И я готов расцеловать город Сочи

Дима отворачивается к стене и пытается заткнуть голову под подушку, чтобы спастись от раздражающих звуков. — Арс, ей-богу, еще один звук, и я выставлю тебя за дверь, — недовольно бурчит Позов, занимая сидячее положение. Очередной приступ нарушает тишину в купе. — Поз, извини, я ж не могу не кашлять, если горло так дерет, — виновато пряча глаза, пытается извиниться Попов. Самому мало удовольствия доставляет разыгравшаяся болезнь. — Ты мог не напиваться вчера до такого состояния и в ледяном море не купаться. Антона, позовите Антона, Антона позовите, — наигранно передразнивает друг, пока Арсений от стыда и усталости глаза прикрывает. — А я сейчас пойду и позову. Не зря же я Дима позови меня с собой, да? Даже без отсутствия света хитрый прищур Позова просачивается сквозь кожу. Арс знает, что это все не со зла, но даже сказать «не зови» нет сил. Или желания? Или смелости? Зато прошлой ночью смелости было полно, когда под градусом в воду полез, а потом позорился своими воплями. И все равно, что Шастуна там не было, Игорь же был. Игорь его из воды вытаскивал и до комнаты под белые рученьки вел вместе с Димкой. А видевшее это девчонки сто процентов сразу же побежали всем остальным рассказывать. Так что вся команда о выходке была в курсе. Так что даже если сейчас Антон все-таки придет, то радуйся вчерашнему исполненному желанию, дурень. А пока успокаивай себя тем, что тебя всегда расстраивало — что ему на тебя с высокой колокольни плевать, и он даже минутку тебе не уделит. Пока болезненный комок нервов корячится на узкой койке, Дима доходит до купе старших и переминается с ноги на ногу, пытаясь подобрать слова, чтобы не так нагло было. В принципе старшими парней зовут лишь по занимаемому положению в команде, а по разнице в возрасте там всего 2-3 года, Шастун вот вообще их ровесник, поэтому вряд ли его пошлют, но и вежливо отказать тоже могут. Наконец-то Позов пару раз легко стучит по двери и после нескольких секунд ожидания та открывается. – Чего тебе? — спокойно спрашивает Сапрыкин, пропуская его вовнутрь полупустого купе. — Мне Антон нужен. — Что-то зачастили вы с такими просьбами в последнее время, — ухмыляется с верхней полки Матвиенко. — Подожди, — Леша кивает на койку напротив и возвращается к чтению какой-то очередной заумной книжки. — Шаст, ну я тебе говорю, мальчик поплыл, мальчик попал, — смеется Игорь, делая очередную затяжку. Остановка на станции — идеальное время не только для перекура, но и для душевных бесед. Для Антона же это вовсе не сериальный диалог о наболевшем, а неприятное копошение там, куда лезть не следует. Но он молча курит, уставившись на звездное небо и давая Джабраилову возможность выговориться. — Поплыл он правда в прямом смысле, пришлось искупнуться. Ладно, ты это слышал уже все сто раз, и от меня, и от девчонок, а сам что думаешь? — Ничего не думаю, — едкий дым в легкие, бычок в урну, недовольный взгляд на друга. — Мне кажется, что этот момент лучше вообще не вспоминать больше, а то затравим пацана. — Тофифи, а чего это ты такой сердобольный? — Чисто по-человечески. Все мы по пьянке дичь творили. — Да он же реально сохнет по тебе, и ты ничего не собираешься делать? — А что мне делать? — пожимает плечами Антон. — Он никакой грани не переходит, ко мне не пристает, а смотрит пусть сколько угодно, а не могу запретить, да и незачем. – Ладно, пойдем, похититель сердец, — заталкивает его в вагон Игорь, попутно обдумывая всю нелепость произошедшего диалога. Шастуна же уже все эти мысли достали, поэтому преследует он лишь одно желание — поскорее лечь спать. — А ты тут чего забыл? Тем более в час ночи? Вчерашних приключений не хватило? — тяжело вздыхает парень, обнаружив сидящего на своей кровати