Волосы

На улице была чудесная погода. Неяркое солнце пробивалось через редкие тучи, полосуя землю континента и всё на нём происходящее. Полупрозрачная низкая трава переливалась отблесками утренней росы. Дубы медленно бродили по острову, иногда цепляя друг друга за кроны, листья которой из-за этого перекрашивались сначала в красный, потом в нежно-розовый, вскоре возвращаясь к привычном сиреневому оттенку. Лиственницы ещё не проснулись и поэтому продолжали свисать с островов над рекой, лениво покачиваясь и переплетаясь. Пока кусты только начинали распускать плотные плетения веток, лианы яблонь уже вовсю рассекали воздушную гладь, громко шелестя резными листьями, а ромашки перекидывались шариками листьев берёзы, что склонилась к ним и наблюдала за игрой детишек. Картину прекрасного утра дополнял факт выходного дня. Возникал вопрос, зачем же тогда так рано просыпаться, но вид с балкона третьего этажа отбивал всякое желание жаловаться. Ради такого можно было и проснуться. Из комнаты доносился треск огненных фигур, заключённых в тонкий слой стекла, медленное течение часов, журчание поднимающихся мимо него в небо источников и звон ледяных осколков в них. Зэтсэрё вздохнул и обернулся на свой кабинет, в который пришёл по привычке. Всё было привычным: отделанные венге стены, застеклённые полочки с книгами, диванчик в углу, плетёное светло-голубое подвесное кресло, никак не сочетающееся ни с чем, парящая плита стола из сандала, на нём пара канделябров с фигурным огнём вместо свечей, бумаги из столицы с очередным бессмысленным указом (который никто в здравом уме не будет исполнять, да и явно скорый Пир этому способствовал). Особую гордость этого кабинета составляли даже не редчайшие книги, а семейные портреты, развешанные по всему периметру, хоть и с недавних пор на приличном расстоянии друг от друга. Большинство картин риирир с огромным удовольствием сжёг сам, стоя перед костром во дворе. Разумеется, Зэтсэрё собирались в скором времени казнить по личному указу человеческого правителя, в лицо ему высказавшего всё менее приемлемыми в обществе словами о подобной выходке уничтожения собственного человеческого прошлого, но народ его и нескольких других регионов взбунтовался из-за подобного решения без суда и следствия. Может, у указа и могли бы быть шансы с людской системой взяточничества, но на процесс людей не пустили, а ньелещра единогласно за него, даже в присутствии правителя. Бунт зреет, а ощущение скорого Пира становится всё чётче. Из всех картин мужчина оставил самую малость, наиболее, на его взгляд, необходимую. Портрет далёких прадедов — родоначальников двух основных ветвей, такое забывать не стоит. Он сам и отец с матерью — их маленький семейный круг, отколовшийся от людской общины его ветки. Сколько бы веков не прошло, а Зэтсэрё всегда будет помнить отца, что за человеческими амбициями и гордыней разглядел опасность положения и наперекор семье нашёл себе жену-ньерирри, дав ему выбор. Последняя картина — изображение части второй ветки в полном составе. Ещё в давние времена один из братьев то ли влюбился, то ли принял роковое решение, но откололся от семьи. Семейный ночной портрет на природе. Старшая стоит вместе с родителями в заднем ряду, далее сестра стояла между братьями-близнецами, они забросили руки друг другу на плечи и заговорщицки улыбались. Озорник в свою очередь на первый взгляд казался умиротворённым, но художник почему-то изобразил мальчика с вертикальными зрачками, пусть это и было не очень заметно на тёмно-фиолетовом фоне. В руках он держал программную печать, что должна была в определённом порядке двигать находящиеся над ней в виде птицы предметы. Цветы-бабочки кружились над ним, а в ногах лежала дикая кошка и спокойно соседствовала с совой. Цветы сплелись в переливающийся узор вокруг семьи, волнами покачиваясь и опоясав каждого. Совершенно лёгкая однотонная одежда светлых оттенков и тёмные жилеты на девушках в юбках, раскрашенных травяными подсвеченными узорами редких цветов и красивым почерком выведенных рун, в пол. Мальчишки, можно сказать, были одеты диаметрально своим сёстрам, но вещи были так же просты, как и у них, хоть некоторые и захотели надеть золотые браслеты. Ткань немного была раздута от ветра, что ни капли не портило чувства прекрасного. Фиолетовоглазые лица лучились безмятежностью, а родители смотрели на них с трепещущей нежностью, хоть отец семейства и пытался пригрозить красным взглядом детям, чтобы те не затягивали работу художника своими выходками, но, видимо, у кого-то всё равно получилось. Этот кто-то уже неделю живёт у него дома и, по идее, является его дядей, хоть и младше на сто три года. В фиолетовых глазах не видно прежнего детского огонька и задора, а иногда и не чувствуется энергии. Если точнее, то не "иногда", а никогда. Как бы долго Тсорэл не смотрел бы в спину, невозможно почувствовать на себе его взгляд, хоть Зэтсэрё и считал себя крайне чувствительным в данном плане, благодаря условию способности йума. Мышцы лица были неподвижны и изображали идеальную маску, что изредка могла заговорить. Двойные уши, подобные узким крыльям бабочки по своему развороту и кажущейся хрупкости, непрерывно дёргались на малейшие звуки и даже колебания энергии, а их хозяин был вечно напряжён и готов к нападению. Все движения минималистичны и выверены, ни единого лишнего жеста. Зрачки были не просто вертикальными, а в виде розы ветров, что никогда не реагировала на свет и отображала собою непроглядную тьму чужого состояния. Невероятно длинные белоснежные волосы переливались на солнце сказочными