pins

— Таким образом, господа… Одним шумным и душным вечером, в который электронный дым волнами плыл по полу, пряча в себе силуэты ног, а с расстроенной опорно-двигательным челюсти капали грустные и жалкие остатки кровавой мэри, Уён, подсобравшись, повёл перед собой рукой и громко икнул, укладывая голову в сгибе локтя. — Мой соулмейт — конченный козёл. А лгать он не любил — потому не соврал и на сей раз.

***

Новый университет, новые возможности, новые знакомства — всё как в книжках. Люди тянулись к нему, как осы к сладкому, протягивали руки и лучезарно улыбались, но Чон Уён не переставал быть просто Чон Уёном — обычным, простым и совсем-совсем не заинтересованным во всех этих напыщенных и популярных. Ему по душе приходился кто позагадочнее, потише, кто-то, с кем нужно чуть подумать, прежде чем завязать общение, и главное — с кем можешь быть собой, не стараясь натянуть маску вовремя, чтобы не потерять лицо. Таким образом, вокруг него вскоре собралась компания самых… кхм, разных людей. Иногда Уён задумывался о том, что в прошлом он не искал лишних сложностей, заводя дружбу с тем, с кем придётся. Всегда отстранённый и нешумный, он хвостиком мотался за какими-то местными звёздами, искавшими мальчика на побегушках, и его это устраивало вполне. Однако, не могла же жизнь течь так, как хочется, верно? — О, господи, — ахнул Сан, всплеснув руками как-то, — ты серьёзно сделал это? И, да, он серьёзно сделал это — по уши втрескался в какого-то принца на белом коне, возомнившего себя спасителем всех времён и народов, когда отбивал Уёна у тех самых звёзд. Принцу их поведение показалось неправильным и возмутительным, а также крайне неуважительным по отношению к такому не огранённому алмазу, как ты, знаешь? Красивые и величественные слова он, конечно, подбирать умел, и было ли это главной причиной влюбиться или нет, Уён не знал и знать не хотел. Тогда он всё ещё не особенно интересовался сложностями, потому предпочёл смириться с этим и поплыть по течению. Предпочёл смириться он и тогда, когда принц умело зажимал его в углу какого-то клуба, куда их загнали на посвящение; как и предпочёл смириться с тем, что чуть позже наблюдал фотографии, на которых тот в точности так же зажимает симпатичных незнакомок. — Какой же, блять, абсурд, — Сан заломил брови и откинулся на спину кресла, отвлекаясь от работы над каким-то университетским проектом. — Нет, ты хотя бы можешь предположить, что было в его голове? Уён пожал плечами и также отвлёкся. — Уж точно не мозги, — они одновременно хмыкнули. — Я действительно не представляю, как можно так поступить с человеком. Даже если он не твой соулмейт — не могу. — Соулмейт — это ведь не только про любовь, — задумчиво протянул Сан. — Это и про верность. Ты можешь не любить человека, но хотя бы осознавать, что ты делаешь. Я вот, к примеру, точно знаю… — Что Ёсан бы ни за что так не поступил? — Улыбнулся старший. — Что Ёсан бы ни за что так не поступил, — поддакнул Сан. — Мы не любим друг друга — так бывает, это нормально. Но он, почему-то, — он раздражённо пнул ножку стола, — поимел совесть сразу поставить меня перед этим фактом и не давать лишних надежд. И что мы видим? У нас замечательная дружба! Встречу Сана с соулмейтом Уён, увы, не застал — то произошло за несколько месяцев до их с Чхве знакомства. Тем не менее, ему доводилось встречать Ёсана, и описать того было до одури просто: законченный романтик. Вселенная подкинула лучшему другу Уёна просто замечательный подарок в лице Кана, однако, с небольшой оговоркой: тот был без пяти минут помолвлен и не желал чувствовать ничего и ни к кому, кроме давно имевшегося молодого человека. Сан, впрочем, не был слишком огорчён, лишь попросил позвать на свадьбу, заговорщицки подмигнув и невзначай оставив лёгкий поцелуй на чужой скуле. Иногда Уён сомневался в своём звании лучшего друга, видя то, с каким удовольствием на лице Сан стабильно, как по давным-давно установленному и утверждённому расписанию приносит в их общежитие незамысловатые сухоцветы, от которых их комната уже ломилась. Первое время, разумеется, смущало то, как легко Ёсан преподносил цветы, грубо говоря, стороннему, но ко всему возможно привыкнуть; тем более, чужой жених, кажется, совсем не возражал — даже отправлял через него конфеты и прочие сладости. Благодаря такой удачной дружбе Сана жили они, конечно, в шоколаде. В буквальном смысле. Открывая одну из плиток белого, старший прикусил язык и тихо, зло продолжил: — А этот твой «принц» — мудак. Как только ты так умудрился? — Влюбиться в него? Сам не знаю, — рассмеялся Уён. — Самое главное — и, разумеется, прекрасное, — в том, что нас больше ничего не связывает. Он выглянул в окно и блаженно втянул носом весенний воздух, пропитанный влагой недавно окончившегося дождя. — Тем более, что теперь я живу совсем другой жизнью. Не знаю, что должно произойти, чтобы я позволил кому-либо так поступить со мной сейчас, — Уён бодро поднялся со стула и хрустнул плечами, улыбаясь: — Прогуляемся?