Позова. Он понимает, что ведет себя сейчас как какой-то супер-пупер взрослый, а не двадцатиоднолетний ровесник, который решил, что это хорошая идея — взять на себя ответственность за целую команду КВН, состоящую из достаточно шилозадых молодых людей, и поехать с ними на фестиваль в Сочи. — Антон, сорян, конечно, но вы тут старшие, а у меня проблема. Я уснуть не могу, потому что Арс кашляет очень громко. — Блять, — процеживается сквозь зубы еле слышная реакция. — Шаст, ну я с ним точно возиться не буду, я уже из воды эту утопленницу доставал, теперь твоя очередь, — отрезает Джабраилов и забирается на верхнюю полку. — Окей, — тяжело вздыхает собеседник и указывает Диме на свое место. — Ложись здесь, потом поменяемся. Позов благодарит довольной улыбкой, Игорь провожает напутственным подмигиванием, а Сапер просто понимающе смотрит вслед зарывающейся двери. Шастун не знает зачем он туда идет. Не знает сколько времени там проведет. И не знает, что делать с больными. А тем более с этим больным, который еще и влюблен в него по уши. Но он идет. Потому что, как он там говорил, чисто по-человечески надо. Он же старший. Арсению кажется, что прошла целая вечность с момента, как Дима ушел. Убедив себя в том, что точно никто не придет, он чуть ли не с головой залазит под одеяло, потому что жутко знобит, и только начинает проваливаться в сон, как раздается стук в дверь. Вопрос «ответить или притвориться спящим?» разрывает на части, но выбирать не приходится, поскольку в купе уже кто-то заходит и приходится воплотить в жизнь второй вариант. Попов слышит чужое сопение, улавливает нотки ванильного одеколона вперемешку с противным шлейфом от сигарет, чувствует, как до его плеча дотрагивается ладонь и пару раз легонько трясет. Он невольно вздрагивает, пытаясь нормализовать дыхание, потому что внутри все так сильно сжалось от захлестнувших эмоций. Но у болезни на этих двоих свои планы. Арсений заходится приступом кашля, и Антон резко отшатывается в сторону. — Извини, — выбираясь из одеяльного укрытия и облокачиваясь на подушку, лепечет словно ребенок. — Ничего, — Шастун неловко плюхается на койку Позова. Он в глаза не смотрит, длинными пальцами играется с кольцами, то перекручивая их, то снимая и снова надевая. Колющая тишина давит на обоих. — Дима сказал, что ты заболел, поэтому мне, как старшему, нужно узнать, как ты? — Да-да, все хорошо, спасибо. — У тебя руки трясутся, точно все хорошо? Попов молчит. Ему совершенно незачем обращать внимание на свои руки, когда напротив сидит объект его обожания и вожделения. От одной этой мысли уже в дрожь бросает. Нет, во время поездки они, конечно, общались, но это всегда было на каких-то командных сборах или Антон просто фотки заходил посмотреть, узнать, как продвигается работа и все ли нормально, чисто базовые вопросы от «начальства», да и тем более Поз всегда в номере был, поэтому это, считай, первый диалог наедине. Хоть и сложно это диалогом назвать, но что имеем. — Арс, — Шастун встает с места и подходит ближе, отчего брюнет невольно вжимается в подушку, надеясь провалить в нее, а оттуда куда-нибудь в волшебную страну под названием «без чувств». Жаль, что сбывающиеся тайные желания вызывают именно такую реакцию: он же хотел, чтобы Антон пришел, а теперь как зайчик-трусишка не знает куда спрятаться. Холодная ладонь ложится на лоб, отчего становится неописуемо легко и хорошо, и Арсений расслабленно прикрывает глаза. — Да ты весь горишь! — удивленный возглас выводит из состояния окутавшей эйфории, рука уходит, и ощущение прохлады исчезает. Как только перед затуманенным взглядом появляется очертание спины, посылающее в мозг короткое «он уходит», так плотину страха прорывает бушующий поток искренности. — Антон, не