ледяными оттенками, заполняя своими блесками окружающее пространство и контрастируя с пустым взглядом и встревоженными ушами. Лёд чужого состояния не давал радоваться долгожданной встрече, только ядро заходилось болезненными всплесками энергии, стремящееся поделиться силой, вдохнуть жизнь в безвольный манекен, запрограммированный на защиту хозяина... Но хозяин давно убит и мертвы все те, кто знал, как подарить машине покой. Риирир пытался говорить с дядей. Находил время во время работы или даже в ущерб, иногда и вовсе откладывая всё в долгий ящик, лишь бы вывести того из эмоционального стазиса. Он прекрасно знал, что Тсорэл долгое время вдыхал дым от тления трав, подавляющих сознание. Это не проходит бесследно и тем более быстро. На восстановление понадобится не месяц и не два. Может даже не хватить и года... Но не время складывать руки! Если понадобится, он переложит на кого-нибудь бремя главы региона, переедет вместе с дядей на его родной континент, будет пытаться разжечь огонь чужой искры каждый день, пока не сможет помочь. Удивительно, как одно присутствие настоящего родственника может изменить планы на жизнь. Раньше Зэтсэрё думал, что работы и ребёнка будет достаточно, чтобы занять себя мыслями о настоящем, но его преследовало не только прошлое, но и детская идея о родстве и особой связи. Как риитьянрэ, он не ограничен родственными и любовными связями и, как человек, способен на общение в большой социальной группе, но ему этого не нужно. Дэс Лораке действительно не любил людей и все их замашки, гася любые отголоски в своей душе, придерживаясь образа классического консерватора, но надежды на семью возлагал. Ньелещра ограничены в своей терпимости к чужим, но для родственников всегда найдётся местечко. Несмотря на всю гиперопеку, Зэтсэрё не чувствовал особой привязанности к сыну и воспринимал его как дорогой и сложный механизм, который стоит оберегать и совершенствовать, дабы наслаждаться его работой. Ратсэ был ему дорог, но как творение — единственное в своём роде, пусть и несовершенное. Теперь мужчина понимал, что мальчик вызывает в нём не тревогу и трепет, а лишь дисбаланс между гордостью и разочарованием за себя. Ребёнок не виноват в своём рождении и недостатках, созданных другими. Оставалось только отпустить и наблюдать неподалёку, дать свободу и поддержать в нужную секунду, ведь более он не властен что-либо решать. Он испортил слишком много, чтобы суметь это исправить и не повредить работающее. С Тсорэлом было не так. Весь мир будто сходился на нём. Как сказали бы люди, сердце бьётся рядом с ним. Пускай рядом с Ратсэ он похож на груду запчастей, перемешанных в корпусе. Пускай Зэтсэрё его совершенно не знает и, в ближайшее время, не узнает. Пускай весь остальной мир исчезнет, но он поможет. Как бы это не было незаметно, но с каждым днём, с каждым разговором, он становится ближе к настоящему знакомству. Совсем недавно, позавчера, в кабинете появился четвёртый семейный портрет. Их всего трое — он сам, Ратсэ и Тсорэл. Удивительно, как порой складывается Судьба. Снова ночь, снова лёгкий ветерок, снова пришли животные. Но семья меньше. Они старше. На картине второй ветви никому не было и трёх веков, все молодые и низкие, не более двух метров. Новое же сочащееся энергией сохранения полотно не было таким жизнеутверждающим. Они с дядей встали на колено, чтобы разница в росте с Ратсэ, который был в два раза ниже, не портила композицию. На всех чёрные полупрозрачные рубашки с расстёгнутыми верхними двумя пуговицами, кремово-бежевые жилеты расшиты нитью цвета ледяной хвои, классические брюки с выглаженными стрелками также имели травяной узор серебряной нити по нижнему краю. В сочетании с босыми ногами вся эта одежда выглядела неуместно, но мужчине подобный вид нравился и никто не собирался с ним спорить — два безразличных лица это подтверждали. Его чёрные до лопаток волосы собраны браслетом, планы на который у художника появились ещё при первом взгляде на руку заказчика, из крупных стеклянных прозрачных бусин на затылке в небольшой аккуратный пучок, оставляя длину свисать; серое, на самом беле чёрно-белое, удлинённое каре Ратсэ с подвивающимися концами выглядело больше небрежно, хоть художник и пытался пробудить в мальчике интерес к новому образу или хотя бы какой-нибудь заколке, но наткнулся на стену безразличия; что-либо делать с десятью метрами безупречной кристальной белизны Тсорэла было бесполезно — волосы не поддавались ни лезвиям, ни заклинаниям, поэтому просто водопадом спадали вниз и устилали землю за их спинами. На первый взгляд можно было сказать, что все трое безразличны, но стоит начать вглядываться как понимаешь, что всё намного хуже. Безэмоциональностью страдал только сын, приехавший домой между обучением. Удивительно, но в синих глазах проскальзывало нетерпение, ожидание встречи, даже было немного азарта. Увы, но в красках можно было заметить только скуку. Тсорэл был олицетворением скорби. Пустота холодных тёмно-фиолетовых глаз, будто покрытых мутной плёнкой, не была направлена на что-то конкретное. Казалось, его и вовсе не должно было быть с ними, но риитарир на все вопросы неизменно односложно отвечал, что будет участвовать в портрете. Зэтсэрё был опечален и задумчив. Как бы он не хотел улыбнуться, ярко-голубые глаза выдавали тихую тревогу. Стоило отдать должное художнику. Подобный уровень мастерства изображения мельчайших деталей невозможно не отметить и не похвалить. Особый уровень трагизма картине придавала рама с цветками цамирии на верхней её части. Каждый, похожий на лилию, цветок отображал состояние