***

Прошло не так много времени, прежде чем Уён, удовлетворённый обновлённой жизнью, обвыкся на новом месте и продолжил потихоньку, размеренно и неторопливо находить друзей. Сан оставался на своей главенствующей позиции лучшего из лучших, регулярно вытаскивая его развеяться и отвлечься от учёбы, что начала казаться неожиданно интересной и увлекательной — Уён проводил за ней столько времени, сколько ему было комфортно, и ощущение того, что этого сколько было комфортно оказывалось достаточно, грело изнутри, когда он легко соглашался на очередную гулянку до утра, прежде чем пойти на пары вновь. Недосып понемногу становился обычным делом, к которому было не так уж и сложно привыкнуть, и Уён знал: это того стоило. Все прожитые эмоции, всё то ощущение настоящей, яркой жизни, были в новинку, и эта новинка являла собой неизмеримую ценность на фоне скуки и рутины, давно переставшими быть спутниками его дней. Ёсан оказался не совсем в его вкусе даже для удивительно дурацкой и простой, казалось бы, штуки такой, как дружба, но Сан с таким благоговением и нежностью относился к старшему из них, что приходилось мириться. Первое время. А всё последующее же — понимать причину подобного удовлетворения положением дел. Кто был в его вкусе по всем пунктам, так это Хонджун. С ним общение началось без этапа неловкости и непонимания, о чём завести разговор. Он, упорно удерживая лидерскую и важнейшую позицию — двигать нужные и длинные речи, если на то была необходимость, видимо, привык вывозить на себе, и с лёгкостью находил новые и новые темы, достаточно осведомлённый во всех областях, в каких разбирался сам Уён. Легко — это что-то из прошлой его жизни, но начать с чистого листа не значит забыть прошлое. Потому то, что Хонджун заставлял иногда почувствовать себя тем невзрачным, зелёным мальчишкой, хранило собственную, личную ценность, совсем не мешавшую общению и постройке новой жизни. Ах, новая жизнь. Насколько прекрасно это звучало, настолько же прекрасно ощущалось, стоило совершить новый прорыв в учёбе или, быть может, по мелочи — выиграть бутылочку шампанского в танцевальном конкурсе в баре. С Ёсаном или Саном, конечно, Уён бы не сравнился ни за что. Ну, конечно, сложно сравниться с теми, кто буквально встретил своего соулмейта на собрании танцевальной сборной университета. Впрочем, от Ёсана подобного ожидать и стоило, лишь взглянув на его телосложение: никто не отменял попросту крепкой от природы фигуры, но отлично подкаченные ноги и стройная талия говорили сами за себя, особенно когда тот с ухмылкой, хвастаясь, выгибался в какой-то нечеловеческой позе и перевешивался через обеденный стол, чтобы ненароком украсть у Сана кусочек мяса. Так или иначе, почему-то во всех конкурсах всегда участвовал именно Уён. И, какая ирония, никто иной. Хонджун, рассмеявшись, периодически не забывал напомнить о том, что танцор из него, как из их преподавателя математики (нудного, к слову, до невозможности) оратор, а Ёсан и Сан уступали почётное, насколько оно могло бы таковым стать, место, всё приговаривая, что ему нужно развиваться в том, в чём есть потенциал. Уён, разумеется, никакого потенциала в себе не видел, попросту из раза в раз отдаваясь чему-то уже приевшемуся и устаканенному достаточно, чтобы поверить, что он и вправду неплох достаточно, чтобы с хитрой улыбкой рвануть напролом сквозь толпу. И, видно, он и вправду танцевал неплохо, раз даже придирчивый Ёсан, причмокивая, позднее распивал выигранное шампанское и непонятно зачем разбирал его перформансы по всем профессиональным критериям, о которых Уён слышал впервые в жизни, пусть и такие анализы давным-давно вошли в норму. Иногда он полагал, что Ёсан их просто-напросто выдумывал, лишь бы развлечься, но не спорил — кто же, в конце-то концов, спорит со студентом хореографического. В чём Уён был уверен наверняка, так это в том, что он, без сомнений, неплохо пел — не зря родители всё детство протаскали по всевозможным секциям и школам. Пусть и будущая его профессия от слова совсем не относилась к музыке, привитое когда-то увлечение не оставляло ни на секунду, и он искренне любил тихие вечера в общежитии с Саном, когда тот прикрывал глаза и умиротворённо покачивался под негромкое, ладное пение в такт с простенькими аккордами на гитаре. Словом, новая жизнь его была прекрасна и полна событий. Он не смел жаловаться.

***

— Какие у вас планы на завтра? — Воодушевлённо спросил Ёсан, потягивая газировку из жестяной банки и постукивая по ней пальцами. Сан хитро прищурился. — А что, у тебя были какие-то планы на нас? — Обижаешь, — Ёсан наигранно надул губы. — Скажи мне только, какие планы? — М-м, дай-ка подумать, — протянул Уён, поднимая глаза к потолку, — например, сделать домашнее задание, а ещё… — Подготовить к паре то, что нам сказали подготовить дома, сделать домашку, да, мы всё это уже слышали, умник, — закончил за него Сан, хлопнув по макушке распахнутой ладонью. Уён не любил, когда тот делал это, потому что больно и жёстко, а ещё мозги будто вибрируют ещё несколько секунд — рука у Сана была тяжёлая, — но уже не мог ничего поделать, попросту ухватываясь за голову и жмурясь. — Брось, ты ведь не можешь всё время учиться, Уён-и. — Ты меня недооцениваешь. — О, ещё как недооцениваю, — подтвердил Чхве. — Чего ты ломаешься? Неужто нельзя разок отдохнуть с друзьями? — Ах ломаюсь? — Вспыхнул Уён. — Знаешь, сколько раз было таких «разок отдохнуть»? — Всё, всё, успокойтесь, — замахал руками Ёсан, — если дела, я не буду настаивать. — Что ты хотел-то? — Сан пихнул Уёна в плечо под яркий, резкий вскрик и переключился, хлопая ресницами. Уён глянул на него исподнизу, морщась и потирая костяшки, как если бы собрался броситься на него снова, но Ёсан опередил, буквально расцветая своей пока что не озвученной идеей. Он отвлёкся от несчастной газировки, покоцанной во всевозможных местах, включая беспощадно оторванный ключ, и сложил руки в замке на стол. — Как насчёт того, чтобы ненадолго заскочить в клуб, скажем, выиграть парочку бутылочек шампанского, скупить весь бар, а заодно и познакомиться с Чонхо? Брови Уёна поползли на лоб, и он расцвёл вслед за старшим. — Ты так долго не хотел устраивать нам встречу, а тут — на тебе? Есть повод? Сан теперь развернулся всем корпусом тоже и вспыхнул — его щёки имели невероятное свойство загораться каждый раз, когда он был действительно в чём-то заинтересован. Все размышления и затолкнутые подальше в черепной коробушке вопросы были оборваны беглым движением Ёсана. Он с готовностью, будто ждал этого целую жизнь, сунул руку в карман и на распростёртой ладони протянул им тонкое золотое кольцо с почти невзрачной блестяшкой на поверхности. В точности в том стиле, который ему нравится. Уён первым делом украдкой бросил взгляд на Сана — тот, распахнув глаза, открыл рот в изумлении, чтобы спустя несколько секунд подорваться с места. — Боже мой, ну наконец-то! Он бросился — буквально — Ёсану на шею, прижимаясь щекой к его. Какие-то мимо проходящие студенты с сомнением покосились на донельзя счастливых, и Уён, весело прикусив язык, махнул им рукой, чтобы не задерживались взглядами. Значится, повод был. — Когда нам рассчитывать на прогулы? — Отстранившись, но не выпуская соулмейта из рук, бодро спросил Сан. — Это весьма сложный вопрос, — Ёсан почесал затылок и отвёл взгляд. — Мы всё ещё студенты, как-никак. Кто безработный, а кто — не очень, но студенты, всё же. Боюсь, на массовое празднование рассчитывать не стоит, да и… — К чёрту это, Ёсан-и, — выставив перед собой руку, Сан состроил максимально серьёзное выражение лица, самое убедительное из тех, какое только мог. Уён даже как-то забыл о их не успевшей начаться перепалке, зная, насколько именно эта секунда для Сана ценна и необходима. — Ты за кого нас держишь? За тех, что ли, кто ходит на свадьбы ради еды и алкоголя? Или всё же, — он с силой ткнул Ёсана в плечо, и тот театрально отшатнулся, вздохнув, — за тех, кто искренне рад тому, что друг связывает себя узами брака с кем-то, в кого безумно влюблён? Они вместе рассмеялись, морща носы, пока Уён всё так же неотрывно смотрел на Сана, выискивая в его спектре эмоций хоть что-нибудь способное указать на то, что он чувствует себя отнюдь не так прекрасно, как показывает.