уходи, пожалуйста. Я не знаю, почему ты не спрашивал, но я тогда сам, э… Извини, что я наговорил вообще и что полез купаться и вот теперь такая проблема. И ты вот эти шутки тупые от девчонок слушаешь из-за меня и сейчас не спишь тоже из-за меня и вообще… — Так, — такие маленькие три буковки, сказанные весьма себе серьезным тоном, прерывают тираду. Попов пытается спрятать краснеющее от стыда и температуры лицо в ладонях. — По порядку. Руки убери, я хочу говорить, имея глазной контакт. — Арсений нехотя выполняет просьбу. — А теперь смотри, я не собираюсь обсуждать эту тему. И не потому, что мне так глубоко плевать, ты же явно так думаешь? — встретившись с бегающим взглядом, Шастун понимает, что попал и невольно ухмыляется, но продолжает. — Да, отчасти ты прав. Я тебя не знаю, поэтому и думать о том, что у тебя там в голове, нет смысла. Если бы не Позов, который убедил меня, что нужно взять с собой фотографа, который сделает нам классные фотки и поможет в раскрутке команды, а именно таким оказался ты, тебя бы здесь не было. Дальше… Ну, напиться может каждый и творить дичь тоже. Да, необдуманный поступок — полезть купаться в ледяное море, но имеем то, что имеем. Извиняться тебе передо мной не за что, это моя обязанность следить за всеми участниками команды, даже ночью. А ухожу я, чтобы градусник найти. Тебе срочно надо температуру померить. Воды попей пока. — Ладно, — больной послушно кивает и провожает взглядом исчезающую в темноте коридора фигуру. Потом говорит куда-то в тишину: — Он мне нравится, а я для него лишь обязанность… Арсений напрочь забывает о том, что нужно пить воду. Ему становится до жути неприятно от горькой правды, которая склизкой массой расползается внутри. Он затыкает голову под подушку, пытаясь спрятаться от мыслей и ощущений, и чувствует, как простынь намокает от появившихся слезинок. Мальчики не плачут. Ну и что? Мальчики и в других двухметровых мальчиков не влюбляются, а он влюбился. Вот такой вот он Арсений Попов собственной персоной. Боже, сколько же я дичи ему наговорил… Взрослым себя почувствовал, Антош? Правду решил выдать? А сам-то знаешь в чем правда и какая она? Кто вообще сказал, что правда носит черный цвет? Может она одевается в зеленый, синий или вообще как жар-птица во всем пестром? А если правда вообще не правда? А если правды вообще не существует? А градусник где бы найти?.. Так, соберись, градусник, нужен градусник… Навязчивые мысли словно мелодия из заведенной музыкальной шкатулки завладевают вниманием и не дают сосредоточиться на действительно важном вопросе. Антон точно знает, что в этот раз с аптечкой они лоханулись и практически ничего не взяли. Если только кто-то из девчонок догадался. Шастун обходит все принадлежащие им купешки, но ему либо не открывают, либо растрепанные мордашки отрицательно мотают головой. Делать нечего и приходится идти на радикальные меры — притвориться самым смелым человеком и пройтись по вагонам в надежде, что никто не набьет ебальник за неожиданное пробуждение в два часа ночи. Парочка дверей в следующем вагоне также остается закрытыми, зато где-то в конце слышится детский плач. Шестеренки крутятся, сигнализируя «туда нам надо!» — Извините, пожалуйста, — шепчет Антон, когда напротив появляется уставшее лицо девушки с младенцем на руках. Тот на несколько секунд замолкает, изучающе смотрит на появившегося в темноте гостя и начинает смеяться. Шастун расплывается в улыбке и снова обращается к молодой мамочке. — Еще раз прошу прощения, что так поздно вас потревожил, но нет ли у вас градусника? — Да, конечно, только достать нужно. Подождете? После полученного в ответ кивка она исчезает из поля зрения, вскоре возвращается и протягивает небольшую сумочку. — Вы меня очень выручили, а то