того, к кому он был духовно прикреплён. После смерти владельца лепестки перестанут мерцать, окрасившись в оттенок серого. Они были живы, но цвета не говорили ничего хорошего. Над ним цамирия была с жёлтой точкой центра, переходя через блёкло-зелёный в такой же красный, а чёрный бахромчатый край скорее напоминал иглы. Цветок сына был переливающегося ледяного голубого оттенка, но, если приглядеться, становилось понятно, что он был монотонен и только свет давал ему играть отблесками. Тёмно-фиолетовый неживой цвет с чередованием неровных, будто рисованных трясущейся рукою, красных и синих тонких полос цветка Тсорэла говорил сам за себя, чёрно-белое винтовое плетение края окончательно показывало всю неоднозначность его состояния. Зэтсэрё мог внеочередной раз пытаться и смотреть. Смотреть и пытаться... Продвижения, на самом деле, были. Монотонно фиолетовый перестал быть таковым и больше намекал на необходимое направление. Одно только согласие на портрет уже стоило очень многого. Разговаривая с дядей, риирир наконец понял, что ему не давало покоя в его поведении. Наделённые Луннами силами всегда ими пользовались. Не было тех ньелещра, что отказались бы от знаний об энергии и её применении. Судя по старой картине, Тсорэл уже в детстве был близок к эксперту печатей, но сейчас будто всё забыл. Он действительно был другим. Медленный шаг, опущенная голова, рука по стенке — всё можно было списать на дым трав и ослабленное состояние, но то, как далеко отлетел камень в саду, на который младщий шёл так, будто его не видел, не говорило о слабости. Дядей действительно нужно было заняться всерьёз, полумеры здесь бессильны. Отказаться от работы всей жизни оказалось на удивление легко, тем более что на замену откликнулись довольно быстро. Поместье на острове принадлежало его семье и ему в частности, поэтому Зэтсэрё никуда уходить не собирался. Ньерири часто приходила консультироваться, иногда даже по несколько раз в день. Молодая девушка очень много жаловалась на человеческую политику и риирир был с ней полностью согласен и рад, что это всё скоро не будет его касаться. Разумеется, за самовольную подмену пришёл новый выговор от правителя в виде лишения прав, которыми он и не пользовался. Самодурство. Удивительно, но Тсорэл заметил изменение его передвижений, а именно редкое посещение кабинета. Мужчина дал себе пару дней для передышки и изучения литературы по вопросу. Несмотря на силу йума, освежить некоторые подробности стоило. Демонстрируемое поведение можно было списать на травы, но ньелещра с подобными проблемами наоборот начинали больше пользоваться энергией, полностью расходуя резерв за пару суток в попытках хоть что-то почувствовать. Несомненно, была огромная разница между месяцем и веком. Дядя мог просто свыкнуться с нечувствительностью, но одно дело отсутствие эмоций и совершенно другое — подавление использования энергии. Это могло понадобиться только в том случае, если от кого-то надо было скрыться. Одна кандидатура была, но она уже как больше недели не давала о себе знать, хотя раньше не упускала возможности принизить его, появляясь чуть ли не каждый день. — Ренлра больше нет, — Зэтсэрё обернулся на потусторонний хриплый голос, резонировавший с самой тканью пространства. Дядя стоял на пороге, держась за дверной косяк. — Ты слишком громко думаешь. Ратсэ тебя всегда слышит, когда рядом... Ты отказался от работы? Ты два дня не заходил в кабинет. Зачем вернулся? Мужчина не мог поверить собственным ушам. Внешне риитарир никак не изменился: пустые глаза, лёгкое пошатывание, медленные шаги, рука на стенке — всё по-прежнему, но красные полосы на цветке стали толще. Дело было не в подавлении психики — она восстанавливалась самостоятельно и довольно быстро. Видимо, травы не имели накопительного эффекта... Что же тогда? — Ты знаешь, что с тобой? — Зэтсэрё медленно сделал шаг навстречу, внимательно следя за чужими ушами. Он бесшумно протянул руку без браслета и не увидел реакции. — Когда прятался, я замкнул круг энергии на оболочке, чтобы не отсвечивать и не умереть от трав. Своими попытками разорвать я лишь укрепляю круг. Я... Мне нужна помощь... — Тсорэл протянул руку, будто ищя поддержки. Чёрно-белая спираль окрасилась в цвет зелени лианы яблони — цвет надежды. Старший мог догадаться и раньше. Он взял чужую ладонь, подходя ближе, чтобы не тянуться. — Ты не видишь? — стеклянные бусины застучали друг об друга, когда Зэтсэрё потянулся к чужому лицу, остановившись на полпути, обрывая нетактичный порыв. Беловолосый несколько секунд молчал, повернув голову на руку с браслетом. — Это случилось давно и по моей вине, попозже расскажу. Я научился видеть, но с замкнутой оболочкой этот трюк не работает. Сейчас я вижу только то, чего касаюсь, — Тсорэл сделал шаг ближе, отпустив дверь. Младший увенно взял вторую руку. Цветок перекрасился из холодного тёмно-фиолетового в насыщенный светло-сиреневый с редкими белыми точками вместо красно-синих полос. С такой скоростью изменения состояния страшно представить, как быстро он вспыхивает в гневе. — Что нужно делать? — Зэтсэрё повёл дядю к дивану. Внезапный холод чужих пальцев обжёг руку. Чёрно-синие капли энергии парили в воздухе вместо того, чтобы обычной кровью стечь и упасть на пол. Когда Зэтсэрё попытался поймать одну из них, она оставила сквозное отверстие в ладони риирира. "Надо смешать энергию и порвать круг вместе с оболочкой. Увы, прыжок в Источник мне не поможет", — раздался голос в голове старшего. Ядро отозвалось на чужие слова гневом и чувством предательства, что заглушили колющую боль от