***

— Каково это? — Просто спросил он у Сана, пока тот воодушевлённо подводил глаза каким-то серебристым карандашом у пыльного зеркала — бедолагу уже несколько месяцев все предпочитали игнорировать. Сан обернулся, приподняв брови в недоумении. Карандаш, до этого ловко проходившийся по слизистой, отстранился и завис в воздухе. Как если бы тоже задумался настолько же крепко, как сделал это Сан, наверняка не понявший вопроса — читаемый до невозможности. Уён чувствовал любую его волну лучше, чем кто либо. Потому и видел, что что-то идёт не совсем так, как должно. — О чём ты? — Спустя несколько секунд всё-таки выдохнул Сан, и его улыбка, казалось, надломилась. Уён покачал головой. — Твой соулмейт выходит замуж. Каково это? — Мы сразу условились, что ничего не будет, верно? — Вздохнул Сан и подмял губы. — Я не опечален. Это правда отлично, что Ёсан нашёл того, кто делает его счастливым — ни грамма фальши, честное слово. — Нет, я не об этом, — снова мотнул Уён волосами, глядя неотрывно и глубоко настолько, насколько ему бы позволили в эту конкретную секунду. — Каково это? Повернувшись всем корпусом, Сан окончательно переломился, и показалось, будто можно было бы даже услышать хруст, с которым разошлась каждая из корок на его губах, более не показывавших ничего, кроме бесконечной жалости. К кому или чему — и гадать не надо было. Всё его существо сжалось в одну пушистую крошку, способную уместиться на ладони. Уён окинул его взглядом, надеясь, что не сочится тем объёмом сожаления, какой нещадно бился пульсацией у висков. Сан потянулся пальцами к рёбрам, его плечи опустились и весь он как-то сжался, уменьшился. Его захотелось обнять, да чтобы покрепче и подольше — нечасто Чхве Сан позволял себе предстать чересчур уязвимым. — Это… Немного сложно, — сдался он, задевая грудь подбородком. — Вот здесь как-то почти невыносимо защемило, когда я увидел кольцо на его ладони, — он притронулся через футболку к месту под сердцем, вжимаясь всей ладонью. Там всегда красовались вытатуированные чужими почерками фразы, которые соулмейтам суждено было сказать друг другу в момент начала их истории. — Я правда не расстроен, но это больнее, чем я предполагал. Уён знал. Он прекрасно знал, что закрученный, ровный и аристократический почерк на рёбрах Сана давным-давно выцвел из насыщенно-чёрного в блекло-серый. Теперь «поцелуешь меня?», вбитое в его тело, еле-еле просматривалось, означая то, что это никогда не будет произнесено в его адрес тем, кем должно. — Это похоже на фантомную боль? — Предположил Чон, и ему осторожно кивнули. — Да, знаешь, — Сан размял шею и дёрнул плечами, пытаясь взбодриться, — как будто иголкой царапают. Несильно, так, совсем на поверхности, но ощутимо. Уён покачал головой, привставая, чтобы аккуратно обвить вдруг задрожавшую талию руками и уложить на поддёрнувшееся плечо голову. — Хочешь, никуда не пойдём? — Шутишь? — Усмехнулся Сан. — Мы обязаны познакомиться с Чонхо! Должно быть, он такой душка. Пожав плечами, Уён потёрся щекой о чужое плечо и сполз ею вниз, чтобы взглянуть ближе и откровеннее — глазами в глаза. Но с усилием сглотнул каждое из высоких и наверняка ненужных слов. Стоило попытаться в другой раз — но не сейчас. — Может, подыщешь себе кого-нибудь заодно? — С улыбкой поинтересовался он, оглаживая большими пальцами каждую попавшуюся бы на пути косточку, зарылся кончиком меж них и с хитрецой вдавил. Подскочив, Сан отлетел от него и прыснул. — Может! Он наспех взъерошил волосы, хлопнул себя по щекам, и, не забыв всунуть Уёну какие-то жидкие тени, потому что составь-ка мне компанию в том, чтобы выглядеть как стереотипный гей, подхватил усыпанную стразами барсетку и на всю комнату оповестил: — Сегодня без сомнений будет наш день. Веришь? Уён верил.

