Скотч

***

Если хочешь сохранить

секрет, надо скрывать его

 и от себя

Дж. Оруэлл

      Брэдли нервно стучит зубами и бросает молнии своими светлыми голубыми глазами. Есть ощущение, что внутри него уже начал тикать какой-то таймер отсчёта, а по истечению времени на этом таймере он просто взорвётся.       Его много что раздражает и бесит в этой жизни, но со многим он уже давно привык мириться и справляться. Хотя далеко не со всем. И самой раздражающей вещью пока что остаётся никто иной, как Макс Гуф, чёрт бы его побрал.       Ладно, Брэдли ещё смог смириться с тем, как этот новичок обогнал его на Х-геймиаде. Скрепя сердце, но смирился. В конце концов, когда ты семикратный чемпион, от одного проигрыша твоя жизнь не ломается.       Ладно, Брэдли смог смириться с тем, что этот выскочка забрал себе внимание всех девчонок в колледже. Да пусть хоть подавится! Пусть хоть гарем себе состряпает из всех бывших пассий Брэда, ему то, что с того? Это не причина для нервов.       А вот истинной причиной для нервов является то, как Макс постоянно, на протяжении уже долгого времени методично сверлит его взглядом. И ты ещё попробуй поймать с поличным этого негодника. Скользкий тип. Не ухватишься.       Брэдли бесит, когда на него так смотрят. Он же видит этот взгляд. Обычно долгий, вдумчивый, заинтересованный и какой-то... то ли насмешливый, то ли издевательский. Он ощущается даже как-то тяжело. Хочется сквозь землю провалиться, только бы Макс на него больше не давил вот так. Это же какое-то психологическое насилие, честное слово.       У Брэдли есть ощущение, что всё это — способ мести Макса. Он так платит за все издёвки, подколы, за все палки, которые Брэд вставлял ему в колёса. Выводит из себя этими взглядами, нервирует и откровенно сказать просто бесит.       А может дела обстоят намного проще – Макс знает самую главную и позорную тайну Брэдли, от которой он сам старательно бежит, стирая подошвы в пыль, а ноги – в кровь. Мерзкий секрет, способный перевернуть жизнь на сто восемьдесят градусов без возможности проиграть всё сначала. Если правда всплывёт наружу – последствия будут намного (раз в миллион) хуже, чем то, что принёс проигрыш на Х-геймиаде. От того удаётся относительно быстро оправиться, к тому же неудача идёт даже на пользу – авторитет резко поднялся за счёт умения «достойно признавать чужую победу». Такое, оказывается, хорошо ценится среди студенческого общества.       А Макс, судя по его многочисленным взглядам, вскрыл мысли Брэдли, порылся там и узнал, что тому обидно из-за проигрыша, и что под футболкой скрываются бинты, туго перетягивающие грудь. Но как этот глупый беспородный щенок мог узнать правду? Как? Он же глуп, пусть и мордашка у него миловидная, но интеллекта она ему не добавляла… Но, возможно, он обладает большой наблюдательностью, позволяющей замечать любые мелочи, на которые никто обычно не смотрит. Может быть, Макс смог заметить, что Брэдли «неправильный»?       Он старается об этом не думать, считать Макса идиотом и высмеивать его в своей компании, чтобы на душе царствовал покой. Однако его стремительно пожирает паника, скользкая и противная, как и Макс Гуф, не перестающий так жадно осматривать, словно кусок мяса, который собирается приобрести, а потом разделать. Тронуть себя Брэдли не даст – достоинства и гордости хоть отбавляй, как и ненавистного страха, играющего на нервах.       Всё же никто не может быть идеальным лжецом – рано или поздно случится осечка, которая обожжёт пальцы и ударит по лицу, а после раскроет всем позорную тайну. Кажется, её крепко держит в ладонях Макс Гуф, иначе не объяснить причину его вечной ехидной усмешки и игривого взгляда. Тот будто бы говорит: «Я знаю, что ты лжец, и могу в любой момент это рассказать всему колледжу. А молчу, потому что хочу лишний раз помучить тебя и показать, что ни черта ты не победитель по жизни и я главнее и сильнее тебя, Брэдли. Или лучше сказать Бриджит?»       Брэдли чувствует себя бессильным и лишённым всякого способа на волшебное спасение. Есть чувство, что он обречён. Обречён рано или поздно провалиться и получить самый болезненный удар в своей жизни, который в одно мгновение сотрёт с лица земли и его репутацию, и авторитет, и всё остальное, ради чего он так старался.       