Это было в России

Острый край бумажки с вычетом по налогообложению царапает нехерово так – порез кровит полчаса, а может минут сорок. Но на душе то гораздо больше, кншн. В этот раз Могилёву деваться некуда. Всё, допрыгался. Денег нет. Нихуя. На платеж по кредиту то хватает едва-едва, а еще налоги, еще ебанное жкх – за что они вообще платят, вода горячая уже три месяца с перебоями. Говорят, чинят где-то на Фонтанке, пиздят однозначно. Шурику б по-хорошему на работу бежать, авось кто согласится дать ночную за сверхурочные, явно не дома – в дешманской бывшей комуналке под потолком – чалиться. Да только сил нема. Ноги не держат. Нихрена. Вымотался он – как псина дворовая, весь день не зная усталости за несчастным кусочком колбасы докторской блевотной носилась, да и тот не получила. Мразь. В душе уже не злобы, ни тоски – ровным счетом ни-ху-я. Пусто. Он уже всё выбил, как пыль из ковра старого. Сначала на подонках каких-то, шпана уличная. Обычно групками ходят, токма и Рыжий не один. Потом и груша пострадала. Несчастная, аж штукатурка с потолка посыпалась от ударов. Хорошо хоть не в центре комнаты. Надо б хоть пожрать чего. Или посуду помыть. Мать на ночной смене, ее до утра не будет, а утром уже самого Шуры в квартире не будет. Сука. Может к Змею наведаться? Подскажет какой хуйни на вечерок. Хоть б даже на бои подпольные. Ток Рыжий капу проебал. Ладно, на зубы похуй. Завтра все равно выбьют. Вот только ноги не идут, совсем, хоть усрись. Уже час он так на задрипанном диванчике еще из совка с этой бумажкой несчастной в руках сидит. Все ладони ей уже поизрезал. Или это от бабочки следы?.. Лампочка над головой мигает пару раз и гаснет. Опять что ль на первом с напряжениям экспериментируют? Сколько раз говорили им уебкам комбики и колонки свои не подключать, не тянет сраный щиток их пост-хэви-металл. В бар пусть пиздуют какой-нибудь, и там уже на здоровье. Отсутствие света Могилева бесит дико, потому что он за этот свет кровно – реально блять кровно – заработанными копейками платит. Поэтому он превозмогая боль, усталость и хуй-его-там-знает-что-ещё встает. И идет к двери. Идет раздавать пизлюдей металлистам с первого. Их больше, а Рыжий злее. У него даже глаза вон красные – от злобы. Сранная дверь не хочет открываться, и поддается только когда Шура со всей силы вмазывает по ней сапогом. Да так распахивается, что он по инерции вперед вылетает – на локти, больно, сука. Кожа на них тонкая, и уже вся в шрамах, каждый раз при ударе правая рука отнимается, нерв там совсем близко к поверхности. Засранный подоконник с донышком от жестяной банки вместо пепельницы не кажется привычно-пустым. Словно тень какая-то над банкой склонилась, к фикусу сдохшему башкой. Опять нарики... Рыжий их уже даже следствием пугал, а тем похуй. Не, он конечно не приебчивый, не подумайте. Но все-таки наркомания – это уже совсем днище, один сплошной ебанный пиздец. А такого у него в жизни и так хватает. – Слышь, я щас реально ментов вызову. Хочется откинуться, пожалуйста, только не в моем падике, блять – Могилев подходит к силуэту со спины и хватким, цепким движением берет за плечо. Чел уже в неадеквате сто пудов, выкинет его щас на улицу за шкирку – а потом музыкантов этих сраных. И заживет счастливой жизнью. Силуэт поворачивается к нему, туша бычок ровно по середине подоконника. И только щас Рыжий замечает, что футболка у того не темная, а белая, просто кровью так залита, что только мелкие пятнышки чистого остались. Верховенский улыбается ему, будто подмигивая заплывшим от фингала глазом, тепло так, по-доброму что ли. Могилев тут же отшатывается: – Ты тут какого хрена забыл вообще?! Совсем с катушек слетел? – – Шурк, ты... не кричи так, а – Голос у Тимура прокуренный и хриплый, свистящий такой – как у Горшка из панков, ток зубы все на месте. Нихуя се. По имени