***

Что ж, Чонхо и вправду оказался душкой, да той, что под стать Ёсану. Безумно нежный и грациозный, но в то же время достаточно твёрдый и уверенный, он отлично вписывался в мир своего жениха, активного и романтичного. Уён мог поклясться, что никогда не видел настолько гармоничной пары даже среди соулмейтов, и никак не мог налюбоваться каждым из мимолётных касаний и едва различимых пунцовых пятен, бившихся сквозь плотную и пористую пудру. Пьяно посмеиваясь над невероятной историей любви Уёна, Чонхо покрутил в пальцах шот и, опрокинув его в себя, добавил к чему-то прежде сказанному, но уже успевшему провалиться в памяти: — Представляешь, мой соулмейт чем-то похож на твоего. Уён приподнял брови, облизываясь и налегая на руки так, чтобы приблизиться и расслышать во всех подробностях, пусть Чонхо и без того обладал достаточно звонким тембром, чтобы преодолеть любые децибелы. — Он так любил разбрасываться громкими словами, бахвалиться и строить из себя не пойми что, — он заулыбался и прильнул к плечу Ёсана, что с готовностью уложил свою голову прямо в чужие волосы, осыпавшиеся книзу. — Так любил, что однажды на дне рождения нашей общей подруги выдал, что на следующий же день возьмёт меня в мужья, прикинь? Сан, уже порядком развеселённый, удивлённо втянул носом воздух. — Разве же это делается так просто? — В его представлении, видимо, делается, — хмыкнул Чонхо. — Как оказалось, у него вообще много чего делается просто. Он набил татуировку с моим именем на всё предплечье. Такая уродливая была. — Охуеть! — Не сдержался Уён. — К чему ему татуировка с твоим именем, если на рёбрах уже есть? — Ну, я, конечно, уже не стал его расстраивать своим мнением. Не с моим именем, потому что, — Чонхо целомудренно цокнул языком и слабо прищурился. — Забавно, что всё это успело произойти за какие-то полгода. Предвещая все вопросы, да, мы были вместе полгода. — А потом? — А потом он нашёл себе девчонку с похожим именем — уж не знаю, чтобы не перекрывать портак, или просто совпадение — и свалил с ней в Канаду. — Класс, — грубее, чем планировал, сказал Уён и оттолкнулся руками от барной стойки, чтобы окинуть клуб взглядом. — Класс, — подтвердил Сан, поморщившись. — Везёт же вам на придурков. Ёсан прикрыл глаза и довольно заулыбался, но Сан поспешил оборвать его не знающее границ разумного довольство собой, хлопнув поперёк груди. — Это не было комплиментом в твою сторону, Кан Ёсан. — А где же излюбленное «Ёсан-и»? — Он скуксился и приподнялся, чтобы беззлобно хлопнуть соулмейта по плечу в отместку. Сан показал ему язык, и под заливистый смех Чонхо бросился прочь от Ёсана, так и норовившего стукнуть его ещё раз, пока Уён зацепился взглядом за какую-то макушку в толпе. И встал, показалось ему, посреди целого абстрактного, но вполне реального течения времени. Волосы лежали очень знакомо. Но он тут же отвлёкся, крепко жмурясь — не могут же у всех людей быть разные причёски? Молодой человек, окружённый людьми, помешивающий круговыми движениями коктейль в гранёном стакане, медленно повернулся и тоже застыл, распахнув глаза, как только увидел Уёна. Не могут же, правда? Причёски, наверное, разными у всех людей быть, и правда, не могут, однако, внешность, ну, как водится, хотя бы лицо, должна отличаться. Вот незадача: должно-то оно, быть может, и должно, но здесь — все факты налицо; в буквальном смысле. И слитно, и, чёрт его, раздельно. — Уён? — С непониманием позвал его Хонджун, потянувшись к чужому плечу, но не успел коснуться пальцами — тот уже, ведомый неизвестно чем, сделал решительный шаг вперёд. — Пойду, познакомлюсь с кем-нибудь. Принц на белом коне, говорят, должен приносить счастье, но, жалость-то какая, то была бесконечная боль и жжение где-то в груди. И отнюдь не под рёбрами, нет. Точно не под рёбрами. Уён искренне желал, что его вера в это будет не пустой. Всё тот же молодой человек, заприметивший его в толпе, стушевался, и, поджав губы, предпринял попытку побега: быстро тряхнул волосами, нервно заправил прядь за ухо и в спешке развернулся, но Уён обладал исключительной юркостью, вспоминая о ней редко, но, как повелось, метко, потому вскоре настиг его, хватая за предплечье. Они столкнулись взглядами — а заодно и плечами, когда крепкая фигура неловко развернулась в толпе под напором чужой руки — и Уён почувствовал, как легко затрепетало сердце от обиды. — Здравствуй, — как можно более непринуждённо выдавил из себя принц, — не ожидал встретить тебя здесь. — Взаимно, — зло хмыкнул Уён, захлёбываясь противоречием, разгладившимся на и без того ровном и умиротворённом, казалось, лице, — Пак Сонхва. Он почувствовал на себе немного обеспокоенный взгляд Сана, что оказался неподалёку и вытянул шею, чтобы разглядеть получше. Ёсан врезался в него, подхваченный танцующей пьяной толпой, и нахмурился, выискивая то, что приковало его внимание. Прямо как под камерами. Крайне неловко — да вот только Уёну было наплевать от каждого из осколков раздолбленного когда-то там сердца, которое, он думал, успело склеиться и срастись на миллиарды миллиардов раз. Что-то не давало пропустить лишнего вздоха, колюче завывая изнутри лёгких, и он упорно, упрямо игнорировал каждую из таких булавок, оказалось, воткнутых вдоль любой из альвеол. Ему отчаяннейше хотелось считать, что в клубе просто слишком жарко, слишком душно и недостаточно сыро, чтобы не давиться любым из подъёмов глубин грудной клетки, и никакого отношения к до безумия титаническому объёму поднявшейся желчью обиды Сонхва не имеет. — Не хочешь объясниться? — Сжал он зубы, еле-еле испуская грузный выдох, наконец, и посмотрел снизу вверх, пусть и хотелось, чтобы совсем наоборот. — Спустя столько времени? — Ответил ему Сонхва, задирая подбородок. Какая же гордая сука, подумал Уён. — Не думаю. — Согласен, это не то, в чём ты силён, — Уён ослабил хватку и приподнял голову тоже, чтобы хотя бы как-то быть на равных