Я очень устал,но ты сможешь отдохнуть.

Пастор Куинн тяжело опирался на правую ногу, оглядывая группу со своего места на небольшой сцене. Пыльная комната в церковном подвале была небрежно вытерта и расчищена для дневного молодежного ретрита. Маленькая сцена, установленная в передней части комнаты, была достаточно большой только для подиума и гордо стояла перед несколькими рядами стульев, создавая аудиторию. Капеллан, старшая монахиня и четыре других члена церкви были рассредоточены по комнате, двое из них прислонились по обе стороны единственного выхода около задней части комнаты. Капеллан стоял рядом с полкой, на которой лежали различные книги об историческом значении Книги Бытия, детской книги о самых популярных библейских притчах, и по крайней мере дюжина различных Библий. Она слушала, завороженная страстью, с которой говорил пастор, его глаза сияли от непролитых слез, когда он улыбался молодым людям, сидящим перед ним. В руке он сжимал пятидесятидолларовую купюру. «Я спрашиваю вас, прекрасные молодые люди, будущие ученики нашего Господа, кто из вас хотел бы взять домой пятьдесят долларов?» — спросил пастор Куинн, потрясая купюрой над головами сидящих. Ники слегка повернул голову к девушке, сидящей рядом с ним. Лариса Томпкин, невысокая, но крепкая девушка, которая была в его группе по изучению Библии с четвертого класса. В общине было известно, что ее родители боролись с городом, чтобы их не выселили из дома в ближайшие несколько месяцев. Ее мать и отец были чрезвычайно набожными, соперничая только с его собственным отцом, и поскольку сам Лютер был вторым и более влиятельным пастором их общины, это было впечатляюще. Однако их набожность привела к тому, что они стали вкладывать большую часть своих доходов в церковь. Томпкины, как оказалось, были более чем счастливы отдавать свои заработки церкви, но в остальном имели плохие финансовые навыки, когда дело касалось сбережений на ежемесячную аренду или счета. Лариса сидела тихо, но Ники видел, как ее глаза были прикованы к пятидесятидолларовой купюре. Она была не единственным человеком, сидящим среди них сегодня, кто хотел пятьдесят долларов, но она определенно была одним из тех, кому они действительно были нужны. Если бы только сообщество, которое поддерживал Лютер Хеммик, было столь же готово помочь Томпкинам, подобно тому, как пожертвования Томпкинов помогли переделать витраж, на который прихожане глазели каждую неделю. Руки поднялись среди молодежи церкви, включая Ники. Он высоко поднял руку, убеждаясь, что его энтузиазм по поводу урока пастора Куинна был очевиден для духовенства, наблюдавшего со всех сторон зала. Пастор Куинн тепло рассмеялся: «Конечно, ты хочешь этого! Я не могу тебя винить; у меня есть несколько вещей, которые я хотел бы купить себе, и для которых эта купюра действительно пригодилась бы!» — рассмеялась небольшая толпа, кивая друг другу, как будто они все были участниками глупой шутки. «А теперь я спрошу тебя еще раз», — пастор осторожно держал купюру обеими руками, прежде чем скомкать ее в шарик, а затем бросить ее на землю, наступив на нее и раздавив каблуком. Ники почувствовал, как Ларисса напряглась рядом с ним, а другие заерзали на своих местах. «Кто-нибудь еще хочет эту пятидесяти долларовую купюру?» Никто не терял времени, снова поднимая руки, все так же нетерпеливо. Пастор Куинн кивнул, просматривая взглядом поднятые руки. Ни одна рука не была опущена, и молодые глаза, установившиеся на него, были полны доверия и любопытства. Пастор Куинн принялся рвать пятидесяти долларовую купюру на куски. Несколько вздохов послышались из группы, глаза Ники расширились в голове. Он на мгновение перевел взгляд, чтобы снова увидеть Ларису, ее глаза наполнились непролитыми слезами, когда она медленно дышала, успокаиваясь. Он понимал ее потребность в контроле в этот момент. Контроль был лучшим решением Ники, когда дело касалось пребывания в церкви, будь то сидение на проповедях отца или пастора Куинна или слушание нравственных уроков, преподаваемых на ретритах. «Итак, кому-нибудь еще нужна эта пятидесяти долларовая купюра?» — спросил пастор, протягивая теперь уже четыре части, из которых состояла купюра. И снова все подняли руки, включая Ларису. «А, понятно», — сказал пастор Куинн, ничуть не удивившись. «Почему же тогда, даже после того, как я раздавил, растоптал и разорвал эту пятидесяти долларовую купюру, вы все все еще хотите ее?» «Потому что она не потеряла своей ценности!» — раздался голос сзади. Ники повернулся со своего места в первом ряду, чтобы увидеть, как ответивший мальчик откинулся на спинку сиденья. У мальчика были созвездия прыщей, покрывавшие его лицо, и ужасно заросший подбородок. На его цепочке висел большой крест, тот самый крест, которым он грозил Ники, когда тот подходил слишком близко, утверждая, что боится подхватить какую-нибудь болезнь, которую подхватил от других мальчиков в школе. Прежде чем Ники успел повернуться, их глаза встретились. Мальчик сердито посмотрел на него, прежде чем ухмыльнуться и сделать тонкий грубый жест, засунув палец в отверстие, проделанное другой рукой. Ники резко повернулся к передней части комнаты, где пастор обменивался одобрительным взглядом с капелланом, протягивая ей деньги. Кожа Ники