Тут станции нет

Широких дядек в клетчатых рубахах — штук десять или больше. Ральф не пробовал их пересчитывать, а если бы попробовал, то сбился бы, потому что они совершенно одинаковые и постоянно перемещаются. У каждого седые виски и золотой зуб, который вспыхивает искоркой, когда открывается рот. Рот открывается ежесекундно — дядьки постоянно активно болтают и зычно смеются. Они ходят вокруг будки, обшаривая кусты, ковыряя землю, что-то высматривая под ногами, фотографируя и записывая в маленькие блокнотики. Туфлю с липкими пятнами один из них положил в прозрачный пакет и спрятал за пазуху. Внутри будки они тоже ходят, высматривают и фотографируют. Зачем-то положили в пакет и спрятали за пазуху Лорда. Ральф не стал отбирать — ему все равно. Он сидит на стуле возле двери, обеими руками придерживая горшок с кактусом у себя на коленях. Птица так торопился на поезд, что забыл свой кактус. А, может, специально оставил — на память. Этот горшок Ральф не позволил бы дядькам забрать. Дрался бы, как волк, хотя тот вроде не драчун. Когда Ральфу надоедает сидеть, он встает и включает патефон. Ту песню, под которую он танцевал с Птицей на поле фиолетовых цветов с черными серединками. Песня плавная, качающая, и Ральф начинает качаться. Начинает двигать руками и телом в такт. Клетчатые дядьки снуют вокруг него, болтая, смеясь, фотографируя и записывая. Сначала Ральф слышит и видит их, а потом перестает. Будка превращается в поле, но вместо цветов на нем — прошлогодняя сухая трава. Густая, полегшая, тусклая. Кактус в горшке — единственное зеленое пятно. Живое. Ральф берет его в руки и кружится с ним. Плакаты Птицы, отделившиеся от пропавших стен, замыкают их в кордебалетное кольцо. Музыка смолкает, и будка возвращается. Один из клетчатых сует Ральфу бумажку, велит подписать. Остальные стоят за его спиной ровным квадратом, как древнеримский строй. Все распухшие от напиханных под рубашки купюр. Коробка, в которой хранились купюры, набита пустыми пивными банками, мятыми пакетами из-под чипсов, лотерейными билетами и подсолнечной шелухой. — Никуда не уезжай, дружище, — радостно говорит Ральфу тот клетчатый, что сует бумажку. — Оружие мы временно изымем. Ружье убрано в такой же пакет, как туфля и Лорд, только длинный. Ральф не возражает. Заперев за клетчатыми дверь, он достает раскладушку, ставит ее посреди будки, ложится и лежит. Плакаты на стенах желтеют, выцветают, закручиваются уголками. Краска на стенах трескается и осыпается хлопьями. Входная дверь рассыхается, провисает на петлях, болтается со старческим скрипом. Оконные проемы затягивает паутиной, снаружи в стекла скребется высокий кривой бурьян. Ральф лежит. Полотно раскладушки расползается под ним, доски пола проваливаются, прогнив, стены кренятся, врастают в землю. Одна стена падает, и следом падает кусок потолка. Ральфу щекотно. По его телу бегает шустрый коротконогий паучок, покрывая слоями паутины. Перед открытыми глазами — липкая белесая пленка. Ничего не видно. Сыро и холодно, пахнет землей, грибами. Щекотно. Мягко, спокойно. Шуршит листва, кукует кукушка. Капли дождя стучат по лопухам. — Конечно же, я, кто же еще… — негромкое недовольное бурчание рядом. — Всегда я должна это делать. Больше ведь некому. Острое и колкое снует по Ральфу, рвет паутину, одежду, царапает кожу. Соскребает грибницу со лба. Бьет в освобожденный глаз мгновенным солнечным зайчиком. — Нашли безотказную дурочку, — бурчание грубее, злее. Ральф движется. Его тянут за ноги, волокут по земле, по остаткам досок, черепицы, стекол, гвоздей. Через упругие стегающие заросли и сетки спутанных отмерших вьюнов. Что-то дергает за драную штанину, обдает коленку теплым влажным дыханием. — Не мешайся, зубастый! — раздраженный прикрик. — Отойди, говорю, я сама! Штанину отпускают. *** Дорога домой похожа на рыболовную сеть, в которой запутался мусор. Стук колёс по рельсам. Бренчание ложки в стакане чая и хлопанье дверей где-то