Хлынула кровь: пролилась вниз по улицам, опала стынущими ошмётками на деревья, под завязку набилась в глаза... скрипучий режущий звук заколотил по вискам, вскрывая асфальт трещинами и пластами сдирая с него куски, поднимая машины, разрывая людей. — Что он говорит? Чоджи! Что он говорит?! Через силу шевеля губами, тот, словно на автомате, прошептал: — Чувствуй боль, думай о боли, принимай боль… — мужчина в небе взмахнул обеими руками, — знай боль…

Вмиг всё обратилось в какую-то гоголевскую немую сцену, да ещё более идиотскую, чем писалось давным-давно, несметное количество столетий назад. Люди застыли, словно стены их сплющивали своей высотой и впитывали любые телодвижения, а там, за начищенными окнами, покоцанный муравейник так и сыпал крошечными бегущими точками во все стороны.

Они плотно соприкасались коленями, пока Хонджун, совсем молодой и зелёный, держал обитый плотной кожей дневник, тонко улыбаясь и дрожа от восторга. — Восемьдесят грамм серы... и три грамма кремния, — Сонхва прикрыл глаза, вплетаясь рукой в крошечный проём под чужим локтем. — Плюс ещё несколько элементов. — Что же это? — Состав среднестатистического взрослого человека, — он пожал плечами, покачиваясь на бёдрах. Задержавшись взглядом на нём, Сонхва усмехнулся. — Дёшево же мы стоим.

– Приезжай ещё, – выдохнул он щиплющей язык дымкой прямо между губ Сана, прикрыв веки и трепеща ресницами. – На следующую смену, хорошо? Приезжай. Они оба знали, что это было невозможно – почему вот только, не смогли бы сказать.

Но какое ему, Сонхва, должно быть до этого дело? Он мазнул пальцем, отлистывая книзу, прежде чем пробежаться глазами по последнему сообщению и усмехнуться. А Хонджуну какое до него дело? Разве ему не наплевать?