покрылась мурашками, когда он почувствовал, как этот взгляд продолжает пронзать его спину. Он пересказывал очистительную молитву в своей голове, которую отец вдалбливал ему для таких моментов. Отче, прости нас за грехи плоти, которые терзают человечество. Прости меня за то, что я позволил этой чуме осквернить мои мысли. Прости меня за то, что мне не хватает контроля, но я его приобрету. Очисти мою голову и сердце от мыслей о похоти, содомии и прелюбодеянии. Помоги мне найти путь обратно к Тебе через наказание и примирение. Очисти меня и расчисти путь. Ибо я ничто иное, как камень, брошенный в сторону, спускающийся по реке обратно к праведности. Ведь если по пути меня поцарапают, я заберу повреждения с собой, чтобы извлечь из них урок. И я всегда буду возвращаться домой. Аминь. Ники не осознавал, что его глаза закрыты, пока шаги пастора не раздались с грохотом по сцене на пол. Его утверждения не могли длиться больше нескольких секунд, но Ники чувствовал себя оторванным от лекции, полностью выпавшим из истории, которую ему рассказывали. Все, чего он действительно хотел, это пойти домой и запереться в своей комнате. Тетя Тильда и Аарон должны были прийти на бранч в эту пятницу, поэтому он предположил, что его родители захотят, чтобы он убрался, пока они организуют следующую проповедь. Он должен был бы иметь возможность хотя бы немного времени для себя до этого, но чем быстрее он сможет вернуться домой, тем быстрее начнется его одиночество. «Точно, Питер! Это совершенно верно, его ценность не меняется. Она все еще чего-то стоит ». Пастор поднял руки, когда говорил, глядя в потолок и снова на молодую паству вокруг него. Он прошелся по рядам, пока не достиг конца, ударив мясистой рукой по плечу прыщавого Питера. Ухмылка Питера больше не была злой, а дерзкой, когда он оглянулся на своих друзей. «Неважно, что я делаю с этой купюрой, ее ценность не меняется. Я хочу, чтобы вы осознали, что вы и есть эта купюра, все вы. Что бы с вами ни случилось, сколько бы раз вы ни были испорчены современным миром, грехом, неуверенностью, вы все равно достойны в глазах нашего Господа и Спасителя. Вам нужно только верить в Него, в Его любовь, в Его веру в вашу ценность! Разве это не прекрасно!» Пастор Куинн почти кричал, слезы текли по его лицу. Он поднял руки вверх; духовенство в комнате больше не опиралось на стену, а закрыло глаза и последовало его примеру. «Идите, молитесь со мной! Молитесь, ибо мы все достойны Божьей любви, если позволим себе спастись! Аминь!» Ники поднял руки в молитве вместе с остальными прихожанами. «Аминь!» — раздалось по всей комнате. Лариса плакала, как и еще несколько человек, слезы текли из-под закрытых глаз. Глаза Ники были открыты и сухие, он осматривал комнату. Его отец ясно дал понять, что мужчины не плачут, особенно в присутствии других. Можно было бы подумать, что плач ради Бога обойдет правило его отца, но это не так. Поэтому Ники не плакал. Вместо этого он чувствовал, как кислота в его желудке поднимается к груди, чувство, которое он долгое время ассоциировал с мыслями о достоинстве и славе, дарованной Богом. Когда он попытался объяснить это чувство своей матери, она сказала, что это бабочки, и что эти бабочки были теплым даром от Бога. Что их приятно чувствовать. Но Ники это чувство не нравилось, и он вообще не думал, что они были теплыми. Он чувствовал тепло там раньше, например, когда он держал за руки того невысокого мальчика из своего класса географии на трибунах между уроками в прошлом семестре. Это чувство было жгучим, от которого желчь подступала к его горлу, а пот стекал по спине. Возможно, это должно было быть хорошим чувством, и он просто еще не знал, как его правильно чувствовать. Тогда Ники закрыл глаза и попытался отдаться чувству, присоединившись к эйфорическому песнопению, наполнявшему комнату. ≈≈≈≈≈≈≈≈≈≈≈ Ники много думал об этом ретрите после того, как перестал ходить в церковь и взял к себе близнецов. Он чувствовал себя почти как тот счет большую часть времени: растоптанный, раздавленный каблуком ботинка, втоптанный в пол, разорванный на куски. Пребывание в Германии с Эриком наконец заставило его связать всю боль, которую он чувствовал, со своим чувством собственного достоинства, как будто все страдания делали его достойным спасения. Эрик всегда следил за тем, чтобы Ники понимал, что он спас себя. Он принял решение поехать в Германию, он принял решение быть уязвимым с Эриком, он принял решение начать отношения, он принял решение прекратить общение со своими родителями. И когда пришло время, он принял решение вернуться за близнецами. Ники каждый день будет благодарен Эрику и его безусловной любви, столь отличной от той любви, которую он знал всю свою жизнь. Но с течением дней это чувство собственного достоинства таяло. С близнецами в старшей школе и его родителями, уверенность, которую он чувствовал в своей ценности как человека, как родителя, испарилась перед лицом того, что значит растить двух подростков в одиночку. Он был не только родителем-одиночкой, который сам был молод, но он был родителем-одиночкой без привилегии внешней помощи. Ники взялся за три работы: он был барменом в Eden's Twilight , работал билетером в старинном кинотеатре под названием The Era, где показывали