В это было вложено действительно много усилий. Брэд ещё два года назад, поступив сюда учиться, сделал всё что мог для того, чтобы в колледже его воспринимали именно так, как ему нужно. Стало привычным нарочно делать голос ниже, флиртовать с девчонками без особого на то повода, просто чтобы показать себя завидным парнем, утягивать грудь бинтами и ходить так по восемь часов в день, не смотря на дискомфорт и боль.       Сложнее всего было в первый же день подкупить преподавательский состав. Они на отрез отказывались идти у него на поводу и называть не так, как прописано в документах. Пришлось отстегнуть не маленькую сумму ради собственного спокойствия.       Брэдли прожил так два года, скрывая ото всех на глубине души свои тайны. И тут появляется этот выскочка Макс, который всем своим видом показывает, что хочет всё сломать и разрушить. Брэду больно даже думать об этом. Он не готов к тому, чтобы его вот так опозорили и смешали с грязью.       «Гаммы» вряд ли отвергнут и вышвырнут на мороз, скорее сдвинут с поста лидера, заменят кем-то другим и всё. В конце концов какая-никакая привязанность у них имеется, особенно у Танка – единственного, кому Брэдли смог доверить свой скользкий секрет. Он вертится в огромных ладонях Танка, намеревается ускользнуть, но не может – хватка слишком крепкая. Танк, пусть и выглядит самым грубым и жестоким, не шутит над тайной и, кажется, ценит то, что её ему доверили, вложили в ладони и попросили не раздавить и не потерять.       Бинты Брэдли затягивает всё туже, отчего порой всплывает чувство будто рёбра хрустнут и по ним тонкой паутинкой расплывутся трещины, частицы которых порежут лёгкие, отчего дышать станет ещё сложнее (куда сложнее?). Боль в груди невероятно мучает, не даёт сосредоточиться на тренировках, поддержании образа и учёбе.       И всё из-за Макса Гуфа.       Чёртов Макс Гуф.       Кажется, чем сильнее Брэдли утягивает бинты, тем пристальнее смотрит Макс. Это выбивает из колеи, вызывает чувство собственной никчёмности и беспомощности перед тем, на что повлиять не удастся. Действительно, Макс вряд ли поведётся на деньги и угрозы. Он просто продолжит крепко держать тайну, мять её и то и дело намекать, что вот-вот отпустит, выставив на всеобщее обозрение, чтобы каждый в колледже узнал, кто такая Бриджит.       Возможно, Брэдли просто поддался паранойе, но и постоянно замечать пытливый взгляд Макса не каждый выдержит.       Иногда Брэдли просто хочется завыть от отчаяния. Он не уверен в том, что Макс знает правду, но точно так же он не уверен в том, что его секрет в безопасности.       Он не может даже спать спокойно. Почти в любой сон настойчиво вмешиваются больные кошмары, в которых Макс безжалостно, с насмешкой, упиваясь этой усладой мести и ехидно скалясь, рассказывает всем эту липкую тайну. Он во снах называет его Бриджит. Снова и снова. Бесконечным потоком, зовёт и зовёт, доводя до истерики, слёз и жалобных мольб остановиться. Он тычет пальцем и смеётся, а вместе с ним и весь колледж. Один только Брэдли завывает, словно побитый щенок.       После таких снов он обычно просыпается со слезами на глазах и мерзким привкусом тревоги и страха на языке. Чёртов Макс Гуф украл у него даже банально способность высыпаться. Он всё забрал, что только смог. И теперь кажется, что Брэдли находится в его полной власти и под абсолютным контролем.       Как будто ему мало скандалов с отцом дома, которые происходят с какой-то неприятной периодичностью и каждый раз превращают сердце Брэда в фарш. Он и без того устал собачиться с тем, кто его принять не хочет и даже не пытается. В колледже раньше была возможность отдохнуть от семейных проблем, отвлечься, переключиться, забыть наконец обо всём и спокойно дышать. А теперь её нет. Брэдли стало одинаково тяжко, что дома, что на учёбе. И нигде, кажется, нельзя найти спасение.       