восстановления руки. Как бы он не уважал чьё-либо желание умереть, но не мог так поступить с единственным живым родственником. Не мог в очередной раз по-человечески отказаться от эгоизма и позволить случиться чужому благу. Насмешливое фырканье прямо под ухом и пальцы на коже, такие холодные, будто барьер не пропускает энергию. Чужой подбородок на собственном плече через тонкую ткань рубашки кажется осколком льда. "Я не умру и не оставлю. Обещаю". Зэтсэрё это не сильно успокоило, но он переплёл их пальцы и попытался смешать энергию. Ощущение было такое, будто он хочет воткнуть иголку в полированный камень. Внезапно поверхность пошла рябью, давая шанс зацепиться. Если бы риирир внезапно оказался в этом моменте, притом без зрения, то решил бы, что сошёл с ума и сейчас мерится силами с Источником. Просто какое-то безумие. Как ньелещра может быть сильнее уйма? "Попозже расскажу". Пусть только попробует умереть и не рассказать. Связь работает в обе стороны, поэтому чем больше Зэтсэрё проникает в чужую душу, тем больнее становится от острой горячей энергии, проходящей подобно яду через иглу шприца. Собственное белое пламя мечется в агонии, через барьер поджигая кожу. Ядро начинает болеть от выдаваемой нагрузки. Сквозь колкие импульсы пробиваются чужие эмоции. Волнение, радость, ожидание, странное ощущение, тревога, страх... Чужое понимание его боли... Энергию будто замораживает. Невозможно отступить, как и продвинуться вперёд. Агонии нет. "На сегодня хватит", — холод. Жёсткий и не терпящий пререканий. Они вернутся к начальной точке, если Зэтсэрё отпустит чужую руку. Это его право. Он чувствует чужую готовность к отказу. Смирение. Мужчина лишь крепче сжимает ладонь и старается не думать о лишнем. "Раз ты обещал не умирать, то я обещаю помочь. Клянусь своим бессмертием", — не то чтобы эта клятва была действительно ценной, но поклясться своей смертью Зэтсэрё не мог, ведь мешало бессмертие. Внешне риитарир никак не изменился, но старший почувствовал чужое облегчение. Оно наверняка должно было сопровождаться улыбкой...

***

Ночь. Безоблачное чёрное небо над головой, лёгкий ветер колышет траву и листья на острове, энергия в воздухе преломляет лунный свет. Круг синего пламени вырывает из темноты две фигуры, сидящие на траве и держащиеся за руки. Четыре луны высоко и недосягаемо спокойно вращались по кругу, будто малые дети, опасливо и тихо рассматривающие пригревшуюся на камне ящерицу. Огненное кольцо парило над землёй и тоже неуловимо вращалось. В кронах деревьев мелькали лианы яблонь, а кусты переплетали свои ветви, будто переворачиваясь во сне. Только двое старших были неподвижны в этой умиротворяющей тишине движения. Ратсэ бы эта картина совершенно не волновала, если бы ночь не длилась уже пятые сутки. Ньелещра наверняка не обратили на это никакого внимания и как всегда делали что хотели, несмотря на время, но люди этого поколения вовсю паниковали, ожидая Пир. Хоть их волнения и не были безосновательны, но всё было куда прозаичнее. Лунны наблюдали за своими детьми. Теперь они знали о своём девятом ребёнке и его состоянии, всем своим светом желая помочь. За эту невероятную ночь концентрация чистой энергии в воздухе значительно повысилась — их заслуга. Одиннадцать дней Великие непрерывно шептались, но теперь замолкли в ожидании... Он врал себе. Его не мог не волновать риитарир. И отношение отца к нему тоже не могло не волновать, хоть с момента их встречи Ратсэ и стало дышать свободнее, когда вся забота обратилась на другого. Разговоры Лунн всё это время лишь подталкивали к одному выводу. Он хочет видеть беловолосого рядом с собой. Хочет, чтобы он смотрел на него. Хочет видеть ту полубредовую улыбку и слышать безумный смех, от которого содрогается пространство. В момент "пробуждения" Тсорэл не осознавал и не контролировал себя от резкой стимуляции пропитавшегося насквозь психотропами организма. Секундный всплеск прорвавшейся силы уничтожил потянувшуюся к нему Ренлра и восстановил полуразрушенный барьер ньерира. Безумие и баланс. Ядро будоражила таинственность новоявленного родственника. Ратсэ слышал всех: людей, ньелещра, бауаге, йумов, Лунн — только не Тсорэла. Не мог даже догадаться по глазам. Создатели говорили о нём без умолку. Обсуждали, достаточно ли дали ему взамен на страдания, которых в их мире не должно быть. Очень надеялись, что Зэтсэрё удастся ему помочь. Как-то раз даже заметили, что они мило смотрятся вместе... Ньерир был рядом с риитариром лишь два раза: в первый день и на портрете. Лик замирал рядом с ним, лишь бы уловить то невероятно тёплое чувство. Юноша терялся в догадках, чем это могло быть и эта ночь сказала истину. Чувство родства. То самое, которое топит отца с головой последние две недели. А в голове неустанно вертится "Это невозможно". Кукла априори не может чувствовать родство с кем-либо... Но Тьярварирке же может... Старшие уже полчаса не двигались и не разговаривали, даже мысленно, поэтому Ратсэ решился подойти. Оба мужчины сидели в позе лотоса полубоком друг к другу. Заснули. Зэтсэрё положил голову на плечо дяди. Риирир за последние дни значительно помолодел. Он был счастлив, спокоен. По-настоящему... Впервые за пятнадцать лет, что Ратсэ его знает. Он мог бы обидеться, но подобной функции предусмотрено не было. Многие бы испугались, если бы узнали, что никогда не были живыми, да только это не про него. Ответ на многие психологические и поведенческие вопросы у него был и вполне его устраивал. Он — плохо прописанная программа. С этим уже ничего не сделать. Амми была права, когда называла его куколкой.