только фильмы в стиле нуар, и подрабатывал официантом в Akemi's Sushi House. Ники даже смог устроить Аарона и Эндрю на случайную смену в выходные в Eden's, работая за стойкой бара, когда там было много людей, и делая их домашнее задание в задней части зала. Но этого все равно было недостаточно. Деньги стали настоящей проблемой; не то чтобы Аарон или Эндрю когда-либо знали об этом. Пока они запирались в своих комнатах, ни один из них не был особенно заинтересован в семейном времени, Ники сидел за кухонным столом, окруженный счетами и документами об опеке, дергая себя за волосы и царапая голени. Он не мог взяться за другую работу, а Эра и Акеми уже отклонили его просьбу о дополнительных часах. Иден был его последней надеждой, и пока Ники грыз ногти среди кип бумаг, он думал о близнецах и молился впервые за несколько месяцев. Он принял их, пообещав им лучшую жизнь, и он не мог сделать этого, если у них не будет крыши над головой. На следующее утро Эндрю спустился по лестнице первым, Аарон последовал за ним через несколько минут. Оба мальчика были одеты в школу, бросили свои рюкзаки у двери, прежде чем войти на кухню. Ники пожелал им доброго утра, его веселое отношение стало еще более неприятным из-за ответа в виде молчания и унылых выражений. Привыкший к холодному приему со стороны мальчиков, Ники закончил расставлять завтрак, поощряя их есть быстро, чтобы они не опоздали. Для Эндрю Ники приготовил стопку шоколадных блинов, украшенных ломтиками клубники, и полил их кленовым сиропом. Он также сделал ему чашку мятного шоколадного чая, так как Ники отчаянно пытался заставить его выпить что-то, кроме горячего шоколада или сладкого кофе. Эндрю, как всегда, уставился в тарелку с пустым выражением лица, а Ники, как всегда, забеспокоился. Когда они только переехали в дом Колумбии и Ники начал готовить для них, он всегда предлагал приготовить что-нибудь еще для Эндрю, когда тот пристально смотрел в его тарелку. Он всегда отказывал ему и все равно ел; Ники беспокоился, что Эндрю заставляет себя есть все, что готовит Ники, из страха, что его снова не покормят, или что-то столь же ужасающее, чему его научили в приемной семье. Но со временем Ники понял, что если Эндрю не хочет что-то есть, он просто не будет. Вместо этого Ники понял, что Эндрю просто не знает, как реагировать на добрые поступки, особенно добрые поступки, которые показывают значительное понимание того, кто он такой. С самого начала своего опекунства Ники очень хорошо осознавал любовь Эндрю ко всему сладкому, а также его другие предпочтения и антипатии. Он подстраивал все свои первоначальные попытки воспитания под эти предпочтения, особенно в приготовлении пищи. Если Эндрю и замечал, он никогда ничего не говорил, просто смотрел в свою тарелку, прежде чем сесть и с жадностью проглотить все, что было перед ним. Аарон был похож, но также и очень отличался. Он также никогда не благодарил Ники, просто смотрел ему в глаза и слегка кивал, что, как знал Ники, говорило больше, чем тысяча слов. Аарон, как и Эндрю, любил сладкое, но не злоупотреблял им. Было ли это из-за чрезмерного наказания, которое привело его в руки Тильды, или потому, что его пристрастие к сладкому действительно имело предел, в отличие от его брата. Имея это в виду, когда Аарон сел за стол, Ники поставил несколько вафель с корицей и маслом, маленькую миску миндаля в шоколаде и кружку лимонно-имбирного чая с медом. Аарон начал резать стопку вафель, подняв глаза и кивнув своему кузену. Ники мягко улыбнулся поверх края своей кружки, и как раз, когда он повернулся, чтобы пойти в свою комнату, голос Эндрю раздался в тишине: «Ты не собираешься что-нибудь съесть?» Ники повернулся и улыбнулся, оба глаза близнеца уставились на его лицо. «У меня скоро смена в Eden's. Сегодня вечером происходит мероприятие, и нам нужно убраться, прежде чем алкоголики придут выпить в полдень и займут наше время. Я кое-что прикуплю по дороге, не беспокойтесь!» Близнецы просто уставились на него. Аарон кивнул, прежде чем снова заняться едой, в то время как глаза Эндрю задержались, не отрываясь от лица кузена. Ники сохранил самообладание, показал ему большой палец вверх, прежде чем повернуться и направиться в свою комнату, чтобы подготовиться к дню. Когда он оглянулся через плечо, Эндрю тоже вернулся к еде. Правда в том, что сейчас продуктов было совсем мало, и он предпочел бы использовать то, что осталось, на близнецов. К тому же, он скоро пойдет за продуктами, и, надеюсь, скорее раньше, чем позже, если его просьба в Eden's будет выполнена. Ники поспешно натянул на себя самые узкие черные брюки, которые у него были, и укороченный топ без рукавов, обнажив живот. Друг в клубе недавно начал обучение пирсингу и предложил близнецам и себе бесплатный пирсинг, если они согласятся стать его клиентами. Эндрю сидел неподвижно, пока ему прокалывали левую бровь и оба уха, прежде чем оттолкнуть руки пирсера и пойти в ванную. Аарон, сделав несколько уколов для храбрости, проколол себе ладью. Он громко выругался и схватился за стул под собой. Ники хотел протянуть руку, но знал, что ее не примут. Ники, уже сделавший несколько проколов ушей в Германии, остановился на проколе пупка. Пирсинг получал гомофобные уколы от Аарона в течение нескольких