Танк советует начать пить успокоительные, говорит, будто это помогло его матери после развода. Брэдли отмахивается, говорит, будто сам сможет с этим разобраться и никакие таблетки не нужны. Наверное, отказ обусловлен нежеланием признавать, что влияние Макса на жизнь приобрела огромные масштабы, сравнимые с тем, что повлёк за собой каминг-аут перед родителями. Тот уничтожил комфорт дома. Макс разбирает уют в колледже и вряд ли даже знает об этом, он просто живёт своей жизнью и радуется победе и друзьям.       Отчасти он вызывает жгучую зависть, пусть и не имеет и половины из того, что присутствует у Брэдли. Однако Максу не нужно постоянно притворяться, играть роль, страдать от ужасных отношений с родителями и ненавидеть своё отражение. У Макса нужное ему тело и хороший отец, пусть и глуповатый, и немного неуклюжий, но готовый поддержать и окружить любовью с ног до головы. О таком Брэдли может лишь мечтать, глупо и наивно, в тайне ото всех. Его отец – жестокий, холодный и расчётливый мужчина, отрицающий любое отклонение от «нормы».       Отклонением от «нормы» является и Брэдли.       Он большой лжец, которого доводит до беспомощной истерики собственное отражение в зеркале. Оно красивое, привлекательное и притягательное с объективной точки зрения. Оно неправильное, несуразное и отвратительное с субъективной точки зрения. Нет, нет, Брэдли не ненавидит женские тела, наоборот, искренне восхищается ими. Однако не может принять то, что такое тело принадлежит ему… оно будто совершенно чужое.       Оно не должно принадлежать Брэдли…       Он ненавидит себя за то, что не способен изменить.       Во всяком случае для того, чтобы что-то поменять в себе, ему нужно пройти девять кругов ада, не меньше. Брэдли не готов столкнуться с этим один на один. Да и препятствие в виде контролирующего отца, который с горем пополам позволил одеваться в мужскую одежду и утягивать грудь, просто не позволит пойти дальше.       Брэдли может только мечтать о том, чтобы однажды начать принимать гормоны. Пока он лишь много читает о них и собирает для себя информацию. Может только мечтать о том, чтобы избавиться от груди, прибегнув к операции. Ему этого просто никто не позволит.       Есть ощущение, что тело Брэдли находится в заложниках желаний родителей. Он не может полноценно им распоряжаться, его желание ничего не стоит и ничего не решает. И всё, что он может — это позорно скрывать свои особенности под слоями чуть мешковатой одежды.       Порой, когда его слишком уж сильно кроет, он поступает совершенно неразумно, во всяком случае это очень деструктивно для него самого. Бинты ведь не всегда могут помочь утянуть всё до абсолютной плоскости. Зато с этим справляется скотч. Обычный скотч. И, обмотавшись им, Брэдли может иногда хоть на каплю успокоиться и унять свою тревожность.       Только вот дышать в таких случаях всё труднее и труднее, в плоть до того, что слёзы проступают на глазах. Брэдли больно физически, но это несравнимо с той огромной болью, которая скребёт у него на душе. С ней невыносимо жить.       Ещё хуже – осознание того, что Макс раздражает не только из-за возможного знания правды, но и симпатии, вызываемой этой кривой, немного неуклюжей и глупой улыбки, голоса, звонкого и пробирающего до дрожи, смеха, что иногда срывается на коровье мычание, большого носа, похожего на мешочек от духов, длинных ушей, напоминающих змей. Всё это нельзя назвать эталоном красоты, но оно будоражит в Брэдли невероятно тёплые чувства.       Они неправильные.       Конечно, мужчина не может любить мужчину, жаждать его внимания, касаний, поцелуев, разговоров с ним и отношений. Нет, геи безусловно в колледже (да и во всём мире) имеются, против них Брэдли ничего не имеет, пусть и старается обходить их стороной.       Проблема кроется в другом – раз Брэдли, «неправильному» мужчине, нельзя любить «правильного» мужчину, потому что… просто, потому что в таком случае отношения невозможны. Нет, возможны, но не такие, о каких мечтает Брэдли. Он шестым чувством понимает – в случае союза с Максом придётся отказаться от своего настоящего «я» и подчиниться «норме», доказав родителям, что «Брэдли» был лишь глупым подростковым бунтом Бриджит и «папина принцесса» вернулась. Тогда жизнь разрушится, но лишь внутренне. Да, будут прекрасные отношения с верным мужчиной (Макс точно предан до глубины души, если судить по его отцу), но внутри останется пустота и вечная неудовлетворённость, прожигающая внутри нечто живое.       