***

Белые волосы, подобно паутине, колыхались от малейшего дуновения ветерка и почти парили над землёй пенными волнами океана. Одна прядь невероятным образом вылетела из-за уха и упала на лицо. Холодная кожа под пальцами поблёскивала гладким снежным покровом мельчайших льдинок. Ресницы чуть подрагивали, как и кончики ушей. Бархатная кожа на шее была нежнее лепестков розы, но стоило только попытаться согреть, проникнуть энергией под кожу, как чужой барьер ощетинился. Ратсэ слишком резко и неосторожно отступил, тем самым порвав оболочку. Риитарир прямо на глазах рассеялся чёрными всполохами с вкраплениями красных, синих и фиолетовых полос. Без опоры Зэтсэрё упал на землю, но не спешил подниматься, подтянув к груди колени и прижимая к себе оборванную до локтя правую руку, из которой неохотно текла оранжевая энергия огня. Из горла невольно рвался тихий вой. Ничего смертельного, тем более для йума, но в наказание за пренебрежительное отношение к жизни регенерация была ужасно болезненной. Лунны в небе замерли, ожидая исхода случайности. Весь остров затих. Рука почти полностью восстановилась, когда неестественно тёмный туман в стеблях травы начал собираться, сгущаться и вытягиваться вверх в метре от пары дэс Лораке. Фигура постепенно приобретала границы и узоры из цветных всполохов. По мере уплотнения чернота спадала, приобретая инеевые оттенки, но скапливаясь полосами на запястьях, щиколотках и шее, ранами на груди, порезами вдоль вен, следом верёвки под челюстью. Лёгкая красная ткань обернулась тогой вокруг тела. Волосы взметнулись в воздух и переплелись пышной косой. — Рад приветствовать! — тонкие губы растянулись в улыбке, обнажая острые клыки. Тсорэл, как маленького ребёнка, подхватил на правую руку Ратсэ, а второй резким рывком поднял на ноги Зэтсэрё, придерживая за талию, чтобы тот не потерял равновесие. Риирир от неожиданности правой схватился за чужое плечо, а левую положил поверх руки на талии. В воздухе разлился поток еле заметного света, а перед троицей образовалось зеркало. Риитарир оценивающе посмотрел в отражение, хмыкнул. Если их позу ещё можно было назвать классической семейной, то выражения лиц оставляли желать лучшего, как и "глухая" одежда дэс Лораке. — Так не пойдёт. Вас будто на людские традиционные похороны пригласили, — Тсорэл поднял голову в сторону ньерира. — Ратсэ, посмотри мне в глаза. Синие глаза встретились с фиолетовыми и младшего ослепила вспышка. Он не знал, что произошло за это мгновение, но мир вокруг будто стал совершенно другим... Нет, вокруг ничего не изменилось — это он стал чувствовать больше. Ядро разрывали совершенно новые эмоции. Удивление, растерянность, страх высоты, восхищение, обожание, благодарность, привязанность, а самое главное — тёплое родство с обоими риитьянрэ. В чужих зрачках-звёздочках мелькнуло удовлетворение и Ратсэ символично поцеловали в рукав в районе плеча, затем обернувшись к старшему. — Я же обещал, что не умру, — и прижался лбом ко лбу заплакавшего отца, что схватит дядю за шею, прижимаясь сильнее. Кожа на месте слёз краснела, будто от ожогов. Только сейчас до синеглазого дошло, что он несколько минут назад убил риитарира. Единственного, к кому впервые что-то почувствовал за всю жизнь. Пара льдинок упала в траву под ногами, а ресницы покрылись инеем. — Ну, расплакались, мои дорогие. А если я сделаю так, — в следующую секунду их стало четверо. Синее кольцо пламени, в котором они стояли, распалось искорками, разлетевшимися по всему саду. Огоньки сталкивались друг с другом, издавая различные звуки. Проба пера стала преобразовываться в мелодию медленного танца и Тсорэл повёл Зэтсэрё по мягкой траве, плавно кружась в объятиях и тихо напевая нечто отдалённо знакомое. Риирир взялся поудобнее и даже начал подпевать. — А чего ты хочешь, мой маленький спаситель? — риитарир шутливо нахмурил брови и наклонил голову, подобно любопытной кошке, при этом прищурив глаза. — Только не надо говорить про то, что ты убийца и тебе ничего не нужно. Так должно было быть и это случилось бы в любом случае, — мужчина улыбнулся и погладил большим пальцем скулу, положив ладонь на ухо. Ратсэ терялся в вариантах, но все они были как будто чужими и обычными, слишком простыми и бесчувственными. Это стало таким важным. Ощущения. Чувства. Фиолетовоглазый необъяснимым образом в этот момент казался серьёзным и юноша действительно мог попросить всё, что угодно. Что ему нужно, если от одного присутствия по телу расходится тепло, а окружающий мир становится неинтересным и бессмысленным? Ему нужно внимание чужих зрачков-звёздочек. Он хочет ощущать кокон чужой энергии вокруг себя и бережные прикосновения рук к коже. Хочет всегда рядом слышать голос со смешинками, ловить губами такие лёгкие улыбки. Хочет не отходить ни на шаг и чувствовать тепло поблизости, в полушаге или меньше, в ответ на желание. Неужели так ощущается привязанность? Напряжение энергии постепенно усиливалось. Ньерир поднял взгляд в небо. Лунны смотрели за ними. Пока что молчали, но скоро они заговорят. Будут говорить много и громко и Ратсэ не сможет отличить свои мысли от чужих. Как в одно желание поместить все эти новые иррациональные чувства? Решиться нужно сейчас. "Давай не будем шокировать Зэтсэрё. Он хоть и бессмертный, но не стальной". — Будь моим, — сказали они друг другу почти одновременно. Мысль быстрее слова, невозможно угнаться за тем, что реально только между ними. Чужая улыбка стала ещё шире, обнажая клыки. Тихий глубокий гортанный звук заменил смех, а зрачки не могли определиться быть им острыми или затопить мутной чернотой радужку. Воздух содрогнулся, искажая пространство вокруг. Рассеянный свет померк, а давление исчезло. Стало тихо. Теперь ничего не предвещало шума голосов, только старший смешливо фыркнул и так откровенно посмотрел в глаза, будто хотел выразить нечто большее, чем одно чувство. Как будто ядро спряталось за стеклом зеркал-обманок и наблюдает, стараясь не выдать себя теплом, проникающим не столько через тонкую грань, сколько сквозь стены поблизости. "Знаю, что это сложно, но нужно подождать. Мне нужно время". Ратсэ почти бессознательно кивнул. Он ответил бы также, даже если бы ему сказами убить всех аерзеров. Совершенно не важно, о чём его просили, только бы тепло разливалось по телу, а ядро трепетно дрожало в возбуждении.