назвал. Серьезно обкуренный что ли? – Голова болит дико... – – Ты где нахуй.. тебя кто нахуй..? – Словарный запас Рыжего сокращается до двух нормальных и одного матерного, когда луна наконец выглядывает из пыли тумана. У Верховенского не только футболка, еще и хлебальник, и волосы в крови, даже на джинсах кажется есть. Но самое страшное – это руки. С ладонями у него такой пиздец... там пальцев нахрен не различишь. – Да какая разница, Шурк... – Верховенский ржет, смахивая со лба налипшую челку и оставляя на том отвратные кровавые подтеки. От него пахнет спиртом и чем-то вроде озона, псиной мокрой короче. – Слушай, ты это.. можешь мне бошку помыть а? – – Ты в край ебнулся? – Рыжий крутит пальцем у виска, старательно пытаясь рассмотреть что-то в его зрачках. Бесполезнях, у него зенки и так темные – зрачок с радужкой сливается – а ночью и того хуже. Угашенный или не угашенный, вот в чем вопрос. – Я это, заплачу скок нужно, главное сумму назови – Крыша у Тимура явно так нехило протекает, потому что этими разъебанными руками он еще пытается что-то из карманов достать. – Понимаешь, меня завтра отец... убьет нахрен, понимаешь? На руки то ему срать, а вот на хлебальник.. – – Ебнутый блять – Могилев затыкает его, хватая за локоть, и тянет в глубь квартиры. Похуй на нариков, на металлистов тоже похуй, и на коллекторов – единожды и на всех. На Верховенского только не похуй. На него... на него блять завод с танками уронить надо, чтобы мозги назад вправить, конченный человек. Тимур несмотря на весь его выпендреж и статус на хате у него уже много раз был, побольше даже чем Змей, наверное. Первое время с миниатюр коммунальных просторов, ванной посреди гостиной, шторки вместо стены охуевал. Потом подпривык. – В ванную давай. Быстро – Могилев толкает его в сторону керамического монстра. Лейка от душа в том сломана, покрытие давно пошло ржавчиной, а внутрь у Рыжего самого ноги не влезают, но на это похуй. Главное, чтобы вода была. Сам он мечется куда-то к дивану – аптечка там должна быть, недавно сам бинтовался. Сплошной ебанный пиздец. Тимур Верховенский, у которого еще батя тот самый паленый бизнесмен в малиновом пиджаке из девяностых, а брат вообще китайский гангстер нахрен, пьяный и словно искупавшейся в своей крови в его ванной? Тогда из них двоих скорее Рыжий – наркоман. – Раздевайся – Аптечка находится. Хоть какая-то, блять, радость. Верховенский сидит в ванной, поджав колени к груди и разглядывая пятно от сырости на потолке. Опять лыбится в ответ на голос Могилева: – Нихрена. Прям так сразу? А как же ужин, романтика? – – Щас выбью тебе остатки зубов, дохуя романтично будет – Матерится себе под нос Шура, подходя к нему и помогая через голову стянуть футболку – сплошное кровавое пятно, можно сразу на помойку. Тимур кривится и стонет, едва ли не рычит от боли. Джины слезают туго. Трусы наверное лучше оставить. К хозяйству его Рыжий все равно не полезет. – И все-таки кто тебя так? – Могилев включает воду. Нихрена себе, даже горячая. Вторая очивка удачи за вечер, господа. Верховенского дергает, и он двигается поближе к согревающей струе. Ежится, потирая плечи, и тихо так выдавливает, мрачно: – А тебя это ебать не должно – Рыжий скалится, жевалки туда-сюда ходят, но молчит. Верховенский прав: его это никаким боком и ни разу не касается. Такая у них с ним специфика отношений. Ни о чем не пиздим, никуда не лезем. Так только. Раны зализываем. Для справки: они с Верховенским не друзья. Сошлись на почве хуй-знает-чего. Общих травм, наверное. Любви к хорошим дракам и нормальному, не отстойному року. Для справки: Могилёву пару раз снились сны весьма эротического содержания с участием Верховенского. И именно поэтому они не друзья. – Обо что разбил хоть? Мне антисептиком лить или нет? – Сначала в любом случае грязь смыть надо. Вода с него мутная стекает, такая