Когда настанет утро

Князь не стремился занять место души компании: эту роль в любом сюжете отлично отыгрывал его лучший друг, на фоне которого сам парень был едва ли не умиротворением во плоти. Может, кто-то вообще посчитал бы его тихоней, что увязался за старшим братом. И тут бы умник здорово просчитался. Во-первых, Князь тоже умеет барагозить. Во-вторых, он старше. В-третьих, он ненавидит одиночество, а Горшок... — Я те говорю, тут было нашествие мертвяков! — А мне кажется, пожар. Пепла вон сколько. Пепла предостаточно — ногами месить можно. Горшку больше нравится идея с восставшими из-под земли мертвецами, на месте захоронения которых незадачливый волшебник пролил какой-нибудь эликсир. Но самое главное, что его совершенно не тяготит здешняя атмосфера. И удручающий вид прежде оживлённого и яркого города. Князю не хочется говорить вслух о чувстве, что становится сильнее и едва не накрывает с головой, когда он отстаёт на несколько саженей от своего спутника. — Братух, мы тут проходили пять минут назад! — Горшок остановился у сгнившего крыльца. — Трактир. Не спорю, замечательное заведение. Наяву. Какой с него толк в этом армагеддоне? — Ты хоть знаешь, что такое армагеддон? — Князь, догнав Горшка, испытал облегчение, словно бы сердце покинуло горе. Горе и чужое, и своё одновременно. — И не шагай так быстро, за тобой тупо не угнаться. — Не, не знаю, — отмахнулся скороход, сверкая беззубой улыбкой. — А ты совсем хлипкий стал, ну прям одуванчик! Не получив никакой реакции от Князя, Горшок решил поправить положение. — Давай, что ли, зайдём туда? — он коснулся носком ботинка ступеньки, которая моментально приказала долго жить. — Пива, ясен пень, не нальют, но перерыв нам правда не помешает. Внутри трактира, пережившего как минимум два урагана и три самых лютых армагеддона, Горшок всё-таки отыскал стул на четырёх ножках. К Князю возвращались жизненные силы, и он хотел было отказаться, да только его не спрашивали. Пришлось сесть и смотреть, как друг, вдохновлённый успехом, продолжает поиски чего-то полезного. Крайне полезным оказался бы трактирщик. Увы, ни трактирщиком, ни пивом, ни подробной картой города, — с чего Горшок взял, что она здесь должна быть? — не пахло. Город, созданный Долиной, отличался от того, каким менестрели его помнили. Когда, сразу после перемещения, Горшок предложил разделиться, чтобы быстрее найти убежище призрака, Князь согласился с большой неохотой. И, как показало время, был прав. Тяжесть, которая на него свалилась камнем, — или могильной плитой, — становилась с каждой минутой всё ощутимее, ноги отказывались идти, а сердце разрывалось от тоски. Как будто не осталось ни света, ни надежды, ни смысла. И хочется плакать, как ребёнку. А может, так плачут родители по покинувшим их навсегда детям? Князь не знал, почему ему здесь так плохо, почему Горшок должен быть поблизости, чтобы он буквально не умирал, но одно знал точно: город никогда наяву не сгорал дотла, его не оставляли жители. Это не воспоминание, а что-то другое. Путники наматывали круги. В конце улицы можно было наткнуться на лавку, кажущуюся знакомой. Только обернёшься — увидишь её позади. И перед тобой она тоже останется стоять, пустующая и покосившаяся. Волей-неволей задумаешься, пьян ты или сбрендил. К счастью, именно эта особенность города позволила Горшку вовремя врубаться в Князя, выйдя из-за угла. Самочувствие последнего с тех пор улучшалось. И пускай сейчас Горшок хозяйничал в кладовой, Князь почти полностью оклемался. Даже заметил, что наступила ночь. — Ты чего там, нашёл нашу пропажу? — прочистив горло, спросил он. — Эй?.. — Нашёл, но не Барона, — послышалось в ответ. — Пора тут суету... то есть... порядок наводить! Воистину, Долина снов с реальностью не совпадают много в чём. Горшок и уборка — понятия несовместимые. — Не пугай меня. Ничего не случилось дальше такого, что повергло бы в ужас. Менестрель попросту откопал среди хлама огниво, высек фиолетовую искорку, зажёг огарок свечи. И ещё один. И подсвечник. Когда в трактире стало светлее, поиски подсказок возобновились — в Горшке проснулся азарт. Князь выбрал тактику «да ну его к лешему, не буду мешать» и расположился у окна. «Получается, этот трактир — единственное здание, где горит свет... — подумал он. — Мы одни. В огромном тёмном мире, что соткан из снов. Нас что-то ведёт, и нет других вариантов, кроме как этому чему-то довериться». Сколько угодно мог Князь уверять Горшка, что Долина не желает им зла, но