далеко. Людских голосов Рекс не слышит, хотя вроде бы какие-то люди были. Сидели в других купе, мимо которых он тащил чемодан, мелькали в проходе. Кто-то даже задел его плечом. И проводник, проводник тоже был — горбатый мужчина с одной бровью вместо двух. Зашёл, проверил старый измятый билет, который Рекс нашёл в кармане, что-то пробормотал и ушёл. Рекс думал, что билет его давно просрочен, даже буквы почти истёрлись, но новый покупать не потребовали. Только принесли чай и замотали в сеть. Сеть как будто бы знакомая — Рекс не раз возвращался с гастролей поездом — но узлы и дырки в ней перепутались, сбивая с толку. Теперь он не узнаёт железнодорожные столбы, мелькающие за окном, маленькие деревеньки и городки, выскакивающие из-за стены леса, и одинокие станции. На некоторых поезд стоит пятнадцать минут, на некоторых не останавливается вообще, но ни одну из них Рекс не узнаёт. Все они загорожены застрявшим мусором. Вкусом земляничного варенья, прилипшим к языку, запахом леса, взявшимся из неоткуда, и навязчивой мелодией с пластинки. И вопросами, кучей вопросов. Зачем он едет домой? Что у него там есть, кроме древнего дома, доставшегося в наследство от деда, пустого, как брошенное прошлогоднее гнездо? Сломанная карьера? Исчезнувшие приятели и поклонники? Склянки с таблетками, что живут вместо круп и печенья в буфете? Как-то измято и нелепо. Рекс сбрасывает с себя погребальные настроения. Можно подумать, у него есть варианты получше. Ха! На память приходит несуразная улыбка, которая совсем не в его вкусе. Рекс не настолько романтичен, чтоб представить себе расчудесную жизнь в крошечной будке с чудаком, чей язык он даже не понимает. Но зато его фантазии хватает, чтобы представить вместо грязной фуфайки и грубых штанов самый обычный мужской костюм. Или хотя бы приличный свитер. Аккуратную стрижку и чисто выбритое лицо. Хмурые брови и уверенный голос. Чёрную перчатку на левой руке. Этот Ральф был бы достаточно неплох в подобающем воспитанному мужчине образе. Почти в его вкусе. Рекс печально хмыкает, вертя терпкое имя на языке. Кажется стрелочник его не называл? Так откуда оно взялось? Наверное, тоже застряло в сети. Рекс расстёгивает пальто, откидывается на спинку сиденья, пытаясь найти в себе расслабленность и спокойствие. Но их нет. Есть щепотка тоски и немного боли, от которой не так удобно сидеть. Когда сидеть неудобно, ни о каком спокойствии не может идти и речи, и Рекс бездумно трёт пальцы, унизанные кольцами, рассматривает ногти, под которые набились ошибки, одна дурнее другой. Он вышел из поезда там, где нет станции. Веселился с машинистом и застрелил почтальоншу. Случайно. Целовался со стрелочником. Случайно? Сбежал, забыв все свои вещи. Нахватал чужих — изодранный старый диван, исписанные буквами Р стены, чёрные глаза, тайные поцелуи. Освещённые фонариком встречи за лестницей. Слова на понятном обоим языке. Разница в возрасте, на которую наплевать. Ключ от воспитательской комнаты, украденный у вахтёра. Рекс устало трёт глаза. Это всё ему приснилось. В той будке стрелочника все сны странные. И как это Ральф так долго там прожил? Леса за окном больше нет. Деревушек и городков, которые из него выпрыгивают, тоже. И станций нет. И даже железнодорожных столбов. Во всю ширину взгляда — бесконечное море колышущейся травы. Поезд замедляет ход, и Рекс поднимается со своего места, подхватывает чемодан. До пункта назначения из мятого билета ещё далеко, но ему нужно выйти. В вагоне, кроме него, никого больше нет. Ни один пассажир не попадается на пути, а купе пусты. Даже проводник куда-то пропал. Но Рекс ничему не удивляется. Поезд останавливается с протяжным гудком, пыхтит, шипит и открывает двери. За порогом не то вечер, не то утро. Рекс спускается с подножек, забывая про трость. Тут станции нет. Но вдалеке на пригорке он видит большой и старый серый дом. *** Небо пятнистое, как мозаика. Пятна густо-зеленые, пятна бледно-голубые. Под спиной