Вот и приходится молчать, глушить внутри себя чувства. Они глупы и по большей части вызваны банальным желанием получить тепло и поддержку от хорошего парня, не строящего никаких мерзких козней.       Стоит всё держать в себе и продолжать жить.       Всё портит случай.       Говорят, что невозможно контролировать каждые аспекты жизни, держать её в узде и вечно плыть против течения. И это, к сожалению, правда. Рано или поздно всё ускользнёт из рук, обожжёт их и, наверное, переломает.       Так и получается. Брэдли действительно не смог удержать контроль над ситуацией, всё просто резко выскользнуло из пальцев и посыпалось, как карточный домик. Он и сам не понял, как умудрился так глупо облажаться.       — Брэд, всё нормально? — Макс возникает из ниоткуда, стоит совсем рядом, так близко, что Брэдли почти может услышать его дыхание. И смотрит. Всё смотрит на него внимательно, едва ли не пожирая глазами.       — Что тебе нужно, Гуф? — цедит сквозь зубы Брэдли, с подозрением щурясь и скалясь. Он пытается не показывать всего того волнения, которое вызывает Макс. И, видимо, неудачно.       Макс только хмыкает и хватает его под локоть, оттаскивая в сторонку. Брэдли совершенно не понимает, в чём дело. Оно и не удивительно.       Он слишком зациклился на своих мыслях, позабыв о существовании реального мира. Потому перестал обращать внимание на то, что скотч имеет свойство характерно хрустеть при резких движениях. Брэд был аккуратен с этим, до поры до времени, пока не погрузился в мысли.       Казалось бы, скотч должен был стать главным помощником и спасителем. Тем, что скрывало бы наиболее эффективно объёмы под рубашкой, не давая и шанса взгляду Макса зацепиться за что-нибудь.       А выходит ровно наоборот.       — Ты с ума сошёл?! — шипит Брэд, когда его прижимают к стенке, а рука Макса спокойно, без сомнений, будто так и надо, скользит под одежду. Внутри вдруг что-то замирает и со звоном ломается. Брэдли почти не дышит.       — Что это? — Макс чуть хмурится, но в его глазах нет ни призрения, ни насмешки, только какой-то странный интерес. Возможно даже больной. Во всяком случае, именно Брэдли так кажется. Макс Гуф больной на всю голову, если считает, что лезть ни с того ни с сего под чужую рубашку — это нормально.       Но у Брэдли сейчас нет сил возмущаться. Он дрожит всем телом от ужаса, чувствуя, как чужие пальцы касаются скотча. Он полностью осознаёт, что прямо сейчас его тайна обнаружится. Ещё немного и Макс обо всём догадается, а потом позовёт своих дружков чтобы всем вместе посмеяться.       У Брэдли кружится голова, а на глазах появляются слёзы, которые он пытается изо всех сил сдержать, чтобы не опозориться ещё сильнее.       — Брэдли, ау, ты оглох, что ли? – Шипит Макс, а после щёлкает пальцами перед чужим носом, да так громко, что в ушах звенит.       Щелчок напоминает звук лопнувшей струны. Кажется, такая описывалась в «Вишнёвом саде» Антона Павловича Чехова и означала резкие перемены, которые уже нельзя обратить. Эдакая точка невозврата, не подлежащая починке, как и лопнувшая струна гитары или скрипки, хоть как корячься, но не сможешь залатать её, только пальцы в мясо разрежешь, кровью истечёшь и будешь после забиваться позорно в угол, зализывая раны.       — Иди к чёрту, Гуф! – Брэдли хватает Макса за руки и плюётся слюнями от возмущения, маскирующим искренний ужас, пожирающий желудок.       — У тебя там скотч? Ты порезался? Может, в больницу надо? – Голос, этот проклятый мычащий голос звучит обеспокоенно.       — А, может, это тебе стоит пойти куда подальше! Я и без тебя смогу со всем справиться! Ты же идиот! – Давится желчью Брэдли, целиком оправдывая репутацию избалованного мудилы, не умеющего принимать хорошее отношение к себе.       