кроваво-бурая. Тонкой струйкой сносит к стоку песок, мелкие камушки, еще дерьмо какое-то. Как будто он по помойкам якшался весь вечер, или в угле каком валялся. Рыжий берет мочалку. Смотрит на полку соседскую. Из чего-то напоминающего гель для душа только херня какая-то жидкая в баночке. Все лучше мыла хозяйственного. Он щедро наливает того на мочалку, разбавляет водой для пены и начинает растирать чужие плечи и шею. Голову пока не трогает, и кисти. Только водой из ковшика поливает. – На лице польешь. Остальное похер – Тимур мычит сквозь зубы, недовольно так, будто от боли, но с наслаждением. Рыжий представляет, как у него дико ломит руки, ноги и плечи, и шею, и вообще. Верховенский сам наклоняется, повинуясь его движениям – грубым, но с попыткой на ласковость. Надо же, какой послушный. – Слышь, может это... анальгин тебе какой дать? – Могилев представляет, насколько это, должно быть, больно, и челюсть сразу сводит. Похуй, сегодня он добр к немощным. Тем более Верховенский в таком пиздецовом состоянии, что как будто правда немощный. – Да похер, я все равно на седативных – Тимур отмахивается, позволяя растирать себе спину до красных пятен и полос. Ноги Рыжий решает не трогать. Те на вид чистые более-менее. Ток пару гематом. – Это тебя с них так штырит – Рыжий наливает какого-то материного шампуня на руку и осторожно растирает по чужим волосам – черным, жестким и непослушным. Верховенский стонет, с уже куда более явными нотками удовольствия, и наклоняет голову навстречу чужим касаниям: – Да, с них штырит. Затылок побольше намыль. Там кровь была вроде – – Насколько сильно штырит?– Могилев хотел бы проигнорировать его, хотя б раз, но на затылке у него едва ли не кровавая корка, и там он касается с предусмотрительной нежностью. Тимур и в неадеквате руку заломить может, а то и сломать. – Вот настолько – Верховенский поворачивается и клюет его поцелуем в ладонь. Рыжий заливает его водой из ковша, случайно попадая и на себя: – Пиздец ты угашенный – Еще несколько ковшей с водой, и бошка у того выглядит более менее чистой. Шань механическим движением снимает мокрую майку и достает из аптечки перекись, зеленку, вату и мазь какую-то заживляющую – от всего. Тимур пялится на него, беззастенчиво и пошло, как может пялится на другого мужика ток окровавленный и избитый мужик в чужой ванной, в крови которого седативные и какой-то тяжелый алкоголь. – Щас больно будет – Рыжий не находит лучшего ракурса, чем залезть в ту же ванну – на колени встать, нависая над тем. В левой руке у него перекись, в правой вата, но одной ей тут дело явно не подправишь. – Ты б еще на меня сел – Криво усмехается Верховенский. Отлично, ржать может, значит жить будет. Могилев методично и аккуратно обрабатывает его хлебальник Повреждений не так много, как казалось на первый взгляд. Нос разбит и губа, а еще царапина на щеке и синяк под глазом. Переломов по его скромной оценке нет. – Щас похоже сяду – Он хмыкает, двигаясь ближе и опускаясь на чужие бедра – сейчас кристально похрен, он сосредоточен с ваткой в зеленке в руках. Подносит ту к царапине, предварительно второй рукой сжимая Верховенского за подбородок: – Не дергайся только – – Ничего не обещаю – Тимур усмехается и пытается с сексуальным придыханием шептать ему на ухо – но получается скорее болезненно и просто хрипло. Шуре правда похеру – так только больше нравится. – За жопу мацать можно? – – Руки оторву – Могилев скалится, но скорее ради виду, все равно все замечания проходят как-то мимо ушей, когда он сосредоточен на работе. Тем более что лицо у Верховенского и правда красивое – испортить его своим рукожопством совсем не хочется. Верховенский на самом деле весь от кончиков мокрых волос до мелких царапинах на мизинцах – такой блядски красивый и в то же время отталкивающий, что Рыжий сам не понимает, с какого