сам относился ко всему с опаской. Эх, вот если бы она сказала прямо, что нужно для освобождения Барона, или прислала кого-нибудь живого с разъяснениями! — Чего это у тебя тень двоится, а? Горшок прервал поток его размышлений, тряхнув Князя за плечо. Тот сначала не понял, но стоило взглянуть на стену... — Так, седых волос уже больше, чем один. — Каких волос? — нахмурился Горшок. — У кого, у меня?! Чё ты тут накудесничал, пока меня не было? Иной раз он изрекает мысль настолько верную, что диву даёшься. А временами его придурь способна рассеять любой страх. Князь внимательно присмотрелся ко второй тени. — А может, и у того, кому эта тень принадлежит. Немолодая, с радикулитом... Или от чего там людей скручивает. — Верно... — Горшок хлопнул себя по лбу и затараторил: — Это призрак, старый призрак, которого ну... те ребята ловили! Князь, надо его поймать! Тень аж подпрыгнула. Задор человека с подсвечником в руке и шальным блеском в глазах её настолько испугал, что она приняла иную форму — вместо потрёпанного лысоватого старикашки с торчащими в разные стороны остатками волос превратилась в нечто, напоминающее шарф. И юркнула через окно в сумрак ночи. Не успел Князь заметить, — справедливости ради, — что призрак и тень должны иметь разную природу, как его уже тащили за руку практически в полнейшей темноте. Ну всё, привал окончен. Между тем, тень вела себя так, как если бы возраст владельца сказывался на ней — быстро выдохлась и часто снижала скорость. Менестрели притомились гораздо меньше, хотя плутать в темноте совсем не доставляло удовольствия. — Вот с... сосиска! — Горшок уже несколько раз попытался наступить беглянке на «хвост». — Интересно, куда она так торопится? — Наверное, вон туда! — Князь не удержался от радостного крика, поняв, что они очутились где-то ещё, кроме улиц, на которых всё им уже было знакомо. — Стой, Горшок, да стой! Брось, тень нам больше не нужна! — Почему? — Ты вокруг посмотри. Горшок сделал оборот вокруг своей оси и присвистнул. — Какие заросли, ё-моё... — он шагнул вперёд, оставляя друга стоять на месте. — А это чья халупа? Окна забиты... Не так часто Князь хвалил его за что-то, кроме сочинённой музыки — больше подкалывал, гундел или воспитывал. Защищал по мере необходимости при посторонних, всегда, а если и восхищался, то выражал это взглядом... Но вот сейчас ему хотелось орать во всё горло и плясать вокруг этого невыносимого типа. Да, неизвестно пока, по тому ли следу они пошли, но вот он — дом, о котором говорили сыновья лорда. И парк! Они действительно в заброшенном парке. «Долина прислушивается не только ко мне, — едва не сказал Князь, — но и к тебе тоже». Придержал язык. Горшку приятнее будет считать, что сам справился. — Внутрь как попадём? — буднично полюбопытствовал. — Дверь тоже заколотили вроде. Горшок хмыкнул. — Можно проломить, да нечем. А можно... Ну, короче, как ты там это делал, когда передо мной на травку свалился... Ёпт, я не понимаю, чё делать. А если мы вообще зря сюда пришли, твой этот Барон Билли вообще мстить за отца решил, а я, дурак, ошибся? Парни замолчали. Князь не того ждал от Горшка, вмиг растратившего всю удаль. Старый дом будто выбил его из колеи. — Как считаешь, — снова спросил Горшок, — неплохо призраком-то быть? Ни жизни, ни смерти ты уже не нужен, тебя не тревожат, и это честно, потому что человек... он один. Тон друга Князю не понравился категорически. Может, в каком-то измерении и существует такой вот Горшок, но его Горшок никогда не унывал, не завидовал всякой нежити. И должен жаждать чего-то великого. — Так, ну значит, будем ломать дверь! — деловито провозгласил Князь. — Чем? — Горшок оторопел. — Да хоть мной! С разбегу, само собой. Пусть смотрит как на идиота, только не заводит речей о смерти и бессмертии. Ещё немного дожать, и его расклинит. — Ты не парься, ничего не случится со мной, — сработало однажды. Главное не спасовать. — Или буду первым, кто расшибся во сне... Ух ты. Дверь, покрывшись рябью, стала двустворчатой и выглядела теперь дорого, не к месту. Когда же она приоткрылась, взорам путников предстал отнюдь не призрак. — Малявка какая-то, — констатировал Горшок, приподняв подсвечник и щурясь. — Откуда дети? Девочка была одета в юбку-колокольчик, кожаный корсет, шляпу, украшенную шестерёнками, из-под которой торчали чёрные волосы. Вид у неё, прямо скажем, был лихой. — Ублюдки, сколько раз повторять?! Для вас есть чёрный ход! — рявкнула коротышка, наступая на