Макс молчит, смотрит в душу своим пронзительным «коровьим» взглядом. Он пробирает до глубины души, нагло копошится там, взламывает замки, открывает дверцы и робко просит сказать правду, прекратить скрывать её. Непонятно только, почему Макса вообще волнует состояние того, кто издевался над ним. Возможно, в мыслях Макса присутствует желание «наказать непослушную девчонку и поставить её на место?». А, может быть, он сам не понимает, почему его тянет к Брэдли, вот и смотрит со стороны и не делает первых шагов.       — Пусти меня уже! – Брэдли трясёт.       — Не пущу, пока не скажешь, зачем ты себя скотчем измотал… Это тупо и странно, а ещё опасно очень, ты чем вообще думаешь? - Макс упирается, как бык, явно с места не сдвинется, пока не получит ответы на свои вопросы.       — Почему тебя это волнует? Ищешь повод, чтобы лишний раз поржать надо мной? Да? Тогда знай, Гуф, знай, что я тебе не позволю надо мной ржать! – Снова бесполезные угрозы, которые не смогут напугать такого парня, как Макс.       И он не пугается, глазами хлопает, хмыкает неоднозначно и продолжает упёрто гнуть свою линию, требуя правды.       — Да никто не собирается над тобой ржать! — шипит Макс и закатывает глаза, — Какой же ты невозможный. Зачем ты во всём ищешь какой-то подвох? — он щурится, не отпуская при этом Брэда и не позволяя тому отдалиться. Откровенно говоря, Макс просто зажимает его у стены. А Брэдли чувствует себя так, будто до него самым наглым образом домогаются.       От ощущения слабости и беспомощности, а также страха, на глазах неизбежно появляется влага, но Брэдли делает всё возможное, чтобы только не зареветь. Он уверен, что в глазах Макса выглядит, как слабая девчонка, которую можно вот так вот просто зажать где-то в углу и трогать без разрешения. От одной мысли об этом ужасно тошнит и появляется желание провалиться сквозь землю.       — Отпусти меня, Гуф! Отпусти сейчас же! Пусти! — Брэд игнорирует все поступающие вопросы и почти пищит, не особо заботясь о том, как звучит его голос со стороны. Сейчас надо не образ брутального парня спасать, а свою задницу.       Макса это лишь поражает. Он видит, что с Брэдом всё совсем плохо, вот только не понимает ни капли от происходящего и просто стоит с приоткрытым ртом и широко открытыми глазами.       — Тот факт, что я «неправильный» парень, не дает тебе права домогаться и издеваться! — и хотя Брэд во многом додумал и издевательства, и домогательства, ему кажется, что он, как никогда прав.       — Погоди, что ты имеешь ввиду? — Максу кажется, что он понимает с каждой секундой все меньше, потому путается в догадках. Ему казалось, что Брэдли лишь травмировался и очень глупо решил это исправить скотчем, потому и решил прямо поинтересоваться с таким вот напором. А в итоге у Брэда истерика и звучат такие странные слова, которые в голове не укладываются.       — Да, я не родился парнем, я не как ты, но, если ты продолжишь пожирать меня взглядом или вот так лапать, я обещаю, я разобью тебе нос! — Брэдли уже не угрожает, он буквально хнычет эти слова, пока брови максимально нахмурены, слёзы позорно катятся по щекам, а дрожащие руки сжимаются на запястьях Макса и пытаются отпихнуть от себя его руки куда подальше. Зубы сжаты настолько плотно, что едва ли не слышно скрежет.       — Тихо-тихо! — Макс, кажется, начинает догадываться, что к чему, но лишь отдалённо. Он убирает руки назад, после чего Брэдли просто сползает на пол и закрывает лицо руками, — Я тебя прошу, успокойся и скажи нормально, что происходит? Честно, я ничего из твоих слов понять не могу.       — Потому что ты идиот последний! — огрызается Брэд из последних сил, завывая. Хорошо, что никого нет поблизости и никто этого не слышит, иначе бы правда подумали, что Макс тут его избил или надругался.       — То, что я идиот, тварь, урод и прочее уже давно понятно. Непонятно только то, что с тобой происходит. Я жду ответов, Брэдли, или ты зассал и говорить не хочешь? – Тот выгибает бровь, а его немытый малет блестит на свету.       — Зассал, — честно признаётся Брэдли, думая, что лучше быть прославленным как трус, чем как «неправильный парень».       