дней, но Ники игнорировал уколы, как и всегда. Он знал, что невежество Аарона было доморощенным и могло измениться в один прекрасный день. Он был уверен, что его кузен изменит свое мнение, пусть и не ради Ники, но потому что он был достаточно умен, чтобы позволить себе поверить в то, чему его учили. Этот пирсинг блеснул в тусклом свете его комнаты, когда он наклонился, чтобы засунуть ноги в большие ботинки на платформе. Он взглянул на себя в зеркало, прежде чем быстро нанести блестки на глаза и волосы, взъерошив кудри. Стандарты формы для Eden's, если их вообще можно так назвать, определенно не были тем, что можно было бы ожидать от других работ. Обычно он не работал в дневные смены в Eden's с единственной целью — попытаться смыть с себя макияж и вонь ночного клуба перед следующей сменой на одной из своих других работ. Это не значит, что он ненавидел дресс-код. Он любил грязную кожу, грязные волосы и макияж, и черное на черном, которое они не только поощряли, но и требовали. Он не стал еще раз смотреть на свое отражение, просто схватил свой рюкзак и пожелал близнецам хорошего дня, бросил быстрое «я люблю вас» и выскочил за дверь. ××× В Eden's днем ​​было тихо, учитывая, что ночной клуб не был в полном разгаре по крайней мере до 10:00 вечера. Однако бар был открыт с 11:00 утра до закрытия клуба, позволяя дневным выпивохам спокойно рисковать своим здоровьем. Ники толкнул заднюю дверь, наткнувшись на Гаса, одного из телохранителей, который часто предлагал помочь с обслуживанием звукового оборудования. Это был пожилой мужчина, вероятно, примерно возраста отца Ники. У него были добрые глаза и кожа на несколько оттенков темнее, чем у самого Ники, с длинными черными волосами, собранными исключительно в тугой хвост. Гас ласково шлепнул Ники по руке, сбив его с ног с естественной силой. «Эй, Солесито , ты сегодня рано». Ники улыбнулся так широко, как только мог. Гас напомнил ему о лучших частях дома, о тех, которые он так и не смог испытать. Его мать и он говорили по-испански только тогда, когда пекли, а его отец был в отъезде, занимаясь миссионерской работой, отчаянно желая не попасться неумолимому патриарху. Его мать все еще была объективно не очень хорошей матерью, и не очень хорошим человеком. Но она была такой же жертвой колониального комплекса превосходства его отца, как и все остальные. Ники может признать, что его мать была поставлена ​​в положение, когда ее интерсекциональный опыт со столькими различными аспектами ее жизни не давал ей большого пространства для маневра, но она стала счастлива в своем положении очень быстро и очень легко. Она перестала говорить по-испански с Ники, как только он пошел в старшую школу, и стала такой же деспотичной, как и его отец, когда заставала его бормотающим или ругающимся на этом языке себе под нос. Он практиковался тихо, чтобы не потерять его, когда стал старше, и был рад обнаружить, что в Колумбии есть здоровое испаноговорящее сообщество, многие из которых часто посещали его места работы. « ¡Buenas! Ты тоже пришел довольно рано, Агустин, помогаешь с подготовкой к сегодняшнему вечеру?» — поприветствовал Ники, заворачивая за угол и бросая свои вещи в шкафчик. « Да, но я надеюсь, что сейчас не будет необходимости работать ночью ». Гас ответил. Он подбирал с земли несколько шнуров, когда Ники налетел на него, и он перекинул последнюю катушку через плечо. «Но почему ты здесь? Я думал, ты работаешь только по ночам?» Ники захлопнул шкафчик, пятясь назад, направляясь в главную комнату. «Мне нужно поговорить с руководством кое о чем. У Гаса был хороший день! » Сделав последний взмах рукой, Ники повернулся и откинул занавеску, оставив зону для персонала. Роланд стоял за стойкой бара, как всегда, и поприветствовал Ники, прежде чем бросить ему тряпку. «Эй, Ники, спасибо, что взял смену, ты действительно спас мою задницу». Он поблагодарил Ники во второй раз за эту неделю. Он знал, что никто не хотел работать в дневную смену, потому что, несмотря на тишину, это было невыносимо скучно. «Да, без проблем». Ники улыбнулся, принимаясь за протирание стульев и столов. «Позже мне нужно поговорить с тобой, так что можешь побыть здесь, пока мне не придется уйти?» Роланд согласился, и в течение следующих шести часов двое мужчин протерли все поверхности, расставили мебель в главной зоне и личных апартаментах, пополнили инвентарь, разобрались с поставками прошлой ночи и работали с Гасом, чтобы убедиться, что световое и звуковое оборудование готово к работе. Ники даже залез в клетки, где танцоры гоу-гоу будут находиться в течение недели, и натер пол и бары. Он и Роланд обслуживали случайных клиентов у стойки, но обязательно мыли посуду после каждого заказа, постоянно поддерживая мусорное ведро и сушилку для белья пустыми. Ники собирался уходить, когда Роланд остановил его, попросив присоединиться к нему на перекуре, чтобы поговорить. Они вышли через заднюю дверь в грязный переулок на заднем дворе. Стены были покрыты граффити, некоторые из которых были искусными и красивыми на вид, другие были просто вульгарными. Роланд прислонился к стене рядом с дверью, и Ники подошел и встал перед ним. Рядом с головой Роланда, сидящей в грубо нарисованном сердце, ярко-розовыми буквами кто-то написал I LOVE