менестрелей. — Хорошо, что вам ко второму акту. Будет время протрезветь. Бровь Князя поползла вверх. Девочка хрипела — как взрослая женщина с пристрастием к табаку. Двигалась — как оживлённая колдовством кукла, резко и неестественно. Кроме роста ничто не делало её похожей на дитя при ближайшем рассмотрении. — О, господа! — поняв, что обозналась, она сменила подход, но эмоции на изуродованном шрамами лице появлялись с задержкой. — Прошу меня извинить. Думала, статисты опять попутали. Приятно видеть новых зрителей, ах, как приятно! Ваши билеты, — ловким движением кукла извлекла из кармана две продолговатые блестящие бумажки. — Пойдёмте, пойдёмте скорее! Горшок и Князь, пускай театров и не посещали, со стороны видели. Не поместится всё это в обычный одноэтажный дом с чердаком, но умещалось же за дверью! Если в реальности такие финты можно было бы объяснить мороком или пространственной магией, то во сне выход один — входить, раз приглашают, но не расслабляться. Жизненный опыт менестрелей, подаривший им самый мощный шлягер, тому свидетель. Внутри дома-оборотня жизнь била ключом. Если можно с дюжину кукол считать живыми, конечно. Та, которая, пританцовывая от удовольствия, вела их за собой, звалась Эльвирой. — После того, как умер Мастер, я была вынуждена взять многое в свои руки, — покрикивая на себе подобных, не забывала она уделять внимание гостям. — Дисциплина хромает! Ещё и поувольнялись те, кому не нравится новая концепция. Приходится иметь дело с любителями. Анархисты, знаете ли, народ не злой, но такой разболтанный! — Кто-кто? — переспросил Горшок, у которого на входе забрали подсвечник. Теперь он остался без оружия, нервно сжимая пальцы. — Анархисты?.. Кукла кивнула, ничего не объяснила и продолжила жаловаться на коллег. Те, видите ли, не понимают, что нужно прислушиваться к чаяниям публики, и хотят продолжать работать, как встарь, с цирковыми номерами и глупыми шутками. Горшок улетел куда-то далеко на анархистах и пропускал речь Эльвиры мимо ушей. Князь старался не смотреть на шрамы, коими каждая кукла, волокущая реквизит, могла похвастать. Что-то было печальное в них, что-то неправильное гнездилось под крышей театра. — Вот скажите, вы сами что любите больше, оперу или цирк? — кукла обратилась к Князю. — Ни то, ни другое... — ответил он, вовремя спохватившись. — Я имею ввиду, должно существовать всё, но я предпочитаю своё искусство чужому. — О, так вы творческая личность! — Эльвира крутанулась на левой ноге. — Не раскроете ли секрет, что именно делаете? — Сочиняю песни, поём вот с ним... — Князь поморщился, понимая, что разговаривает с каким-то механизмом о слишком важных вещах. — Но мы до театров не доросли. «И не надо нам такого счастья» — про себя не добавил. — Не прибедняйтесь, я уверена, вы чудесный автор! — Эльвира хихикнула. — И по достоинству оцените композиции, которые прозвучат сегодня! — Надеюсь, вы потом скажете ей, юноша, что это — полная шляпа. Кукла и двое гостей театра остановились у той комнаты, откуда послышался чей-то голос. Обладатель голоса не заставил себя ждать. Как хорошо, что Князь не сказал, что цирк радости ему не приносит. — Да-да, — старый клоун прислонился к стене, дабы не упасть. — Все здесь забыли, что такое смех!.. — он кашлянул. — Мы сбились с пути, новых зрителей не будет, кроме тех, кого к нам забрёл случайно, мы... деградируем. Не обессудь, Эля, но даже моей тени нечего есть... Я продолжу стоять на своём!.. Эльвира опять вспылила, что не могло не напрячь Князя, знающего, насколько важна здоровая атмосфера в коллективе. — Захлопнись, иначе ляжешь, — кукла сверкнула глазами. — Найди Пьеро, и нойте в унисон, если невмоготу. Старик попятился, погрозил костлявым кулаком, выражая протест, но ретировался. Тень последовала за ним, помедлив несколько секунд. Она точно узнала и Князя, и Горшка — первому оставалось надеяться, что это не чревато проблемами, а второй… — Сударь, сударь! — как ни в чём не бывало кукла окликнула Горшка, поднимавшегося со второго этажа на третий. — Ваши места в партере! Идёмте за мной. Понимаю, театр завораживает, но будет скверно, если окажетесь не там, где полагается по статусу. Горшок мотнул головой, словно отгоняя наваждение. Он выглядел потерянным, заторможенным. У Князя сжалось сердце — Долина снов проверяет Горшка на прочность, как его проверяла одиночеством. Князю надо было не отставать от друга, и всё в итоге наладилось. А как Горшку-то помочь? Молчит, мерзавец, не расскажет, в чём беда.