с ними. Сонхва всегда был выше. И крепче. Вот только это не было сражением телосложений — это обратилось в незавершённую схватку гордости, в которой, Уён знал заведомо, победы ему нет. — И всё же? Потому что Пак Сонхва никогда не уступал, если от него требовали — а если и не требовали, принуждал, чтобы взмолились. Уён не хотел потакать, честное слово, просто ужас, как не хотел. — Нет, Чон Уён, я не хочу объясниться сейчас. Тогда, — он с дрожью выдохнул следом, будто задержал дыхание на несколько мгновений, и непринуждённо отпил из стакана, — ты не захотел выслушать меня. За эти годы я не превратился в попугая. Уён задохнулся не в удавке назойливыми иглами, но в возмущении, и вспыхнул. Под сердцем — всё-таки, чёрт возьми, под ним — нещадно пульсировало и давило, и, если его догадки были верны, Сонхва должен был чувствовать то же самое. Но он держался стойко, и всё было прямо как тогда. По его красивому лицу невозможно было прочитать ни грамма того, о чём он думает. Но, радость какая, по его красивому лицу всё ещё можно было хорошенько съездить. Уён окинул его взглядом в последний раз и прочистил горло, из последних сил надеясь, что это ему, определённо, светит. Вот уж наш день, Чхве Сан, просто самый-самый из наших. Один — немо страдает и шмыгает воображаемой кровью, прыснувшей прямо из аорты, второй — прикидывает, насколько неприятно это — пальцами выуживать булавки с цветастыми наконечниками, если они копошатся там, под рёбрами. Наш, лучше и не придумаешь. — Понятно, — буркнул Уён, едва ли справляясь с собой. — Удачного вечера. Он развернулся на пятках в сторону Сана, уже спешащего к нему, и не успел увидеть, как сильно поломались брови Сонхва в никому, даже, вероятно, ему самому, не известной эмоции. — Принц на белом коне, — коротко объяснил Уён, пальцами дотрагиваясь до талии Сана, стоило им поравняться, и утаскивая обратно к компании. Ёсан будто уменьшился в размерах и неловко семенил за ними прозрачной вуалью собственной тени. Звякнуло стекло столкнувшихся рюмок, и Уён, решивший, что при таких обстоятельствах нужно отрываться по полной — пусть знает, кого потерял — опрокинул в себя ещё несколько чуть ли не залпом под громкий вой со стороны Хонджуна. — Ты что, не знаешь, зачем мы это заказали? — Запричитал он, пальцами растирая вены у запястья. — Тут нужно рюмками играть в шахматы. Шахматы! И пить при победе. А не вливать в себя всё, что попадётся под руку. — Плевать от чистого сердца, — выдохнул Уён. — Я собираюсь напиться так, чтобы забыть, кто я такой. — Зачем? — Улыбнувшись, поинтересовался Чонхо. — Тот парень в толпе. Ты его знаешь? И… бинго. Конечно же. Их дорогой друг не мог влюбиться в невнимательного и глупого парня. Не существовало на свете человека, ценившего интеллект больше, чем Кан Ёсан, чей жених, подперев щёку кулаком, теперь весело наблюдал за всем спектром эмоций на лице стремительно пьянеющего Уёна. Он пару секунд расфокусированно смотрел перед собой, прежде чем тряхнуть головой и вернуться в реальный мир. — Всё-то тебе расскажи. — А то. — Покурим? — Внезапно встрял Ёсан, дёргая Уёна за локоть, наверняка тоже почувствовав некоторые изменения, вроде тех, что раздавались слабым звоном тонкого металла под чужой кожей. — Покурим, — согласился Уён, не без помощи поднимаясь на ноги, и коротко кивнул невесть зачем. Когда его дёргано и неосторожно вытащили на свежий воздух, и он смог вздохнуть полной грудью запах весеннего дождя, наконец чувствуя, что дерёт не так уж и сильно, как казалось, ярость внезапно подкатила к горлу заместо пресловутой желчи. Руки затряслись и непроизвольно сжались на бёдрах. — Неужто?.. — Начал было Ёсан, глядя на него периферически, практически неощутимо. — Он самый, — оборвал все расспросы Уён, старательно пытаясь выудить желанный запас никотина из услужливо подставленной пачки. Пальцы совсем не слушались, дрожа от злости, опьянения и холода одновременно, и Ёсан, вздохнув, накинул своё пальто на чужие плечи и самозабвенно сунул меж губ Уёна тонкую сигарету, подставил зажигалку, чиркая ею, и расправил плечи. — Ты бесценен, — радостно выдохнул Уён и чуть поморщился, когда на корне языка чуть больно принялось припекать. — Знаю, — хихикнул Ёсан, прикуривая тоже и пытаясь проморгаться от под завязку набившегося у ресниц ощущения спёртого воздуха. — Хочешь уйти? — Не хочу, — Уён покачал головой, однако, задумался. Хотел ли он уйти? Хотел, наверное, раз докатился аж до высокопарных сравнений с какими-то там иголками и больше не мог дышать достаточно, чтобы не давиться двуокисью. Вот только что-то его стальным канатом с навершием булавы припечатало ко входу, более того — отчаянно и громко звало обратно. И, как бы он ни желал этого, задыхаясь, на самых глубинах знал, что не получится. Побег — прерогатива, абсолютно точно, не его. — Но хочу надрать ему задницу, — и это казалось наилучшим из возможного. — Боюсь, в этом месте такие махинации запрещены законом. — Ах, какая жалость. Ёсан сложил губы в трубочку и качнул головой в задумчивости. — Рядом с тобой прямо сейчас стоит будущий гений танца, — самодовольно произнёс он, — который всегда к твоим услугам. Сыграем с ним? — Не нужны мне твои услуги. — Но почему? — Сигарета в пальцах осыпалась под каплей, сорвавшейся с крыши, и Кан раскололся в ругательствах, в сердцах швыряя её наземь. Уён рассмеялся, запрокинув голову, но, будто в отместку, следующая капля сорвалась прямо в его нос, и он, поддерживая агрессивное недовольство Ёсана, зашёлся в кашле. — Потому что не в моём стиле отправлять на разборки того, кто гарантированно справится с этим лучше, чем я, — выпалил он, прежде чем снова хлебнуть показавшегося внезапно гадким и густым воздуха и со злостью сплюнуть себе под ноги. — Ты мне льстишь, — улыбнулся Кан. Он поднял голову вверх, и Уён последовал за ним, обречённо выстанывая что-то нечленораздельное. На ночном небе сгущались