MILFS . «Ну, что случилось, Солесито?» Роланд закурил, а Ники поморщился. Гас единственный, кто когда-либо называл его так, и это звучало неправильно из уст Роланда. Это прозвище, которое вызывает симпатию, которое родители могли бы дать своему ребенку. Его родители никогда не давали ему прозвища, даже Ники не было прозвищем, которое они называли, только Николас. Люди в школе начали называть его Ники, но это прозвище так и не прижилось дома, если его родители были категорически против этого. Солесито, маленькое солнце, было прозвищем, которое отчаянно хотел получить младший Ники. Это было очаровательно и делало его похожим на человека, который сияет светом, того, кого хотели бы его родители, ребенка света. Но он не был таковым для них или для кого-либо дома, даже для близнецов. Ники знал, что у Гаса есть свои дети, и он был частью счастливой семьи, но он думал, что Ники достоин такого прозвища, и Роланд говорил это, заставляя его чувствовать себя меньше, чем оно есть на самом деле. Он сказал это так, словно это была шутка. «Ой, да ладно, не называй меня так!» Ники рассмеялся, словно ему было неловко из-за этого имени, словно оно было смешным. Он не мог злиться, потому что ему не на что было злиться. Роланд не пытался быть мудаком, невежество и оскорбления просто были для него естественными. «Иногда ничего не поделаешь, это цепляет», — сказал Роланд, выпуская дым из уголка рта. «Итак, о чем ты хотел меня спросить? Если это о том, что тебе нужно время, то это не пойдет, тебе следовало забронировать его раньше». «Нет, на самом деле все наоборот, мне нужно больше смен», — признался Ники. «Это тоже не вариант, ты уже достиг максимума, который мне разрешено отработать в неделю», — Роланд выпустил еще одну струйку дыма, на этот раз в пространство Ники. Он захлопал руками, чтобы разогнать облако, и взмолился: «Да ладно, Роланд, даже двух дополнительных смен в неделю не будет?» Роланд скрестил руки на груди и бросил на Ники суровый взгляд: «Нет, Ники. Ты и так пропускаешь перерывы, и не отрицай этого, потому что я это заметил. Как ты думаешь, почему я переплачиваю тебе, даже когда не должен? В чем дело? Обещаю, я не расскажу близнецам. Я имею в виду, что они даже не настолько здесь, чтобы заметить, как ты работаешь в поте лица, но я хочу знать, почему ты хочешь работать еще больше в грязи». «У нас заканчиваются деньги», — выпалил Ники. До сих пор он не говорил этого вслух, и это превратило отчаяние, в котором он тонул, из потопа в цунами. «Я получаю уведомления об ипотеке, я не могу позволить себе и двум подросткам продукты, я сейчас плачу за все три наших телефонных счета, мне еле-еле удалось включить свет в прошлом месяце, а зима уже буквально не за горами. Если суды отправят в дом службу опеки над детьми и увидят, что я просто помогаю нам сводить концы с концами, они поставят под сомнение мою роль как их опекуна или, что более вероятно, лишат меня опеки. Мальчики либо вернутся к моим родителям, либо в гребаную систему приемных семей. Я не просто загоню себя в могилу, прежде чем это произойдет. Пожалуйста, Роланд, я сделаю буквально все. Все » . Ники рвался к тому времени, как он закончил говорить. Он не знал, когда он оказался так близко, но он прижал Роланда к стене, его лицо смотрело на Ники со своего места, зажатого между его руками. Ники чувствовал, что его глаза наполняются слезами, но слезы не текли. Вместо этого, стиснув зубы, он надеялся, что его лицо изображает, насколько все серьезно, а не насколько он напуган. Ему нужна была помощь Роланда, потому что работа в Идене отличалась от его других работ. Ники никогда не сможет умолять так или рассказать им, в чем именно заключается его ситуация. У него не было таких отношений ни с кем за пределами Идена, потому что многие из тех, кто работал здесь, были такими же отчаявшимися, или перемещенными, или травмированными. Роланд схватил руки Ники и медленно опустил их, схватив его за руки. Его темно-карие глаза были широко раскрыты, а хватка на руках сказала Ники, что он осознает, насколько это серьезно, и что Ники полностью сосредоточил на себе его внимание. «Чёрт, вау. Ладно, эм, спасибо, что рассказал мне это. Обещаю, что не пророню ни слова близнецам». «Мне не нужна твоя благодарность, мне нужна твоя помощь», — слова Ники прозвучали сквозь зубы. «Ладно, слушай, у меня есть позиция, которую я могу тебе предложить, но это полностью зависит от тебя, хочешь ли ты рискнуть ею или нет». Роланд сжал руки сильнее, говоря это. «Это единственное, что я знаю, что принесет тебе деньги, и быстро». «Это законно?» — серьезно спросил Ники. «Нет», — ответил Роланд с той же прямотой. «Если это как-то связано с наркотиками, нам нужно обсудить это более подробно. Я знаю, я сказал, что сделаю все, но Аарон только что завязал, и я не буду причиной того, что он снова подсядет на это дерьмо». «Это не наркотики», — успокоил его Роланд. Он отпустил руки Ники и снова скрестил их, пристально глядя на него. Его глаза начали с лица Ники, но он медленно перевел их вниз по всему телу Ники. Его глаза проследили его ноги, отметив его бедра в обтягивающей коже, его глаза зацепились за драгоценность, свисающую с его пупка. Тропа его глаз снова достигла лица Ники, казалось, приняв решение. «После