагает к тому месту, где у него ружье, и возвращается с ним. Машинист, заметив, с присвистом вынимает руку из штанов и поднимает обе. — У меня же к тебе дело! — суетится он, заговорщически бормоча. — Убери, убери эту штуку, дело выгодное, надежное, как кувалда. В зеленых зеркальцах его очков Ральф видит свою рожу, и она свирепа, но быстро добреет. Надежные дела его не злят. Он снова косится на помощника, который скорее мертв, чем жив, и раздумывает, не накрыть ли его теплым одеялом с головой. Он возвращает ружье на место, и машинист отводит его под локоток в сторонку. — Поезда-то скоро совсем перестанут ходить, — напоминает он со вздохом. — Участок пути закроют, будку твою снесут. Без работы будешь. Куда подашься? Ральф смотрит из сторонки на Птицу. Тот согрелся, расстегнул пальтишко, стянул перчатки. Шея у него тонкая, длинная, лебедушкина. Ральф любуется шеей и кивает. — Я на то и друг, чтоб подсобить! — ободряется машинист. Подбородок у Птицы острый, гладкий, нежный, как у ангелка. Ральф любуется подбородком и кивает. — Счастливым случаем нашел прибыльное дельце, все проверил, рассчитал — золотоносная жила! — вдохновляется машинист, наглаживая Ральфов рукав. — Сам уже подписался, пока растяпы щелкают клювами! Нос у Птицы благородный, с утонченным горбиком и одухотворенной крючковатостью. Ральф любуется носом и мечтательно улыбается. — Вливание минимальное! — пылает машинист. — Я свои сбережения вложил бестревожно, но чутком не хватает. Если у тебя есть добавить, возьму в дело, выручу! Уж не брошу в жизненной смутности, ты-то меня никогда не бросал. Глаза у Птицы круглые и золотые, как запертые в стеклянных шариках утренние солнышки. Они поднимаются на Ральфа, всплывая из приземных облаков, и Ральф улыбается в восторге, кивает им счастливо. Ему хочется побежать навстречу, раскинуться, подскочить и быть обнятым светом, поцелованным лучами. Машинист отпускает его локоток и с удовлетворением хлопает по спине. — Значит, договорились, — радуется он. — Я потом заеду, детали перетрем. Деньги приготовь. Он поправляет фуражку, натягивая поплотней, и шагает к двери. Его помощник так же лежит под ней без движения, а изо рта у него торчит дымящая сигарета. — Бывай, — прощается машинист с Ральфом, берет помощника за подошву и разворачивает ногами к порогу. Открывает дверь в пургу и пропадает в ней. Птица, сообразив, дергается следом, потом дергается к фотографиям на стенах, чтобы их собрать, а гудок поезда проталкивается сквозь метель, и колеса стучат сначала медленно и близко, а потом быстрее и дальше.