тучи. — М-да, сегодня мы нормально не покурим. — Пойдём отсюда, — махнул Уён рукой и направился ко входу в тёплое, сухое и душное помещение. Ёсан быстро нагнал его. Их снова объяло нескончаемой духотой вперемешку с наверняка испарившимся бы спиртом, и Уён практически блаженно потянул носом, наваливаясь на Сана. Он на всякий случай вновь лениво окинул взглядом всё, что его окружало, и, казалось, не переменилось ровным счётом ничего. Ёсан всё так же миловался с Чонхо без утайки и малейшего перерыва, Хонджун не уставал пить, в чём Уён его, конечно же, с удовольствием поддержал, Сан вдруг принялся тереть заслезившиеся отчего-то глаза, и все, как один, бросились его успокаивать, да и в целом, стоило полагать, вечер, несмотря на где-то ошивавшегося до сих пор Сонхва — Уён чувствовал его присутствие, пусть и не мог толком объяснить, каким образом, — понемногу выравнивался, сводясь к уже привычным. Лёгкие не кололо, под рёбрами ныло слабо-слабо и практически неощутимо, Ёсан с Чонхо миловались, Хонджун пил, Сан, отходя, изредка шмыгал носом, а Уён поддерживал Хонджуна. Всё неотвратимо пришло к тому, чем начиналось — их собственный не требующий подтверждения стандарт. Вот только ныть-то — ныло, и Уён чертовски раздражался. Ёсан отвлёкся ненадолго, отпихивая Чонхо за плечи. — Ещё стопочку? — Ещё тридцать. Тридцать — это, разумеется, он переборщил, да переборщил ещё как; на седьмой, распитой на брудершафт, Чонхо ткнул Ёсана под локоть, и под многозначительный взгляд Хонджуна они благополучно испарились, а на десятый — вдруг сдал позиции и сам Хонджун. Уён тоскливо смотрел на провалившегося в сон прямо так, на стойке, старшего, крепко обвиваясь рукой поперёк сановых лопаток, и кусал губы, чувствуя, как что-то отклонялось похлеще любых башен. Всё вдруг без предупреждения и лишней огласки отцентровалось одной-единственной точкой, той, где Сан усиленно раскачивался, куксясь, и слабо подвывал что-то себе под нос, когда пытался отобрать у Уёна стопку, что тот, предусмотрительно вырвав из чужих рук, хитро опрокинул в себя. Он не хотел думать, однако, это именно то, что он делал: пусть всё плыло, плясало, как эти самые люди на танцполе, да и Ёсан — единственный, кто смог бы подшутить, ежели захочет, благополучно смылся, Уён не хотел сдавать позиции, пообещав кому-то или чему-то эфемерному, что обязательно вольёт в себя столько, чтобы проснуться через пару суток без грамма головной боли или малейших намёков на тошноту. У него была цель, и этой цели он с крайней степенью усердия достигал, ненамеренно обливаясь очередной пропахшей спиртом бурдой под возглас Сана, теперь скатившегося ниже, так, что вдруг оказался вполне неплохой подставкой для локтя. Уён глянул на проступившие из-под одежды острые крылья лопаток и рассмеялся, наморщив нос. Сан поднял голову, расфокусированно рассматривая его снизу доверху. Уён облизнулся, отчего-то ужасно притягиваясь к нему, и вжался локтем сильнее. Без цели придавить, конечно же — ему попросту нравилось, как Сан икал от любого случайного телодвижения. Вдруг со стороны пространства, предположительно занятого его губами, гулким эхом шикнуло что-то неразборчивое. Уён рассмеялся снова, легко припадая к предпоследнему из обещанных непонятно кому. Себе, разве что. — Что-что? — Весело спросил он, чувствуя, что отвратительно пьяно расшатывается, и вдруг понял, зачем Сан принял именно такое положение. Наверное, оно было невероятно устойчивым и удобным, практически то, в котором можно было бы благополучно уснуть вслед за позабытым всеми Хонджуном. — Ничего не понимаю. — Бру… — Сан выразительно икнул в, должно быть, тысячный раз и сжался ещё сильнее. — Брудершафт. — Что — брудершафт? Ёсан с Чонхо ушли около получаса назад. Опоздал с кон… — он споткнулся на слове и пожевал губу, будто она его обязательно выручила бы. — контатс… блять. Кон-ста-та-ци-ей, — и твёрдо кивнул самому себе. — Вот. С ней. Сан снова промычал что-то и вцепился пальцами в волосы. — Нет. — Да что тебе надо? Домой? Поехали домой. Ты… — Выпей со мной на брудершафт, — ровнее и трезвее вздохнул Сан, ослабляя хватку на макушке. — Давай выпьем. Уён замер, споткнувшись теперь не на одном слове — на целом предложении, абсентовым огнём схватившемся за горло. И, может, совсем-совсем немного, но мог понять, зачем Сан просил об этом. Пораздумав, Уён всё-таки возвратился к первоначальному ответу, изначально показавшемуся ему каким-то неправильным, что ли, идиотским и странным, но вот они где — прямо у барной стойки, оставшиеся исключительно вдвоём, безвозвратно лишившиеся удовольствия что-нибудь подобное шепнуть в более близкой интимной обстановке кому-нибудь иному. Даже понятно, собственно, кому же. Однако, кто-нибудь под номером один, испивший крови из надорванной артерии, прямо в эту секунду наверняка находился в совсем, совсем другой обстановке, менее громкой и неоновой, зато более уединённой, и, безусловно, чудесно проводил время; а кто-нибудь под номером два, показалось Уёну, только что мелькнул своей белобрысой макушкой у туалетов, видимо, собираясь пойти выскабливать запёкшуюся ржавчину из-под ногтей. Таким образом, только они друг другу и оставались. Несчастные. — А давай, — помедлив, Уён прикинул, сколько у них времени есть, прежде чем Хонджун, наверняка потом вспыхнувший бы идеей подколоть, проснётся, и остановился на раскладе, в котором Сана хотелось где-то сверху, а про старшего планировалось беззаветно забыть. Как он, собственно, и поступил. В поры на крыльях мягко забилась влажная темнота улицы, когда Сан, обслюнявив, казалось, весь уёнов подбородок на несколько сотен слоёв, вдруг решил, что срочно хочет выйти наружу. Хонджун так и остался умиротворённо сопеть где-то внутри, даже не подозревая, что часть его ничего не подозревающего сна сторожит исключительно бармен в свободную минутку, коей ему наверняка недоставало и самому. Уён, стоически игнорируя