Макс удивлённо хлопает глазами, фыркает, опускается на колени и осторожно, едва ощутимо берёт Брэдли за руки, но не убирает их от лица. Дышит Макс тяжело от напряжения и, кажется, искреннего беспокойства. Брэдли не в состоянии распознать чужие эмоции, но по привычке готовиться к самым худшим исходам событий. Почему? Потому что этому научили родители. Мать как-то сказала: «Дорогая, никогда не думай о лучшем, не надейся на него и не мечтай о нём. Всё всегда будет плохо, и ты никогда не сможешь этого изменить. Не удивляйся, когда тебя не примут, просто улыбайся и показывай зубки, а не прячь их за губами… Последнее пригодится тебе при других обстоятельствах, когда ничего, кроме своего тела, ты не сможешь предложить».       — Брэдли, слушай… Ты, конечно, последний гандон, и иногда я хочу тебе отмудохать до потери пульса, но что-то хорошее в тебе есть, — Макс старается говорить красиво – он этого не умеет, его конёк – либо молчать до последнего, а потом кидать в лицо отвратительную действительность; либо просто заявлять уродливую реальность, неумело делая её приятной.       — Тогда почему ты возишься с таким уродом? – Брэдли шипит болезненно – они не переносит правды о себе, пусть и знает, что плохого в нём больше, чем хорошего, что вечно обвинять родителей в формировании скотского характера нельзя.       — А я сам не знаю, — честно (чёрт тебя подери, Гуф, почему хотя бы сейчас ты не можешь утешить уши сладкой ложью, почему снова ломаешь тонкие стёкла розовых очков?) говорит Макс, чуть-чуть мычит задумчиво и продолжает, — есть в тебе что-то такое притягательное, смотрю и глаз не могу отвести, понимаешь?       — Так бы прямо и сказал, что на сиськи мои смотришь, Гуф! – Обиженно сплёвывает Брэдли, ощущая, как страх в животе сперва стягивается тугим узлом, потом просто царапает внутренности, а следом проникает в кровь, вызывая новые и новые приступы дрожи.       — Чего? Какие сиськи? – Макс звучит сейчас, как его отец – немного глупо, рассеянно, но отчасти по-милому нелепо.       И сейчас по голове кувалдой бьёт осознание – Макс Гуф ничего о «неправильности» Брэдли не знал. Вся эта паранойя была бессмысленной и глупой, а «идиот и сволочь» просто по уши втрескался и мечтал о сексе… с мужчиной? Неужели Макс Гуф – гей? Нет, вряд ли, Брэдли ни раз приходилось становиться свидетелем того, как Макс Гуф откровенно пялился на задницу миловидных девушек и флиртовал с ними, непринуждённо и легко.       Брэдли не хочет ничего говорить. Ему слишком стыдно за то, как он ошибся и, по сути, сам себя сдал с потрохами из-за тревоги и паранойи. Однако, Макс теперь запутан окончательно и ему нужна правда. Та правда, которую Брэдли не хотел бы ни при каких обстоятельствах ему открывать. Но теперь он сам виноват, раз начал эту истерику. Брэд молча приподнимает рубашку и секунд на десять показывает намотанный в десятки слоёв мутный скотч поверх бинтов, который местами впивается в кожу, где виднеются покраснения и даже засохшая кровь. Макс смотрит с интересом и шоком.       — Так ты... — только и вырывается у Макса, но он всё сразу понимает. Только сказать боится. И не знает, как именно это сказать.       — Да. Ты сейчас назовёшь меня ненастоящим парнем, дешёвой подделкой, — Брэд хлюпает носом, натягивая рубашку как можно ниже, чтобы всё скрыть. Кажется, с каждым вдохом становится всё тяжелее и тяжелее. Рано или поздно Брэду не хватит сил вдохнуть и каплю воздуха, по ощущениям. В горле стоит плотный ком.       Макс просто молча садится с ним рядом, так же прижимаясь спиной к стене.       — Это и есть твоя тайна, из-за которой ты так разнервничался? — Макс будто пренебрегает тем, что Брэд открылся ему, хоть и вынужденно. Тому аж обидно становится. Хотя он на самом деле пытается лишь показать, что относится к этому во много раз проще, чем сам Брэдли.       — Чего ты ржёшь, Гуф? – Шипит волком Брэдли, думая, что совершил самую большую ошибку в своей жизни.       — Не знаю… Просто хочу показать, что мне всё равно там на твои тайны… я просто ничего не понимаю. Может, твоё высочество потрудится и объяснит, что за херня тут творится? – Макс не отстаёт – прилип, как банный лист и мучает.       