у меня там мальчик заболел кажется. Еще придется понаглеть и уточнить нет ли у вас жаропонижающих? — Есть, — утвердительно машет девушка, пока малыш на ее руках продолжает корчить рожицы парню. — Я их тоже во внутрь мини-аптечки закинула, на всякий случай. А вот как раз и пригодятся. А сколько вашему мальчику? — Нашему мальчику двадцать один, — сконфуженно улыбается Шастун, еще раз благодарит попутчицу и направляется с добычей к нужному купе. Но внутри пусто. Антон тяжело вздыхает и оглядывается в сторону туалета: как раз оттуда и бредет качающаяся фигура, похожая на самого натурального призрака. А Арсений будто реально сквозь объекты проходить научился: смиряет стоящего в проходе пустым взглядом и садится на край кровати. Бледный до жути. У Шастуна при виде такой картины что-то до хруста сжимается внутри и невольно хочется разделить с больным все эти противные ощущения. — Арс, ты как? — Антон опускается на корточки, укладывая ладони на колени и пытаясь поймать блуждающие глаза. Тревожность у самого зашкаливает, но нужно казаться челиком, который знает, что делать. А он ни черта не знает! — Посмотри на меня. Попов поднимает голову и глядит будто бы сквозь. Его взгляд постепенно фокусируется и, когда он наконец-то начинает осознавать происходящее, невольно дергает лежащими на постели ладонями, отчего пальцы Шастуна, от неожиданно резких движений, больно сжимают колени. Арсений морщится. Антон виновато опускает глаза и ослабляет хватку. Через пару секунд он чувствует, как в волосах начинает путаться чужая пятерня и хриплый голос шепчет: — У тебя такие мягкие волосы. Непрошенные мысли начинают лезть в голову и вызывают раздражение. Он здесь не для того, чтобы сохнущий по нему парень смог воплотить в реальность все свои фантазии. Да и сам тоже хорош… Вызвался лечить — лечи, а не растекайся тут у него в ногах лужицей от минимального контакта. Будь мужиком! — Так, — Шастун поднимается и тянется к сумочке с градусником, вынимает его и отдает Попову. — Давай его под мышку и узнаем, что с тобой. Брюнет молча выполняет указания, где-то с минуту молча смотрит на усевшегося напротив Антона, а потом его снова прорывает: — Шаст, слушай, сорян, я просто не особо понимаю, что творю. Просто захотелось, а тут ты такой… И тогда я тоже не хотел, алкоголь все выдал. Я приставать к тебе не хочу. Я же знаю, что тебе на меня плевать. Ты вот сам сказал, что потому, что надо, поэтому… — Замолчи, пожалуйста, — сам не понимает, что его раздражает: то, что все-таки к нему как банный лист этот дурачок прицепился или то, что заинтересовывать он его начинает своими этими выходками? Выдыхает и снова натягивает улыбку, пытаясь сгладить негатив от прошлой фразы. — Мы эту тему закрыли — это раз, а два — надо молчать, когда температуру меришь. А если не перестанешь — я уйду. — Извини, — снова повторяет и прячет взгляд. Тишина давит на обоих. Наконец-то нужные пять минут проходят и градусник снова оказывается в руках Антона. — Сколько? — 38, 9, — объявляет он и потирает пульсирующие виски. — Я сейчас за водой схожу, ты ложись. Если тебе холодно, укройся. Если жарко, то можешь снять футболку. Я не против, только не тараторь больше. Арсений слабо улыбается и заваливается на подушку. Шастуну страшно. Он возвращает в свое купе. Внутри тихо — все спят. Из стоящего под столом пакета достает бутылку воды и продолжает рыться в поисках какой-нибудь ненужной тряпки. От шума просыпается Позов. — Антон? — Да, я это, я, — отвечает из темноты бесформенная фигура. — Тебе помочь? — Пойдем в коридор, — также шепотом говорит Шастун, выводя парня из комнаты. Как только дверь закрывается, он продолжает: — Да у друга твоего температура. Причем очень высокая. А я не знаю, что делать. Ну вот дам ему