дрожащую на периферии ответственность, взглянул на Сана, неспособный рассмотреть лицо хоть на сколько-нибудь чётче, чем оно было, но скоро рассудил по лёгшему на сплошь покрытые потом щёки жаркому дыханию: Сан, несомненно, хитро улыбался. Если прикрыть глаза и ухмыльнуться в ответ, можно даже представить, как миленько изгибаются уголки его губ в краешки латинской «c», а ресницы перекрывают весь обзор, окончательно выбивая из него напускной образ огромного и сильного — ведь в такие моменты Сан становился исключительной душкой, теперь нежно вившейся языком вкруг чужой выпяченной губы, устроившейся под его собственной, бескрайней, казалось, мягкой и ничуть не колючей. Резво подскочив на носках, чтобы выровняться взъерошенными макушками, Уён с силой вцепился в почему-то отросшие волосы, ссыпавшиеся вдоль шеи, прочесал пятернёй кудри, поймал мелкий выдох и потянул носом в ответ. Внутри ужасно, отчаянно знобило, холодком прокатываясь снизу вверх — прямо к остаткам мозгов, не справлявшихся с тем, чтобы позволить ему стоять без поддержки широкой и по-аристократически осторожной ладони под правой лопаткой. Уён проглотил этот мороз вместе с другими иголками, которые при контакте с теплом, сволочи, не таяли — но всё-таки очень-очень хотели, кажется, раствориться хоть так, в соляной. Он моментально решил, недолго думая, что может позволить им эту крохотную оплошность. Пусть хоть так. Сан тяжело выдохнул с далёким-далёким отзвуком хрипотцы, когда Уён протолкнулся ещё глубже и мокрее, ненароком вытирая сорвавшуюся каплю слюны, которой, кажется, между ними застряло порядка пяти-десяти литров, не иначе, и вдавился целым предплечьем наискосок туловища в своих руках — от локтя на талии до кончиков пальцев, дрожью достававших до плеча. В этом мычании едва различимо скользнуло нечто, что Уён уже слышал давным-давно, и его голова не нашла ничего лучше воспоминания, где он, уставший и злой, как бешеная собака, возвратился с подработки в дом, переполненный ленивыми и томными звуками. Ходить далеко не нужно было, чтобы понять, что же вдруг послужило достаточной причиной стонать так надрывно и отчаянно, однако, Сану всё-таки прилетело тогда. И теперь Уён был удивлён тем, куда он по итогу прикатился. Плотно придавленный к какой-то машине без единого миллиграмма кислорода в промежутке между его успевшей пострадать от неугомонных, как оказалось, рук задницей и рельефом неподалёку от загнутого в незаведённом состоянии зеркала, он с нетерпением приложился костяшками к чересчур острому подбородку, увёл чужую голову вверх, едва ли не захрустел несчастными позвонками, и вгрызся у кадыка. Сан утомлённо, беспокойно отпустил короткий скулёж, кажется, зажмурившись, пока Уён долго, без спешки посасывал неожиданно бледную для него, Чхве Сана, кожу, показывающую каждую из венок во всех подробностях. Его повело в сторону, стоило так и оставшейся лежать без дела на лопатках руке дёрнуть на себя, вперёд. Машина позади вдруг коротко и пронзительно пискнула, и Сан — Уён недоверчиво глянул на него: гривастого, остроконечного каждым отрезком белизны ненакрашенной шеи, какого-то больно уж стройного и узкого — распахнул дверь, практически вталкивая внутрь. Несколько секунд, в которые тот обходил автомобиль совершенно не резвым, напротив, размеренным и задумчивым темпом, Уён, запрокинув голову, дышал через нос, еле промаргиваясь и трясущимися руками ощупывая скачущие всюду мурашки от никуда не исчезнувшего озноба. Такое бывает только в фильмах, твердил себе Уён, силясь перевести дух, такого не происходит в реальной жизни, а ежели и происходит — никогда не влечёт за собой ничего хорошего. Такой сладкой и необходимой прохладой не ощущаются булавочные обиды, оставшиеся у альвеол. Так пылко и чувственно не целуют, смотавшись на Юг и бросив на Севере однажды. Такие слова не стараются нашептать, как бы ни отворачивался, по итогу неизменно стараясь расслышать — всё равно каждый из звуков, непохожих на дождевые капли, вмешивался в плотное, густое тесто, обязательно позже подгоревшее и загорчившее бы. Так себя определённые личности вести не умеют — следовательно, скоро сделал вывод Уён, последние остатки здравомыслия бросая на то, чтобы ранее сфокусированный на нём одном мир перетащить в сторону показавшегося в мутном и перетянутом тонировкой стекле светло-кораллового лица, в этого идиота наверняка вселился сам дьявол; и теперь этого чёрта нужно выбить оттуда любой ценой. — Какая у тебя крутая тачка, чувак, — беззлобно рассмеялся Уён, наконец, окончательно рассматривая устроившегося на водительском персонажа, который не давал ему покоя весь этот вечер, — долго копил? Фигура, было потянувшаяся к блокировке, застыла, не смея поворачиваться, и, кажется, икнула от напряжения. Уён откинулся на спинку, дрожа плечами то ли от сдерживаемого хохота, то ли от понемногу становившегося нестерпимым холода, поднявшегося с самых глубин. — Я и не знал, что ты работаешь. Очень круто. Правда, — наморщив нос, добавил Уён, прежде чем вцепиться в волосы со всей дури и развернуть к себе. Метнувшись вбок, зрачки всё же сдались под напором брошенных усилий, вперяясь в округлённые губы со смазанной терракотовой помадой, теперь оставшейся исключительно на краях. Он горько ухмыльнулся краем губ. — Но я почему-то думал, что принцам положено кататься на белых конях, но никак не на серебристых лексусах. И, не отодвигаясь, резко подался вперёд два раза к ряду: первый — чтобы, не справившись с внезапным порывом, ухватить остаток сладкой смеси их стынущего поцелуя с самого центра верхней, второй — чтобы упрямо и твёрдо, жёстко, жестоко даже — боднуться лбом о лоб. Сонхва отшатнулся, прижимаясь спиной к дверце, и Уён уже успел подумать, что тот тотчас сбежит. Но он лишь дёрнулся и съехал пониже, распахивая глаза. — Ты ёбнулся? — Возмущённо выдохнул Сонхва, растирая покрасневший наравне со всем им остальным