Брэдли мечется, взвешивает все «за» и «против», головой осознаёт – «против» намного больше, чем «за», но всё равно слушает глупо сердце, принуждающее сказать правду. Начинается она скомкано, некрасиво и неряшливо (в лучших традициях всех Гуфов), а потом уже приобретает какую-никакую структуру. Брэдли говорит, говорит, говорит и старается не думать о последствиях, о том, чем его монолог может обернуться, о том, что скажет Макс. Сейчас он теряет черты личности в чужих глазах и становится тем самым слушателем, о котором так давно мечтало сердце. Сейчас язык сам, отталкиваясь от зубов и нёба, произносит слова, а мозг не успевает их обработать, привести в красивую ложь, чей щит способен укрыть от неприятной реальности.       В конце концов слова заканчиваются, и Брэдли просто замолкает, тяжело вздыхает и смотрит на рассеянного Макса, в чьих глазах пляшет удивление и принятие (?). Неужели Гуф мог понять, насколько тяжело его врагу?       — Так… про бинты я чего-то да понял, но скотч тебе зачем? Он же поранить может и хрустит… Это как-то тупо, не находишь? – Макс говорит нежно, что ли. Голос у него всё-таки приятный, немного мычащий и успокаивающий.       Брэдли смотрит на собеседника, как на последнего идиота. Ну как можно не понять? Вроде умный парень, а иногда такую фигню несёт…И что с ним делать?       — Честно, я пытался с его помощью добиться идеальной ровности, — Брэд смотрит вниз и проводит рукой по собственной груди, — Чтобы никто ни о чем не догадался. Мне плевать на боль и неудобства.       — А мне нет. Ты не должен себя калечить из-за внешнего вида. К тому же, где ты видел, чтобы у мужчин было всё настолько ровно? — Макс тоже проводит по своей груди вниз, прижимая к телу ткань широкой футболки и показывая небольшой естественный рельеф, — Оно того не стоит, Брэд.       — Макс, я тебя не понимаю, — Брэдли качает головой, изумлённо поднимая брови, — Почему тебя заботит это? Мы соперники. Я бы понял, если бы ты видел во мне девчонку изначально, влюбился бы, а потому так волновался. Но, если это не так, то я тогда не знаю...       — Раз ты доверил мне свою тайну, я доверю тебе свою. Даже, может быть, две, — Макс как-то загадочно улыбается и поднимает глаза в потолок, — Я — би.       И в этот момент всё действительно встаёт на свои места. По крайней мере пазл в голове Брэдли удачно складывается. Это объясняет очень многое.       — И что, ты... То есть ты на самом деле пялился так всё время не потому, что видел во мне девушку? — Брэдли с подозрением косится на Макса, который всё продолжает смотреть на него своими глупыми коровьими глазами.       — Потому что у меня стоит на тебя, Брэдли, вот и всё. Поверь – мне нет разницы, что девушка, что парень… Мне оба пола нравятся, просто на девушек можно более открыто пялиться, и никто не станет осуждать за это, — Макс неловко чешет затылок.       — То есть ты всё же видел во мне девушку, да, Гуф? – Как параноик-истерик огрызается Брэдли, готовясь бежать.        — Нет, прекрати усложнять всё! Хуже… хуже моего отца, ей богу, — фыркает Макс, прикусывает губу, а после продолжает, — Я просто… ну нравишься мне, очень нравишься, вот я и пялился, мне плевать, что там у тебя между ног. Ты мне нравишься, вот и всё. Не скажу, что безудержно люблю тебя, но что-то тёплое испытываю, вот и беспокоюсь.       — Ты серьёзно? – В голосе сквозит прежнее недоверие.       — Нет, я по приколу перед тобой на задних лапках выплясываю, — цокает языком Макс. — Открой глаза и вытащи вату из ушей. Ты мне нравишься.       Молчание, напряжённое и усталое. Один думает о том, какой второй дебил, а второй не может переварить услышанную информацию. Та ещё парочка – «неправильный» парень и бисексуал из бедной семьи с придурошным отцом-одиночкой.        — И что теперь? – Спрашивает Брэдли.       — Для начала ты снимешь с себя скотч, пока окончательно не провонялся, а потом мы пойдём в кафе, там девушка Бобби стихи читает, — пожимает плечами Макс.       — И всё? Так просто? – Удивление не выходит скрыть.       — А что ещё? Мы же теперь, вроде как, встречаемся, — Макс улыбается, и на лице Брэдли тоже невольно расплывается улыбка.

***