***

Незаметно для себя Зэтсэрё успокоился в неторопливых покачиваниях под приглушённый перезвон искр. Знакомая песня успокоила дыхание, давая слезам высохнуть. Колыбельная на языке печатей. Сейчас его практически забыли и называют символы по их функциям, но раньше, в бытность Первой и Второй Истории, у них были имена. Тогда можно было творить словом. Вместе с языком забылись и песни, что не поддаются переводу. Пиркиайтик айтайсмаусик агауензуайсонмаик енонайт, Пиркиайтик вазуериен енма айсмаойонмаик иронусзуик. Ямо инагеншки арзуиомаик агауитонайон, Ченшикаг иритнхаркиик енонусонаренма айтаг айсенагиф. Майснх аумавазуайс айкииооникаг ирагусагиф Зерион айтирзуенагиф айсмаитайонмаик Литкиенон. Диоаг еншмаер вама ирусмаайусонайтенаг айтитнхойоник Сайтаг айтайсмаусикиф ерагитагайтон икарагем усмаериагеноненайт. Оагауензуайсзу вама айсмаенмо ирагайусмаиреншма, Майснх киайсусмиайс айт икагауагиф арайсмаайтикма. Кайитмоикарнх иоускиер иоускиерки еноноймаиреншмаайс, Ненма аукииомаик ар айтитагаронин енонойзуин итмаайтикзу... Зэтсэрё немного отстранился, чтобы поймать расфокусированный взгляд и небрежную спокойную улыбку. Это реальность. Он действительно остался жив после уничтожения оболочки. Риирир не мог найти способ выразить своё счастье, поэтому поглаживал спину под косой, такой объёмной и длинной, что в неё можно было закутаться вместо одежды. Младший неторопливо и уверенно вёл их пару глубже в сад, где стояла беседка с плетёным диваном. Скоро старший окончательно опомнится и Тсорэл бы предпочёл отвечать с комфортом. Искры переливались в траве мириадами огней и освещали тропу наравне с лунным светом. Любопытные яблони, несмотря на время суток, прятались в кронах ближайших деревьев и следовали по пятам пары, будто были не растениями, а маленькими детьми. От трещин коры отделились изумрудные змейки и поплыли по воздуху, подхватывая мелодию гребешками чешуи. За эти две недели Зэтсэрё стал почти на голову ниже, чем активно пользовался последние дни. Сейчас он, пока они шли в танце, положил голову на грудь, чтобы яснее ощущать переливы чужих эмоций. Морщинка легла между бровей. Ему не нравилось наличие второго и даже третьего слоя, которые было не слышно. Он с таким раньше никогда не сталкивался. На ступеньках круговорот пришлось прекратить. Тсорэл отпустил Зэтсэрё, чтобы они могли спокойно подняться, от чего старшему стало будто холоднее и тревожнее. Чужая расслабленная улыбка не помогала, совершенно не внушая спокойствие, но стоило пальцам переплестись, как вернулись тепло и уверенность. Это нельзя было назвать реакцией в пределах нормы, но риирир сейчас почти ничего не мог сделать, только пойти вслед за дядей и устроиться в полулежащем положении у него под боком. Зэтсэрё стал зависим от такой странной и неравномерной энергии. Поцелуй в макушку вернул взгляд тёмно-голубых, почти синих, глаз в реальность. — Уверен, у тебя есть вопросы, требующие пояснений, — беседку накрыл экранирующий купол, чтобы особо любопытные небесные тела не мешали. — Как ты потерял зрение? — это был нонсенс в мире, где ты смертельную рану либо успеваешь залечить, либо умираешь, а потеря глаза не относится к смертельному. — Прыгнул в Источник, — и замолчал, давая старшему время на осознание. Понадобилось меньше секунды, чтобы Зэтсэрё вскинулся и поражёнными глазами посмотрел на него, на что риитарир улыбнулся в стиле "Оно само так получилось". Дэс Лораке не мог поверить в то, что потеря ограничилась лишь зрением. Невозможно прыгнуть с утёса на скалы и отделаться парой царапин! Невозможно идти по лаве и не обжечься в лучшем случае. Невозможно шагнуть в пропасть и остаться стоять на краю. Невозможно побороть дикую стихию, уничтожающую всё живое! — Как...? — Зэтсэрё был растерян и потерял дар речи, способный лишь сжимать переплетённые пальцы, пытаясь убедиться в реальности происходящего. — У меня несколько барьеров, отчего ядро вырабатывает более плотную энергию. Когда Источник до него добрался оказалось, что их плотность равна. За несколько суток я восстановился, но глаза не выдержали подобной энергоперегрузки, поэтому восстановились чисто визуально. Своих функций они не выполняют, а вижу я посредством распространённой по округе энергии, — где-то вдалеке шелестели листья, пока Тсорэл остановил всё, что было поблизости. Риирир застыл. Дядя мог быть уже давно мёртв и жив до сих пор лишь по ошибке... "Никакой ошибки, просто так сложилось. Не стоит забивать свою голову тем, что сейчас не важно. Я жив и я рядом с тобой. И прекрати называть меня дядей. У нас разница всего сто три года, как раз для братьев, — риитарир подтянул чёрноволосого выше, чтобы обнять и гладить по спине и волосам. — Договорились?" "Разумеется". Как может быть иначе? Как можно на что-то променять трепетную привязанность и чувство тихого счастья, идущего от сердца, что бьётся в унисон с чужим.