перепуга его так тянет туда – к нему. – Пока не оторвал – Вот теперь придыхание у него правильное, сексуальное. Хриплое такое, с ебанцой, какое Могилеву нравится, до ебанутых чертиков в черепушке. Руки у Верховенского – которые они только блять забинтовали – и правда на собственной жопе, осторожно оглаживают большую ягодичную и слегка нажимают, правильно так. – Щас с хлебалом закончу – В руки к Рыжему попадает мазь, самый короткий этап. Тимур покорно дожидается завершения пыток, и только после легкого удара по щеке открывает глаза. Смотрит так. Дико. Ненасытно. Как будто Рыжий кусок какого-нибудь пиздецки вкусного стейка, а Верховенский неделю не жрал, или все две. Могилев наклоняется к нему вплотную. Руки на щеках оставляет. Вата, в зеленке смоченная, куда-то вниз падает. Ну и хуй с ней. Шура прижимается лбом к чужому, кончиком носа тоже. И смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит. Где же блять у него зрачок то заканчивается? Целая бездна блять, чесно слово. – Проверяешь, в адеквате ли я? – Верховенский смеется, хрипло и тихо, как гиена. Скалится ему навстречу, демонстрируя клыки и окровавленные десны. – А ты в нем? – У Рыжего крыша едет. Натурально. Верховенский наверное гипнотизер какой-нибудь. Или просто черт. У нормальных людей таких глаз не бывает. – Не-а – Тимур щерится и в подтверждении своих слов наклоняется ближе, тыкается губами в чужие, как котенок в руку. И тут Могилев понимает. Всё. Поздно заднюю включать. Добалансировался на канате над пропастью. Там дальше только падать и падать. В глаза эти, в губы, в касания – болезненные, но все равно приятные. В него. Дальше только кислород, в тело вхожия херня. Рыжему его так ощутимо не хватает, когда он вгрызается в чужие губы. Как изголодавшая псина, как зверь, как зомбак, серьезно – он словно хочет сожрать его, целиком и полностью, абсолютно, мать его, всерьез. Всё, пройдены дороги, сожжены мосты. Он же ведь без этих укусов и мажущих поцелуев жить не сможет. Да и раньше не мог. Отрываются они друг от друга только потому, что горячая вода заканчивается, и обоих морозит от внезапного холода. Рыжий разгоряченный и красный. Тимур двинутый и беспредельно, безбожно довольный. Могилев вручает ему какое-то полотенце, чистое белье, футболку. Верховенский вручает ему себя и три поцелуя в макушку, сжимая со всех сторон – не обнимая, а именно сжимая, как будто кости сломать хочет. На рыжековском диванчике места на двоих вряд ли хватит, но пока до него еще далеко. Шура с напором толкает того, разморенного и теперь такого слабого, в сторону кухни, на узкую деревянную табуретку. Вручает кружку чая, слегка остывшего. – Пельмени будешь? – – Буду – От еды его Верховенский никогда не отказывался, как будто самому жрать нечего, ей богу. Пельмени Могилев жарит быстро и в тишине, потому что Тимур занят чаем и какими-то своими мыслями. Наверное, после того как целовался с парнем в ванной в его крошечной квартирке хочется остаться наедине с собой. Рыжий этому не препятствует. Едят они прямо из сковороды, даже одной вилкой, потому что Рыжему будет лень с утра это мыть, а пускать Верховенского на кухню опасно для жизни. После согревающей жратвы добраться до диванчика еще тяжелее, глаза слипаются. Тимур ложится первым, приглашающе раскрывая руки – и Шура правда слишком устал для того, чтобы в очередной раз за вечер слать его нахер. Спят вдвоем они не в первые, и лечь очень просто: Могилеву нужен лишь доступ к подушке, Верховенскому нужно лишь обжимать его всеми конечностями разом и шумно дышать в затылок – никто не возражает другому. И засыпают оба быстро, вымотанные и дико уставшие. Шура Могилев и Тимур Верховенский не друзья и никогда ими не были. Потому что сразу стали друг для друга чем-то большим, чем даже некрасивая и такая неправильная "любовь". Стали друг для друга спасением.