работы я разрешаю некоторым танцорам брать дополнительные смены, если, ты понимаешь о чем я говорю. Об этом знают лишь немногие, потому что если бы стало известно, что я позволяю этому происходить, клуб закрыли бы, и нам всем пришел бы пиздец. Что ты думаешь о работе с ними вне рабочего времени?» Роланд уставился на него. «Какие дополнительные смены?» — спросил Ники. Ему это было не нужно, он знал, что предлагает Роланд. В любом случае, Ники нужно было услышать, как он это говорит. «Ты бы рассмотрел возможность секс-работы, Ники?» — его тон оставался резким с самого начала разговора, и он не изменился, когда Роланд спросил, чего Ники уже ожидал. И он уже знал ответ. «Я что-то сказал, не так ли?» Ники выпрямился, а Роланд улыбнулся. «Отлично. Вы устанавливаете свою собственную цену, но если вы собираетесь включить танцы в свои услуги, клуб получает 25 процентов прибыли. Все, что выходит за эти рамки, вы можете оставить себе наличные. Есть определенные частные люксы, которые вы можете использовать; любые другие комнаты не допускаются. Вы не можете использовать то же имя, под которым вы работаете барменом, и вы не можете рассказывать об этом другим сотрудникам. Даже не обсуждайте это в обычное время с другими, кто работает в нерабочее время. Думайте об этом как о бойцовском клубе, если хотите, потому что если это всплывет, это прекратится. Я никому не скажу, близнецы не узнают, и я обязательно направлю людей к вам, чтобы вы могли быстро начать зарабатывать деньги. Но я предупреждаю вас, я стараюсь поддерживать респектабельность клиентов, но некоторые из тех, кто приходит, — это облажались. Я контролирую это как могу, но просто будьте начеку». Роланд протянул руку, предоставив Ники решать, пожимать ее или нет. Та же едкая теплота, которую он чувствовал ребенком в церкви, вернулась, и она прожгла его насквозь. После речи Роланда ему стало плохо. Он ничего не имел против секс-работников, это была работа, как и любая другая, которую некоторые выбирали для себя или обращались к ней в трудные времена. Он знал что такое трудные времена, и хотя он не винил других за их выбор, он никогда бы не выбрал ее для себя. Он думал об Эрике и знал, что тот не будет сердиться, и что он поймет и поддержит Ники, как только сможет. Он уже отправил столько денег, сколько мог, а их было немного, и он дал Ники свободу быть самим собой в Америке, чего у него никогда не было. Он поощрял его выходить, заводить друзей и развлекаться, все с условием, что он вернется к нему, как Эрик всегда возвращался к Ники. Он знал, что поймет, если Ники захочет это сделать, и это заставляло кислоту жечь сильнее. От этого у него пересохло в горле, потому что он не хотел этого делать, а ему это было нужно. Он не мог сказать Эрику этого. Он постарается прислать больше денег, денег, которых у него не было, поскольку Эрику нужно было заботиться о своих стареющих родителях и оплачивать свои собственные счета. Ники подумал о близнецах, об их пустых глазах, когда он забрал их из-под опеки отца. Он подумал о неестественно расширенных зрачках Аарона и Эндрю, привычно чесащемся в рукавах в жаркий день. Они оба были такими худыми и маленькими, такими тихими и недоверчивыми, когда приходили к нему. Он обещал им лучшую, более безопасную жизнь. Он обещал им дом. «Когда я смогу начать?» ××× Helios — так его заставляли называть клиенты, и Ники потратил годы, чтобы вжиться в кожу этой рабочей персоны. Сначала было трудно привыкнуть к имени, и еще труднее — к тому новому вниманию, которое он привлек. В первую неделю работы в послеобеденную смену двенадцать разных мужчин обратились к нему за услугами, один из которых хотел потанцевать прежде всего. Ники хорошо знал свое тело и знал, что он объективно красив, поэтому, когда они вошли в личный номер, который он объявил своим, он сделал это уверенным покачиванием бедер и загибанием пальца. Номер находился в конце коридора на верхнем этаже клуба, над танцполом. Номера можно было арендовать для вечеринок или групповых встреч, но никогда после того, как клуб закрывался на день. После закрытия комнаты оснащались знаками, на одной стороне которых был изображен контур сердца, а на другой — непрозрачное черное сердце. Когда пустое сердце выходило в коридор, комната была свободна и готова к использованию. Ники всегда устраивал представление, переворачивая свой знак для клиентов, прежде чем закрыть дверь. Когда Ники начал свои услуги, он установил свою зарплату в размере 150 долларов в час, но вскоре понял, что его легко обмануть за установленную им цену. В те редкие моменты, когда он общался с другими секс-работниками, ему сообщали, что он продает себя слишком дешево. «Сколько смен в неделю ты работаешь?» — спросила девушка по имени Манго. Рядом с ней сидел пожилой мужчина, который называл себя Ромео, скрестив руки на груди и расстегнув брюки. Они оба были добры к Ники, когда поняли, что он новичок в послеобеденной смене, но они не разговаривали много, кроме подмигивания или быстрого «привет», когда они проходили мимо друг друга по пути в свои комнаты. Сейчас был редкий момент тишины для троих, так как они наклонились прямо к своим дверям. Комната Ники находилась через коридор от Манго, а комната Ромео была рядом с ее