*На другом конце острова*

Тсорэл стоял на берегу Источника и прислушивался к забытым ощущениям, хотя даже сейчас ему казалось, что этот кристальный лёд он узнает из тысячи. Удивительное сочетание силы и беспечности. Радостный звон и глухая угроза. Не верит. Очень хочет, но не может. Ожидаемо, учитывая, что они в последний раз видели друг друга шестьсот семьдесят три года назад. Волнительно. Они давно уже не дети, да и от родства осталась только приставка к фамилии, но ядро заходилось в томительном ожидании. Рассеянная энергия разошлась по всему континенту и он мог точно сказать, что происходит в любом его уголке. Сто тридцать восемь лет концентрации дали свои плоды. Силы было достаточно, чтобы разом видеть весь мир. Ренлра бы убила за такую возможность. Всё, к чему она так стремилась, оборвалось от одной вспышки. Как была, так и осталась слабым человеком. Будь Зэтсэрё менее осторожным, то легко бы её отменил. С ним придётся достаточно долго работать, чтобы вычеркнуть бессмысленные опасения и вернуть уверенность в себе. Не было сомнений, что в нём есть если не безрассудность, то решительность, ядро не будет врать, но он чувствует некие границы. Глупости. Уж точно не йуму Латагвану пристало соблюдать правила и моральные устои. Он сам чувствовал эту развращающую власть и вседозволенность, которые пьянили даже больше причастности к Смерти. Неудивительно, что Лунны оставили это звание напоследок. С его уровнем контроля Зэтсэрё отлично подходил на эту должность. "Пирусагайтикзу енонайт" "Майснх енма инагикмаитзу, еншикагаунх сиикаг ирусагзуериагойитаг" "Майснх ирагерионауагикзиайсайтмо аг икмааума" "Майснх итифаузуайс икмааумо" Голоса Создателей исходили от ликов всего существующего. Не было смысла им не верить. Если бы они не сожалели, то он бы не знал прелести быть йумом, хотя бессмертие ему ни к чему, раз он владеет последним воплощением... Ему любое бессмертие не нужно... С каждой секундой становилось всё холоднее. Совсем близко, меньше минуты. Энергия в чёрных полосах пульсировала и чуть покалывала кожу, непроизвольно запуская процесс уничтожения и восстановления. — О, бауаге! Благослови меня Майсона! Сэлла! — подлетая, на одном дыхании прокричав все обращения, Рверо, которого сложно было не узнать даже в абсолютной белоснежности (не обошедшей даже зрачки) и паривших рядом льдинок, врезался в Тсорэла, повалив того на появившийся из воздуха гамак. — Я и не надеялся тебя больше увидеть! Обычно сдержанный аерзер сейчас счастливо обнимал и расцеловывал сводного брата, о котором с такой неохотой и грустью вспоминал. Как же мало им было дано времени, чтобы побыть детьми, каких-то десять совместных лет. Разве это серьёзно на фоне их разлуки? Сколько же всего произошло за это время! Рверо не стал доучиваться, да и не смог бы он — там было слишком скучно одному. Отправился на Вирлино, чтобы в родной стихии найти покой. Стал лишь злее. По сравнению с тем, что разрывало его изнутри, вокруг было всего лишь прохладно. Направил свой гнев в резкие движения искусства боя, чтобы вернуть хоть толику контроля. На фоне бесследного исчезновения брата обозлился на людей даже больше, чем то принято на Вирлино. Та небольшая группка, на которую он наткнулся среди льдов, выглядела безобидно, но ядро кричало убить, не оставить и шанса выжить, заставить кричать до срыва связок. Звонкие испуганные голоса детей резонировали с тысячами ледяных шипов, окруживших их клеткой, пока родители и старшие родственники молили на коленях навзрыд. Они добились милости, но что дано знать после смерти? Когда волна гнева начала отступать, ньерир услышал вдалеке, с той же стороны, откуда шли неверные, других людей. Энергия взъелась цунами и в бессознательном приступе Рверо опустошил основной резерв, создав горы-шипы в треть длины континента, что до сих пор хранят трупы тех жалких созданий. Мнение парня за эти века ни разу не изменилось, но с энергией брата под боком стало легче дышать, как будто вернули недостающее лёгкое. Мир уже сейчас начал приобретать более яркие краски, чем ненависть и периоды смирения. — Как же я по тебе скучал, ты не представляешь! Кстати, ты побелел? Тоже аерзер? — чуть отстранился и сжал ладонями щёки, чтобы внимательнее рассмотреть родное лицо и фиолетовые глаза с зрачками-звёздочками. — Да нет, не чувствую, к тому же тебя бы объявили на пост, — невольный смешок. — Я, правда, сбежал с него, как только тебя почувствовал, но максимум меня лишат звания. Тогда нам останется чуть больше десятилетия, — в голос просочилась обречённость, — но это такие мелочи! Кстати, мы же ровесники, как ты всё ещё жив? — Тсорэл откровенно