сейчас жаропонижающее, а если не поможет? Хотел еще мокрое что-то на голову положить, а найти не могу ничего. — Так полотенце возьмите, — лениво протягивает Дима, зевая. После трясет головой и очень бодро продолжает: — Ему уже намного легче от того, что ты рядом. А на болезнь таблетки подействуют. — Ему-то легче, а мне… — А тебе-то что? Ну да, заморочек с больным много. Или дело в другом? — Я сам не знаю. — Ясно, — заговорщически улыбается. — Как тебе может быть что-то ясно, если мне вот вообще ничего не ясно? — Антон медленно, но верно начинает закипать. — Иди, у тебя там больной сейчас сгорит, пока ты тут со мной ля-ля. — Бля, точно, — он снова устало вздыхает и, похлопав Позова по плечу, направляется к прицепившемуся банному листу. Арсений спит. Футболка валяется на полу, а по оголенному торсу стекают капли пота. Шастун замирает на месте, разглядывая открывшуюся картину: выпирающие ключицы, слегка очерченные кубики пресса, усыпанная родинками кожа. Если бы не пьяная выходка Попова, увидел бы он того в таком положении? Обратил бы вообще на него внимание? Шестеренки в голове снова начинают безостановочно крутиться, пытаясь привести Антошку-растеряшку к нужному выводу. Или хотя бы немножко приоткрыть ему завесу в мир истинных чувств и потаенных желаний. Конкретно на этого молодого человека он никогда и не залипал, но и в целом не был против сделать именно его объектом любовных утех с какой-никакой, но перспективой будущих отношений. Тем более здесь уже точно можно было быть уверенным, что с той стороны есть взаимность. А что с твоей стороны? Ты не можешь поиграться с ним и бросить лишь потому, что тебе захотелось побыть сначала заботливым врачом, потом дьявольским обольстителем, а потом попробовать это все в конфетку под названием «любовь» обернуть. Сначала в себе разберись, Антош… Шастун совершенно механически выполняет нужные действия: открывает бутылку, наливает воду, разводит порошок, думает о том, что нужно пить горячую жидкость, берет второй стакан и направляет с ним к кипятильнику, после возвращается в купе и переливает немного в емкость с лекарством. Усаживается на край кровати и рассматривает лицо спящего. Рука, будто живя отдельной жизнью от рационального мозга или находясь в рабстве у проснувшегося сердца, тянется к мокрой прядке волос и тонкие пальцы убирают ее со лба. Арсений резко открывает глаза и рефлекторно хватает его за запястье, больно сжимая и впиваясь испуганным взглядом. — Прости, — теперь настала его очередь извиняться. — Я не хотел. Нужно выпить лекарство. — Где твои кудряшки? — Что? — Мне нравились твои кудряшки! А ты их сбрил… А потом еще и в белый. Нет, тебе все идет. Очень идет. Но я скучаю по обросшему солнышку. Попов обиженно надувает губы и пытается отвернуться к стене, но Антон хватает его за плечо и поворачивает на себя. — Пей, — протягивает стакан. Арсений послушно опустошает содержимое и возвращается наместо. Пока Шастун смачивает найденное полотенце холодной водой, он пристально следит и не произносит ни слова, ведь просили не тараторить. Чужие пальцы снова касаются горячего лба, убирая челку, и после того, как мокрая ткань вступает в контакт с кожей, по телу пробегает приятный табун мурашек. Взгляд останавливается на одном из колец. — Дай! — Чего тебе дать? — Антон уже даже не удивляется. Эта ночь вполне себе могла бы войти в какой-нибудь сборник произведений сюрреалистов — настолько она вышла за рамки какой-либо логики. — У тебя на пальце вот то, которое самое красивое. С зеленым камешком маленькое. Хочу. Тебя… То есть его, — произнести это Попову удается с большим трудом, потому что раздраженное горло награждает за бравую тираду приступом кашля. Шастун пока исполняет просьбу, снимая нужное кольцо и