***

Князь всегда находил способ развеселить друга, привести в чувства. Они знакомы с того возраста, который в памяти не отпечатывается. Все повадки, возможные выпады и слабые места Горшка ему известны. Выведать правду, успокоить, перенаправить неуёмную энергию в мирное русло? Да запросто. Он до сегодняшнего дня подспудно был убеждён: никакая размолвка не заставит их пойти совершенно разными дорогами. Хотя и сейчас переживать не о чем. Горшок просто слишком увлёкся постановкой. Или нет? Нет, конечно! Прошло не так много времени, — может, минут пять, — а Князь готов повеситься, лишь бы всего этого не секунды больше не слышать и не видеть. Музыка ничего так, но остальное! Какой бы некромант не оживлял этих горемык, его надо вышвырнуть из профессии — трупы хреново поют. Тот, в кожаном плаще, играющий главного героя, ещё старается, остальные — ну просто тушите свет. Маски на лицах в данном случае спасают ситуацию: помимо лишившихся остатков плоти черепов скрывают и слабую актёрскую игру. Но главное! История и правда шляпа. Князь на всякий случай, — а то вдруг Эльвира следит, — обвёл глазами зрительские места, балконы, ложу. Там всё так же восседал вампир с ещё более чахлой, чем он сам, спутницей. Это те, кому «по статусу» полагается быть выше остальных. Абсурд, потому что из всех присутствующих только Князь и Горшок действительно могли бы оценить оперу с художественной точки зрения, а не бездумно хлопать и смотреть стеклянными глазами на сцену, где у кого-то снова челюсть отвалилась. Кукла, зная это, всё равно усадила их на места для простых... нелюдей, в третьем ряду. Публика сплошь состояла из нежити. Вполне осязаемой, в отличие от призраков-воспоминаний. Упыри, ведьмы, вурдалаки, колдуны, приверженцы запретной чёрной магии — короче говоря, все, кого не хватало во владениях Барона. Как будто их сюда всех согнали, чтоб не мешались. Именно как будто. «Мы спим, — напомнил себе Князь. — Они ненастоящие. Вон тот ранен так тяжело, что чёрная кровь должна была бы образовать под ногами лужу, а она даже не стекает нормально. У того глотка перерезана, а он…». Будь Князь нежитью, пострадавшей от рук человеческих, многократно повторяемое словосочетание «добрые люди» из первой песни вызвало бы у него ухмылку. Зрители, напротив, взирали на сцену с благоговением, словно им истину открыли и смысл жизни принесли на блюдечке. Впрочем, если все тут изгнанники, тема мести должна находить отклик. Может, это единственное, что в здешних краях показывают, и бедняги повредились — унылую дичь шедевром считают. — Что должно случиться, — завывала мертвячка, — то случится всё равно, раз оно суждено! Ах, какая умная мысль. Отбиться от урода этого даже не попробовала. В песнях Князя не то чтобы женщинам всегда везёт, но даже когда лирическая героиня отдаёт концы, слушатель волен сделать вывод для себя. И желательно смекнуть, в чём заключалась ошибка, приведшая к печальному исходу. Кто знает, может быть, песня в дальнейшем услугу окажет кому. Как здорово он переписал схватку Хельги с горбуном! Из повествования исключил Горшка, но вышло неплохое пособие по выживанию для барышень. В детстве он как-то услышал басню о волке и ягнёнке — потом не раз вспоминал её с благодарностью. Помня о судьбе наивного ягнёнка, мальчик рос осмотрительным, не лез на рожон, по возможности любой спор решал миром. Не поучал людей — пытался привносить творчеством какой-то смысл... и свет. В музыке, которую Горшок вылавливал из воздуха, протягивая руку, света и самой жизни — с избытком. Вместе со стихами Князя, способными публику держать в напряжении до самой последней строчки, это — идеальное сочетание. Самонадеянно? Ага. Да только аншлаги у них посерьёзнее, чем в этом театре, несмотря на ковры на лестницах, лепнину и целый штат кукол. Повезло, что ни