Sinners also have an excuse.

В помещение пробивался тусклый лунный свет, подсвечивающий только алтарь. Из-за разноцветного стекла в окнах-мозаиках алтарь был украшен различными цветами, но всё ещё было тускло. Слишком темно, чтобы кто-то увидел, как патриарх занимается непотребством перед богом с грешником. – Только посмотрите какой совершенный, «непорочный», благородный, гордый и самое главное «правильный», - чужой грубый голос эхом радовался в стенах церкви, – патриарх разложен на кафедре, где должна лежать книжка с заветами и правилами.. Голос издевался над ним, пересчитывая языком ребра, выводя каждую ямочку, шумно выдыхая горячий воздух на кожу, которая покрывалась мурашками. – Не ты ли недавно затирал молодым монахам об их целомудрии, - словно змей-искуситель, псина продолжала вылизывать, оставляя свои метки горячими поцелуями, – а что же сам? Стонешь, как последняя сука. Прикусывая до крови нежную кожу, он пытался забраться под самые ребра, сжать чужое сердце и вынуть его, окрасив весь алтарь кроваво-красным, но лишь зализывал кровь и продолжал толкаться в чужое растянутое нутро пальцами. Патриарх извивался на кафедре и стонал во все горло. Если бы не запертые двери церкви и глубокая ночь, то абсолютно каждый монах сбежался бы посмотреть на эту картину: такой гордый и недоступный Воскресенье сейчас истекал как сучка, его стоны срывались до хриплых криков, а сам он уже кончил раза два, пока с ним играли. Играли медленно, какими-то грубыми ласками, горячими поцелуями и этими отвратительно возбуждающими грязными словами. – Что ты там говорил? - он грубо впивается пальцами в чужие бедра, продолжая поддерживать их, - ах, точно: «знайте, что никакой блудник… не имеет наследия в Царстве Христа и Бога», каково это нарушать собственные обеты? Воскресенье пытается что-то сказать, и если бы мог, то это прозвучали бы слова оскорбления, о том какая же все таки Галлахер порочная и хуёвая псина, но вместо слов были протяжные стоны, перемешанные со вскриками и чужим именем. До одури хотелось ощущить чужой детородный орган в себе, чтобы чужое естество проникало в него так глубоко, до дрожи в коленях и головокружения. Хотелось, но тупая псина что-то шептала на ухо, так томно и хрипло, что хотелось кончить ещё раз, но нужно было держаться.. Чужая щетина неприятно щекотала шею, а горячие губы целовали её. – «Знайте, что никакой блудник… не имеет наследия в Царстве Христа и Бога».., - Галлахер в свою очередь продолжил, смотря на него из под ресниц, он прикусил чужое крыло в волосах, от чего парень под ним не выдержал, снова кончил, – о-хо-хо, ты как грязная шлюха, патриарх, кончил уже третий раз, - он провел рукой по чужому семени, собирая ее на пальцы и давая облизать их, что тот послушно делает, - кого именно стоит называть шавкой, когда ты так послушно вылизываешь мои пальцы? Воскресенье глухо стонет, обхватывая чужой торс ногами, так как он лишился опоры: одна рука у него в заднице, другая во рту. До чёртиков хорошо, он снова стонет, закатывая глаза и выгибаясь, а после молит, так разваратно, не смущаясь, как было в самом начале, описывает все, что хочет чтобы этот кобель сделал с ним. И Галлахер делает, он усмехается, наступает на чужие церковные одежды, которые давно валялись за ненадобностью на полу и входит. Входит резко, одним толчком, не даёт привыкнуть ни минуты и срывается на бешеный темп. – Как думаешь, может в следующий раз выебать тебя при всех? - не унимался он, вдалбливая того в кафедру, - чтобы каждый увидел, что его святейшество не такое святое? Что оно очень порочно, как чёртово животное в течку? В ответ громкий и хриплый крик, голос уже давно посажен, конечно, никто не будет задавать вопросы патриарху на молитве, когда он простудился и простудился ли? Галлахер продолжал долбиться в него, пока чужие стенки ануса неприятно сжимали, хотя он хорошо растянул, очень хорошо растянул. Он продолжал кусать, оставляя видные метки, руки уже давно переместились обратно на бедра, оставляя там синяки. Никто не заглянет патриарху под одежду, не так ли? Он свят и непорочен в глазах людей, никто не узнает, что грешник, «убивавший» людей, трахает того один раз в месяц в церкви на алтаре, перед иконами, в купальне, везде. Никто не узнает, что, да, черт возьми, Воскресенье и вправду задумался о том, чтобы его взяли прилюдно, чтобы брали так же грубо и беспощадно, показывая что он уже принадлежит, что давно уже предал бога. Галлахер, к сожалению или к счастью, не слышит его мыслей, а нежно проводит горячим языком по груди, прикусывая так же мягко сосок, что резко контрастирует с быстрым и грубом темпом, с резкими толчками. Он снова стонет, вжимаясь в кафедру, он тянет руку, чтобы прикоснуться к себе, что не делал ни разу за момент их совокупления. Шумно вдыхая воздух, он чувствует шлепок по руке, откидываясь обратно на кафедру, спина нещадно болела, в некоторых местах содралась кожа, но об этом он подумает позже, сейчас все, о чем он может думать – это чужой рот, член и руки. Воскресенье сглатывает, приоткрывая рот, чем пользуется псина, целуя его. Вязко и мокро, проходясь языком по всему нижнему ряду зубов, переплетаясь своим языком с чужим. Патриарх стонет в поцелуй, сжимает края деревянной кафедры, вбирая в пальцы занозы, и снова кончает, следом в него изливается и Галлахер, в последний раз делая резкий толчок и усаживая того на пол. Он что-то шепчет про следующую встречу, невесомо целуя того в висок и уходит. Опять, раз за разом, тот уходит, приходя раз в месяц. Но Воскресенье очень терпеливый, дрессировать собак надо с малого. А пока он будет отходить и вытаскивать занозы с пальцев, обрабатывать спину и довольствоваться тем, что такие же царапины от его ногтей остались на спине Галла. И может даже подумает на трезвую голову о публичном сексе...