протягивая его Арсению. Тот машет головой, что аж полотенце практически слетает. Встретившись с раздраженным взглядом, он поправляет его, а после протягивает ладонь. — Ты хочешь, чтобы я надел? Куда? Парень выставляет вперед безымянный палец. Антон чуть ли глаза не закатывает, но даже это странное желание реализует. — Теперь мы будем вместе? Ты мне вот даже кольцо на пальчик надел, — он довольно машет им перед лицом, разглядывая и прикрывая глаза. — Да-да, будем, — терпеливым шепотом отвечает Шастун, понимая, что в горячке еще и не такой бред можно сказать. — Правда? — снова зрачки с пятирублевые монеты. Попов услышанному не верит, даже будучи в другом измерении. — Арс, тебе поспать нужно, — Антон слегка поглаживает его по руке, пытаясь как младенца убаюкать. — Поцелуй меня, — еле слышно просит, а когда слышит очередной уставший вздох, снова начинает говорить со скоростью метеора: — Нет, не нужно. Ты же тогда тоже сможешь заболеть. — Да я и так могу, — констатирует факт Шастун, попутно думая о том, что мог бы сейчас спокойно спать на своей койке, а не разыгрывать здесь спектакль в три часа ночи. А точно ли это спектакль? — Ты знаешь, я давно хочу завести собаку. И я думал, что вот когда бы мы съехались, она бы тебе не понравилась. Ты любишь собак? — Ага. — Давай заведем? — Давай, — Антон слегка улыбается. На щенков он правда давно заглядывается, а после того, как у Игоря появилась Виски, так вообще загорелся этим желанием. Только вот в его планы не входило вместе с песелем брать себе еще одного сожителя. — А как мы его назовем? У меня правда нет идей. — У Джабрика Виски, а я хотел своей дать кличку Скотч. Ну это не в честь канцелярского предмета. Это тоже виски, только шотландский. На таком мы прикольчике двигаемся. — Странно, но мне нравится. Мне так жарко. — Давай температуру еще раз измерим? Перед тем как градусник снова оказывается под мышкой, Шастун берет другое полотенце с лютой уверенностью, что протереть им капли пота — отличная идея. Но как только он дотрагивается до участка кожи, Арсений морщится и дергается, будто его обожгли. — Больно, — он впервые смотрит прямо в глаза своим поплывшим взглядом. — Ты можешь без него? Махровое… Противное. У тебя, наверное, все еще холодные пальцы, — Антон почему-то позволяет ему завладеть своей ладонью и следит за тем, как та опускается на левый бок. Попов продолжает ее держать, слегка надавливая, чтобы та повторяла за ним круговые движения. — Честно, — сглатывает, продолжая наблюдать за происходящим, а у самого уже ладошки начинают потеть. — Впервые вижу, чтобы кому-то было легче от поглаживаний. — Я сам не знаю, что делаю, — признается брюнет и продолжает медленно вести ладонью все выше и выше, останавливаясь на груди. Он чувствует, что, даже несмотря на температуру, накатывающее возбуждение заставляет член чуть приподняться. И так уже достаточно красные щеки еще больше заливаются краской, а Шастуна будто тоже горячечный бред окутал — сидит как истукан, даже не думает пресечь эту выходку. Наконец-то он будто оживает, одергивает руку и больше не смотрит в глаза. Машинально берет градусник, вставляет его под мышку и садится на кровать Позова. — А еще я бы так хотел тебя пофоткать. Не вот так, как на официальных мероприятиях. Нет, ты правда красивый. Капец какой. В футболке или рубашке — пофиг. Но я хочу без рубашки… А лучше вообще без всего. Нет, это слишком! — в Арсении две личности борются — одна несет, все как на духу, а вторая так смешно ругается, что Антон невольно улыбается. Тишина наступает неожиданно — Попов засыпает. По крайней мере так кажется Шастуну. Он облегченно вздыхает, потому что градусник показывает, что температура начинает спадать, и собирается пойти перекурить. Из-за дикой