одного из сотрудников театра нет на виду — выражение лица Князя им бы не понравилось. Мало ли... Вдруг съедят? Менестрель явно ощутил, как скучает по их с другом выступлениям. По своим текстам. Звучащая сейчас музыка чем-то напоминала незаконченные наброски Горшка, однако в ней не хватало радости. — И каждый, кто перед тобой хоть чем-то виноват, — басил тем временем на сцене мертвец в длинном одеянии, — кем бы он ни был, должен, должен кару понести! Какая уж тут радость. Самое время требовать у Долины снов верёвку и мыло. — Допрыгается он с такими наставлениями, — молчать осточертело не меньше, чем сидеть здесь. — Не удивлюсь, если во втором акте его Тодд отправит к праотцам. Блин, ну и мрачняк, скажи? — Не тебе судить. Князь не поверил своим ушам. И глазам тоже. Настолько, что даже протёр их. Не помогло — на него с укором, вызовом и превосходством смотрел какой-то совершенно не знакомый Горшок. Весь он, казалось, был готов костьми лечь за эту оперу. Ещё казалось, что, если дотронуться до него, получишь ожог. — Да мне уже на стену лезть охота, брат, — Князь не пошёл на попятную. — Мы тратим время, наши девчонки извелись. Лучше бы скорее со всем разобраться и в реальный мир валить. Мы же сидим и какой-то бред смотрим. — Бред — побасёнки твои, — огрызнулся Горшок, — их только детям показывать. А искусство — оно вот, оно для думающих людей. Учился бы у тех, кто умнее. Я никуда отсюда не уйду, мне ещё с автором пообщаться надо. Мы эту оперу у себя поставим. Я буду Тодда играть, а ты... Князь дальше не расслышал. Его как будто толкнули в прорубь, связанного по рукам и ногам. Откуда это? Почему? Когда Горшок стал сам не свой, стоя перед домом в парке, он посчитал, что хуже быть не может. Может. Но теперь помогать Князь не имел ни малейшего желания. Не после плевка в душу. — О как... — выдохнул он. Слова не подбирались, зато к глазам подобрались предательские слёзы. Через столько всего пройти, чтобы закончилось вот так? Да к чёрту. Горшок замолчал, снова уставившись на сцену, куда Князь в свою очередь смотреть не мог чисто физически. Его мутило и от тирады друга, и от актёров, и от синего цвета кулис, из-за которых регулярно высовывалась чья-то рыжая шевелюра. Стоп. Это ведь не клоун! Но он единственный среди всех похож на человека и роста обычного. Князь весь вытянулся в струну и начал гипнотизировать ту точку, где прежде боковым зрением замечал красное пятно. Как специально таинственная персона не спешила возникнуть снова. Князь уж было смирился с тем, что видит галлюцинации, — привет Генриху, — однако терпение дало плоды. — Куда пошёл, блин?! Горшок припозднился со своим возмущением и вообще не увидел, получается, девушку. Да и пусть себе созерцает «шедевр» в гордом одиночестве. Князю впервые было так тяжело находиться с ним рядом. Он бесцеремонно расталкивал неживую публику, идя к рыжей незнакомке, что жестами звала куда-то за сцену. Это могло быть очередной ловушкой, но Князь не возражал — его уже стёрли в порошок. Нечего терять. Вблизи девушка вообще не проходила на клоуна. И веяло от неё не опасностью, а чем-то... не чужим. — Здравствуй, добрая женщина. Обычно после такого приветствия всё летело в тартарары. Князь мысленно дал себе леща. Девушка открыла рот — и зажала ладонью. Разволновалась? Это что-то новенькое. — Всё хорошо? — на случай, если она обернётся чудищем, парень подыскивал, чем отбивать атаки. — Я могу помочь? — Сейчас, секундочку… так странно. Секунду!.. — сбивчиво произнесла девушка, согнувшись в три погибели. — Прости, прости, я сейчас... Ты же Князь, правильно? — Ну да... — в Долине снов никто ещё не узнавал его, так что Князь опешил. — А ты? — Имя моё — Адель, — совладав с эмоциями, она выпрямилась, протянула ему руку, и на тонких губах расцвела счастливая улыбка. — Ты меня создал.