веселился с совершенно не изменившегося за все эти столетия брата. Тактильный, эмоциональный, чувственный. Преданный и родной. Открытая книга, которую не хочется ломать. — Ривве, полегче, — Тсорэл взялся за чужие запястья, освободив лицо, и уже сам обнял брата, чтобы на ухо прошептать. — Я стал йумом. — Но последнее звание занял Зэтсэрё... — и откуда только знает про йумов? Возможно от Ратсэ. — Верно, но я йум Русмаешаг эс Литагван бау Эсмаэнсъ. Так просто ты от меня теперь не отделаешься. Понадобится — из искр восстановлю. — О, Лунны! — гомерический смех заставил растения на острове дрогнуть. — Ты как всегда невероятен, Сэлла! — в задоре прихватил клыками острый кончик нижнего уха, как это делал в детстве. Тсорэл повторил жест, несмотря на многочисленные колечки. — Давай начнём Пир в честь моего возвращения. — Ты так можешь?! — ещё чуть-чуть и уголки рта бы порвались от ширины довольной и предвкушающей улыбки напополам с хитрым взглядом. — Ничего сложного. Надо просто сломать кому-то мозги, — беловолосый был возбуждён не меньше. Более триумфального возвращения устроить просто невозможно. Напряжение в воздухе за считанные секунды достигло пика и в столице у кого-то сдали нервы. Пролилась первая кровь. Словно по распылённой муке огонь ненависти стал поджигать чужие души, что только и ждали этого сигнала. Звон криков раздавался всё ближе, пока не захлестнул город вокруг острова. Рверо больше не мог оставаться на месте. Всё его существо требовало крови на руках. Каждая секунда промедления стоила ему жизней, загубленных не им. Снежинки вокруг стали острее и вытянулись в иглы и плети, что ждали приказ убивать неверных, причём со всей жестокостью, чтобы его заслуги были слышны отовсюду. Стоило только расцепить руки, как аерзер исчез из поля зрения, будто его здесь никогда и не было. Тсорэл обязательно последует за ним, но сначала хочет насладиться пьянящим чувством детства, что дурманит и сводит с ума. Раньше для него каждый день был Пиром. Необходимость убивать объяснялась недостатком энергии, но туман в голове... Туман, что открывает коридоры к нужной цели. Туман, что не даёт очнуться от сумасшествия, наполняя им каждый вдох. Туман, что дарит желанное облегчение и вместе с ним чувство всесилия, всевластия, вседозволенности. Как же давно он не был по-настоящему живым! Полёт легче и быстрее бега, но в нём нет чувства хищника. Нет ощущения страха жертвы, что вот-вот будет разодрана когтями и клыками. Душный запах железа наполняет визжащие улочки города. Тончайшая леска волос распущенными волнами вьётся за спиной, пока туман не выводит их лицом к лицу. Страх, ужас, злость, ненависть, обречённость, мольба — как же много граней в каждом смертном взгляде. До чего же они боятся Вечности, пока струна впивается в плоть, мучительно разрезая её, собирая на себя рубиновые капли. Окончательно затихшие погружаются в горящую Тьму, дабы от их существования не осталось ни следа. Работы было много — это время выдалось действительно людным, но разве можно назвать работой состояние эйфории. Реки крови приносят лишь наслаждение, а крики сливаются в древнюю симфонию, благословляющую на истину Лунн. Этот мир не для людей. Они лишь паразиты, что отравляют своей спешной скоротечностью идеальный мир без распрей и лжи, желания наживы и стремления принизить других. Их большие сообщества не способны как распасться, потому что не выживут, так и поддерживать спокойствие и порядок внутри самих себя. Ведущие и ведомые, подчиняющие и подчинённые, требующие иерархии и власти не над самими собой, а над другими. Они бежали друг за другом, будто вернулись в детство. Яркий подлунный мир слепил своими ночными красками, призывая окунуться в них и забыться в терпком запахе тумана. Кровь не успевала засыхать, так много было неверных на континенте. Белые волосы светились жгучей красной вуалью за спиной, пока фиолетовые и белые глаза предостерегающе горели в мерном блеске льда. Вспышки охватили весь мир, расцвечивая его подобно северному сиянию во все оттенки боли. Их осталось совсем немного. Тех, кто прячется уже давно и кого сейчас ищут тысячи. Сколько бы Пиров не было, всегда остаются те, кто затаился достаточно глубоко, чтобы туман не мог к ним провести. Этот день должен быть последним для человечества. Кровавые реки поднялись с земли, сложившись в сюрреалистичные образы страха, что давящим ощущением побрели в поисках выживших. По пространству прошлась волна стенаний. Не было смысла больше держать всеобщую ненависть для порождения конца. Обречённость и Безумие завершат дело трёх Историй... Сначала люди и не думали сдаваться... Но их никто не спрашивал.