усталости голова раскалывается, а глаза болят от напряжения и отсутствия нормального отдыха. Однако, только успевает парень за дверную ручку схватиться, раздается шепот за спиной. — Не уходи. И Антон не уходит. Уже будто бы за эти несколько часов привык к этому дурню и готов сделать все, что угодно, чтобы ему легче стало. — Спи, Арс, спи, — садится на пол, еле умещая свои длиннющие ноги в узком пространстве между кроватями. Локтем облокачивается на койку Попова и подушечками пальцем невесомо поглаживает его ладонь. — Спи. — Антон, я хочу, чтобы мы домик у моря купили. Ты не против? — Не против, — зевает и кладет голову на собственную руку. С этого ракурса так удобно рассматривать лицо Арсения. Особенно его бубочный нос. Ловя себя на этой мысли, Шастун чувствует лавину накатывающего стыда вперемешку с какими-то новыми ощущениями — что-то теплое и до боли родное откликается где-то внутри. — Антон, ты любишь меня? — Да-да, — тот невнятно бросает в ответ повторяющееся сочетание букв, начиная проваливаться в сон под укачивающий ритм поезда. Антон чувствует, как кто-то настойчиво хочет разбудить его надоедливым пинком в пятку. Он продирает глаза, и несколько секунд уходит на то, чтобы понять, как всё-таки он оказался на полу и почему его пальцы замерли на ладони Попова. Шастун резко отдергивает руку, заливаясь пунцовой краской и вспоминая все происшествия ночи, и наконец-то оборачивается на вошедшего. Стоящий в проходе Джабраилов машет ладонью, выманивая в тесный коридор. — Отойдем позвонить? — замечая покрасневшие щеки, он щурится, но с вопросами не лезет, лишь продолжает вертеть в руках пачку сигарет. Антон машет головой в знак согласия, невольно оглядывается на запертую дверь, встречаясь взглядом с непрошенной мыслью «а что подумает Арс, если проснётся, а меня нет?». В ответ прилетает вторая, жёстко контрастная и осаждающая утренний порыв чувственности. Пока они идут к выходу, она упорно бьёт по первой, повторяя: «это неважно, он никто и звать его никак». А если уже кто-то? Если всё-таки в этом ночном бреду что-то его зацепило и не просто непонятно откуда взявшийся материнский инстинкт проснулся, когда сердечко ёкнуло? — Ты к нам возвращаться собираешься? — вырывает из потока сознания Джабрик, протягивая сигарету. — Пока с ним посижу. — И как он тебе не надоел? — Он болеет. Я должен за ним ухаживать. — Хочешь я тебя сменю? — вопрос вроде бы безобидный, но ответ на него будет весьма многозначительным, поэтому, увидев мотание головой, он с язвительной улыбкой продолжает: — Значит, не хочешь. — Чего лыбу давишь? — Шастун сам не замечает, как начинает смущаться, а когда замечает, то становится всё только хуже. — Ничего. Когда свадьба? — Ой да пошел ты, — Антон натянуто улыбается и под заливистый хохот друга возвращается в купе. Он старается не шуметь, но у старой двери на этот счет есть свои планы, поэтому она издаёт противный скрежет. Несильно, но достаточно для того, чтобы разбудить Арсения. Он устало озирается вокруг, замечает усевшегося напротив Шастуна, пытается спрятать взгляд и останавливает его на собственных ладонях. На безымянном пальце красуется то самое кольцо, которое у Антона он считал самым не то, что красивым, а самым ахуительным и хотел себе такое же. А теперь, когда оно на его пальце, хочется избавиться от него побыстрее, выкинуть в окно и себя желательно туда же. Он быстрым движением снимает украшение и бросает на стол, полушепотом прося: — Забери. Антона это всё смешит до жути. Противные мысли перестают кружиться пчелиным роем, уступая место королеве «да будь что будет». Он возвращает кольцо на законное место на своем пальце и, наконец-то поймав взгляд Попова, ухмыляется и спрашивает: — Ну что, когда пойдем фоткаться без рубашки?