лоб. Поблагодарил бы хоть, неожиданно прикинул Уён, давая подзатыльник самому себе, а ещё — своему глупому мозгу, подкинувшему такую ахинею посреди встречи, способной, вероятно, вершить судьбы целых вселенных, теперь твои щёки не выглядят так, будто под кожу, сотканную тем же образом, каким ткут льняные простыни, засунули переспелые ранетки — ты абсолютно однотонен. Сомнительный, разумеется, повод для благодарности был, но Уён оставался смертельно обиженным и гордым, намереваясь хоть раз в жизни выиграть в схватке самолюбия с услужливо подкинутым ему соулмейтом. Настолько же напускно-важным и высокомерным, стоило заметить; вот только если Уён умел разграничивать и видеть, где иголки выпускать можно, а где — не стоит, то Сонхва их и не прятал никогда даже, казалось. Так и шастал повсюду, как долбанный дикобраз. Вселенная глобально, просто наиглобальнейше прокололась с попыткой в юмор, когда распределила их друг другу. Уён ещё раз насмешливо взглянул на него, не считая нужным отвечать, и ухватился за воротник, облизываясь: — Не больше твоего. Он уже не смог идентифицировать то, что так некстати сделал с ним прямой зрительный контакт, да ещё и настолько близкий. Возможно, само присутствие соулмейта по каким-нибудь дурацким законам могло пьянить и не позволять взять себя в руки — и оттого Уён, как бы ни пытался, не мог отойти от мнения, что губы Сонхва были созданы для того, чтобы их целовать. Но он был настроен серьёзно… по крайней мере, насколько ему позволял собственный же организм, вдруг рассыпавшийся не бабочками — мотыльками, — зашаставшими мелкими лапками по желудку. Успокоило то, что Сонхва, кажется, не был настолько непробиваем, чтобы не ощутить того же самого. Воротник, зажатый уёновыми пальцами, скрипнул в этой хватке от того, как сильно передёрнуло владельца. — Ты ёбнулся, — теперь уже без вопроса оскалился Сонхва. — Сильнее кого-либо — ёбнулся. — Именно поэтому ты пытался своим ртом высосать всю душу из меня, а ещё залил слюнями шею. Именно поэтому, да? Потому что я ёбнулся. Сонхва замялся, и Уён вдруг поймал себя на том, что сейчас, находясь в непосредственной близости как физической, так и мысленной — он на половину стопы находился на краю огромной стены, размашисто расписанной яркими красками «не целовать Пак Сонхва», тогда как в пропасти под ним маячило обратное «целовать», — ему не было холодно. Не бежало знобящей дроби по костям и не натирали аляпистые шарики булавок, видимо, всё-таки растворившись в солянке. Это было весьма… странно. Ну. Не тревожиться, когда тот, кто однажды уже успел разбить сердце, снова намеревается сделать это, объявившись из одного огромного и целого «ничего». — Иди к чёртовой матери, — Уён обернулся всем телом на секунду, на одну-единственную секунду, позднее быстро оставляя на Сонхва исключительно претенциозный взгляд, подёрнутый сжатыми губами, но всё же в этот жалкий кусок времени замер, кажется, разучившись дышать, потому что Пак никоим образом не мог отменить собственной совершенно нереальной красоты даже самыми уродливыми своими поступками. Уён вздохнул, потирая переносицу, и повёл плечами, мысленно успокаиваясь от своей абсолютно не типичной реакции. — В какой момент? — Что? — Сонхва отвёл взгляд, но бровь задрал, дабы показать, что слушает. — В какой момент ты Сана спровадил? — Сана? — Не строй из себя тупого, им не являясь, — скорчился Уён, подмахивая ладонью, однако, быстро роняя её вниз и вытирая липкий пот о бедро. — Со мной был друг. Он предложил выпить. А потом — бац, белый шум, какая-то магия, видимо, и рядом уже ты. Чуть ли не в штаны мне лезешь, идиот. Сонхва взглянул на него, как на умалишённого — Уён видел краем глаза, но напрямую смотреть всё же боялся, хватит с него на сегодня потрясений. Стоило разобраться, что там с Саном, забрать Хонджуна, и свалить в закат. Пусть этот Сонхва сидит в гордом и эгоцентричном одиночестве и думает над поведением. Уён чуть не заурчал от одной только мысли об этом, и решил, что, как-никак, имеет право напоследок отхватить что-нибудь, раз уж начали и раз уж хочется. Сонхва, часть остывшего от коралловых пятен лица которого неизбежно и без конца заливалась неоном близвисящей вывески, казался в этих до ядерного невыносимых для глаз оттенках не тем, в кого вселился дьявол — он сам был этим дьяволом. Вот почему Уён так и не смог вытолкнуть эту чертовщину, когда с силой боднулся — нужно было ещё крепче, так, чтобы черепная коробка зазвенела. Поди, от сотрясения и на место бы встало. Ненавязчиво коснувшись острого колена, уже успевшего расслабиться и не дёргаться так быстро и мелко, как сразу после неожиданного удара, Уён опёрся на него, игнорируя, как Сонхва зажмурился, выстанывая слабое и переполненное воздухом «больно». Именно это колено было его слабым местом, тем, что он строго-настрого запрещал — Уён, разумеется, знал об этом — затрагивать кому бы то ни было, однако, теперь он только прерывисто выдыхал сквозь зубы, пока Уён, отсмаковывая слабый треск сустава под вперившейся ладонью, тянулся к приоткрытым губам. — Сана твоего там и в помине не было, — ломая брови, но теперь глаз не закрывая, протянул Сонхва, выученным движением подаваясь вперёд. Уён выставил перед собой палец, плашмя вжимая в пухлые губы и наслаждаясь тем, как они сминаются, встретив на пути препятствие. Сонхва отчего-то был донельзя покорным, и Уён, разумеется, был от такого соулмейта в восторге. Нет ничего лучше наблюдения за тем, как обыкновенно зацикленный лишь на себе персонаж оставляет свои мрачные и гадкие делишки, перекочёвывая на светлую сторону. Потому он, ухмыльнувшись, заёрзал на месте и медленно, тягуче выдохнул прямиком между кончиком чужого острого носа и губным желобком: — Может быть, я знаю. И, может быть, в конце-то концов, отхватил то, что ему, настрадавшемуся мыслями и высокопарными сравнениями, полагалось. Сана можно было поискать и попозже.