комнатой. «Почти через ночь», — признался Ники. Он опередил вопросы близнецов, сказав им, что нашел другую работу на складе, работая в ночную смену. Он часто приходил домой около 6:00 утра, готовил завтрак для мальчиков, а затем спал до полудня, прежде чем собираться на следующую смену. Как и ожидалось, мальчики просто приняли это как должное. Большую часть времени они были заняты своими ссорами. Аарон начинал встречаться с девушкой или тусоваться с новой компанией друзей, а Эндрю становился угрозой из-за этого, заставляя их драться или запираться в своих комнатах на более продолжительное время. Когда они не были в своих комнатах, они либо учились, либо были на практике в школе. Когда Ники узнал, что они оба играли в экси, он подумал, что, возможно, они могли бы сблизиться на основе общего опыта. Ники играл в младших лигах, а затем в старшей школе, и это всегда было тем, что он вспоминал с теплотой. Иметь команду было очень похоже на семью, и все, с кем он играл, были такими воодушевляющими. Их отношение, конечно, изменилось, когда начали распространяться слухи о сексуальной ориентации Ники, и его отец вытащил его из всего этого, как только он застал его с мальчиком в его комнате, когда он думал, что его родители уедут в миссионерскую поездку в другой город. Ники отправили в лагерь на следующий день, и с тех пор он не брал в руки ракетку. Конечно, оба мальчика были равнодушны к этому виду спорта; Аарон продолжал заниматься только потому, что это хорошо смотрелось в его студенческом послужном списке, а Эндрю — потому, что он никогда не позволял Аарону делать что-либо одному. Со всем, что происходило в их жизни, мальчики не задумывались дважды о странном расписании Ники. Он думал, что им все равно, но время от времени он приходил домой и находил пустую кружку, полный чайник и пакетик ромашкового чая, ожидающих его на столе. Или он находил кухню убранной и сэндвичи на завтрак в контейнерах, готовые к разогреву для завтрака. Его тело болело, но настроение поднималось с каждым днем, когда он приходил и мог оплатить счет, потягивая чай, который ему оставили приготовить кузены. «Я не могу приходить каждый вечер, я бы приходил, если бы мог, но я только начинаю и все еще вхожу в колею». Взгляд Ники метался между ними: «Почему это слишком часто?» «Нет, это полностью зависит от тебя», — любезно сказал Манго. «Но я видел, как ты подсчитываешь свои деньги в конце вечера, и я вижу, сколько у тебя клиентов. Ты никак не можешь зарабатывать такие деньги, учитывая количество часов, которые ты работаешь, и твою популярность». «Это слишком много? Я думал, что моя цена справедлива». Он думал, что был более чем разумен с ценой, и сами деньги уже очень ему помогали. Его долгосрочной целью было выплатить дом к тому времени, как близнецы закончат школу, и он не считал слишком эгоистичным просить то, что ему нужно для этого. «Слишком много он говорит!» — усмехнулся Ромео, качая головой. «Ты берешь недостаточно! Сколько танцев ты обычно даешь?» «Не так уж много? Я имею в виду, что большинство людей приходят за двухсекундным минетом или проникающим сексом. Некоторые просто приходят, чтобы поплакать и подержать меня. Или чтобы меня унижали. Честно говоря, я общаюсь с более разнообразными людьми, чем я думала». Ники не из тех, кто стыдит за извращенцев, я имею в виду, честно говоря, что вам подойдет все, что угодно. «То есть, ты не даешь клубу такую ​​уж большую долю?» Ники покачал головой, а Ромео спросил: «И сколько ты берешь?» «Я беру около 150 долларов в час, 100 долларов, если они просто хотят поговорить или что-то в этом роде». Как только слова слетели с губ Ники, Манго и Ромео вытянулись по стойке смирно и начали лихорадочно перебивать друг друга. «Вы, должно быть, шутите!» «Ты вообще хоть какое-то исследование проводил? Ты что, трахаешь парней за 150 долларов?!» «Ты так низко о себе думаешь? Разве ты не пытаешься оплатить счета или что-то в этом роде?» «Чувак, эти стены не такие уж и толстые, я слышу, что происходит у тебя в комнате, и эта хрень стоит гораздо больше, чем те гребаные пенни, которые ты просишь!» Ники оттолкнул их и зашикал, размахивая руками, чтобы привлечь их внимание. «Слишком мало? Сколько же мне тогда просить? Вы, ребята, ведете себя так, будто я прошу у них мелочь, которая есть в карманах». «Гелиос, дорогой, ты сам устанавливаешь себе зарплату, — начал Манго, — но ты не должен просить меньше 250 долларов за те трудности, через которые тебе приходится проходить». «Да», согласился Ромео, «тебе следует начать с 250 долларов за мелочь и брать не меньше 300 долларов за что-нибудь проникающее. В зависимости от извращения, черт возьми, бери с них всю сумму чека». Ники был шокирован. Он не осознавал, что может просить так много, но догадывался, что за то, что он заставил себя сделать, это не было чем-то суровым. У всех, кто пользовался услугами Eden's после работы, были лишние деньги. В коридоре постоянно толпились мужчины в костюмах или женщины с крошечными, бесполезными сумочками Prada. Запястья клиентов были тяжелы от толстых часов и драгоценностей, а кошельки, из которых они доставали свои платежи, были набиты карточками и счетами. Трудно было смириться с мыслью, что он стоит чего-то большего, чем то, что для этих людей