мягко, хорошо. Ральф лежит на опушке леса, на плотном сочном подшерстке. Пахнет свежим утром, едва проснувшимся солнцем — чуть приподнявшимся. Тишина. Рядом никого, только задок ежика торчит из-под куста калины. Калина одновременно в цветах и в ягодах, но ягоды еще незрелые. Ежик фырчит, возмущается. Что-то в этом кусте ему не любо. В голове Ральфа пусто, прозрачно. Ни грусти, ни радости, ни плана. Он не спит, но как будто растворился. Может быть, он умер на раскладушке в будке, и теперь его нет. А лес — это отпечаток, не успевший стереться. Ральф медленно встает. Тело легкое, гибкое, послушное. Нигде не давит, не чешется, не отлежено. Глубокое дупло в старом стволе темнеет знакомо и кажется важным. Волк не понял тогда, откуда оно взялось, и Ральф не понимает, но чувствует, что оно неспроста. Он сует в дупло руку, обшаривает сначала стенки, потом дно. На дне сено, пух, перья. Птичье гнездо! В гнезде — яйцо, которое Ральфу очень нужно. Яйцо небольшое, желтовато-буроватое, в крапинку. Теплое, как кошачье пузико, и отчего-то очень милое. Ральф с первого взгляда любит его, и, не раздумывая, забирает себе. Стоять на месте скучно, и Ральф идет. Раздвигает ветви, перешагивает через упавшие стволы, огибает маленькие блестящие озерца и заросшие овражки. Споткнувшись на кочках, чуть не роняет яйцо и очень пугается. Яйцо тоже пугается, ощутимо похолодев. Солнце поднимается выше, но небо в дымке, и краски приглушенные, молчаливые. Лес как будто затаился, отступил на второй план, не желая тянуть внимание на себя. Стена дома возникает внезапно, будто ее поставили в тот полумиг, когда Ральф моргнул. Стена высокая, трехэтажная, в серой штукатурке с трещинами. Окна в ней мутные, через них ничего не видно — даже через те, которые распахнуты. Ральф идет мимо окон, пока не находит дверь. Дверь открыта, и за ней тоже мутно. Внутри дом мертв. Брошен, забыт, затерян. Облезлый пол заметен сухими листьями, ветхая мебель покрыта пушистой пылью. Ральф сразу думает, что это точно не его дом — ведь в его доме волк недавно протер пыль. А здесь ее как будто никогда не протирали. На втором этаже очень много следов. Рисунков, окурков, чашек в темном налете, игральных карт, одежды и обуви маленького размера, раскрытых книг, мятых тетрадок, окаменелых хлебных корок, задубевшей апельсиновой кожуры. Ральф бредет мимо чьих-то воспоминаний, проверяя ладонью поверхности, разыскивая место без пыли. Иногда ему под ноги бросаются отъевшиеся мыши, суетливые белки и прыгучие разноцветные мячи. В кабинете с буквой Р на двери пахнет куревом и чаем — этот кабинет жив. Здесь тоже беспорядок, но другой. Ральф проверяет полки, стол и подоконник, проводя по ним разволновавшимися пальцами, и радостно понимает — нашел. За окном море высокой колышущейся травы, а на горизонте моря — точка. Ральф не может рассмотреть ее глазами, но узнает как-то по-другому. Птица! Шагает к дому, без трости, без чемодана, шагает бойко, но почему-то совсем не приближаясь. Ральф кидается к двери, желая поспешить навстречу, но тоже не приближается, спешит на месте. За дверью теперь шумно — топот, стуки, разговоры, смех и плач. Играет музыка, звенит посуда, двигаются стулья. Что-то где-то с грохотом падает, что-то журчит. Сообразив, что до выхода не добраться, Ральф решает вылезти в окно, но оно тоже далеко, сколько к нему ни иди. А на горизонте Птица остается точкой, и Ральф беспомощный, как муха, увязшая в смоле. Яйцо в кармане такое теплое, что почти горячее. Оно почти жжется, и Ральф вынимает его. Сворачивает из найденной в диванных подушках наволочки что-то похожее на гнездо и ласково укладывает яйцо туда. Усевшись рядом, он ждет, слушая оживший дом. Иногда ему кажется, что шумы текут не из коридора и комнат, а из-под скорлупы. Когда скорлупу расчерчивает первая трещина, точка на горизонте превращается в штрих. Целая сетка трещин делает из штриха человечка. Ральф ликует! Еще немножко, и можно будет встречать!