было бы эквивалентно паре долларов. Он знал, что его самооценка резко упала после лагеря, и начала расти только после того, как он поехал в Германию и встретил Эрика. Однако в последнее время он снова почувствовал, что катится вниз. Несмотря на поступающие деньги, деньги, которые позволяли ему класть еду на стол и выплачивать их долг, он чувствовал, что немного цепенеет. Его тело устало от дневных смен, но это его душа истощалась. С каждым прикосновением к его телу, каждым хватом, который тянул его волосы, каждым весом, заставляющим его выгибаться сильнее, каждым преувеличенным звуком, он убивал часть его. Это было представление, в котором он быстро становился экспертом, но он чувствовал, что становится все более отстраненным с каждым днем. Близнецы были ничего не смыслили, и каждый телефонный звонок Эрика заставлял его чувствовать стыд, которого он не чувствовал со времени своего пребывания в лагере. После того, как Ромео и Манго дали ему понять о его ошибке, он значительно поднял цены. Сначала Ники беспокоился, что его клиентская база отпадет, когда цена его услуг вырастет, но ничего не изменилось. Если что, его репутация как Гелиоса распространилась, и к нему стало приходить больше людей. Ники никогда не мог себе представить, что какой-то старый белый чувак заплатит полтысячи, чтобы увидеть, как кто-то носит поводок, и при этом ему скажут, что у него такой маленький пенис, что его даже не видно под микроскопом. ××× У Ники не было стычек с клиентами до начала третьего года работы в ночную смену. Ночь прошла довольно спокойно; несколько постоянных клиентов приходили к нему и приносили закуски, чтобы он мог перекусить в течение ночи. Манго и Ромео оба работали, на этот раз вместе. Иногда клиенты приходили в поисках ответов на свои собственные сомнения. Хотя сам Ники никогда не был смущен своей сексуальностью, он знал, что некоторым людям нужно было выяснить, какие именно у них были предпочтения. Работать как с мужчиной, так и с женщиной в среде, которая не только поощряла сексуальное исследование, но и ощущалась как пространство, свободное от осуждения, — это именно то, что нужно некоторым людям. Контур сердца на его двери был представлен залу, когда он сидел на кровати в своей комнате, потягивая капри, которое оставил ему последний клиент. Секунду спустя кто-то постучал в дверь. Он быстро пересек комнату, поставив свой напиток в мини-холодильник, убедившись, что пространство презентабельно, прежде чем открыть дверь. По другую сторону двери стояли крупный мужчина и довольно маленькая женщина. Мужчина возвышался над Ники и женщиной в темно-бордовом костюме и коротко стриженных волосах, как у военного. Он был чисто выбрит и имел идеальную осанку, подняв руку, чтобы поправить тонкий галстук. Действие демонстрировало руку, украшенную дорогими на вид кольцами. Женщина была одета в брючный костюм сливового цвета с прозрачной белой блузкой под ним. Ее каблуки были высокими и острыми в носках и на кончике каблука, выглядя опасно, независимо от того, пинали ли вас или наступали на вас. Ее черные волосы вились и спадали на ключицы, на которых красовались простые татуировки в виде виноградной лозы, обрамлявшие изящное золотое ожерелье, находившееся в углублении между ними. «Сегодня двое? Никаких проблем, заходите», — промурлыкал Ники, переворачивая табличку и закрывая дверь, прежде чем жестом показать им, чтобы они удобно устроились на двух двухместных диванах в углу комнаты. Мужчина проверил замок на двери, пока женщина садилась в одно из кресел. У нее было строгое лицо и властная энергия. Ни одна из сторон не ответила на его приветствие, и когда мужчина обошел кресло и направился к кровати, Ники охватило тревожное чувство. Он повернулся к мужчине и женщине, представился: «Сегодня вечером вы можете называть меня Гелиосом...» Его прервал звук женщины, которая щелкнуло зажигалкой, поднеся сигарету к пламени. «О, э-э, мы никому не разрешаем курить в частных апартаментах. Если вы хотите покурить до того, как мы начнем, вы можете сделать это через заднюю дверь». «Ты симпатичный мальчик», — начала женщина, полностью проигнорировав то, что он сказал. «Очень симпатичный мальчик», — согласился мужчина. «Спасибо, но, повторюсь, здесь нельзя курить», — настаивал Ники. «Сколько часов вы хотели бы забронировать?» «Ты не покинешь эту комнату до конца ночи», — заявил мужчина. Женщина продолжала курить. Она еще больше откинулась в кресле, опершись локтем на подлокотник и скрестив ноги. Кислота вернулась. Ники узнал, что это его личный тревожный звоночек. Такого никогда не случалось раньше. Хотя некоторые клиенты Ники были подлыми, и он никогда не получал удовольствия от того, что ему нужно было делать, большую часть этого можно было вытерпеть. Никогда никто не давал ему повода беспокоиться о своей безопасности, или он не оказывался в ситуации, когда чувствовал себя полностью неуправляемым. Однако, когда глаза в комнате впились в него, он почувствовал себя олененком, окруженным волками. Их лица оставались пустыми, и не так, как лицо Эндрю было пустым, чтобы скрыть эмоции, которые он испытывал ради собственной безопасности, а действительно пустым. За их глазами не было ничего. Они просто сидели и смотрели на него, их глаза блуждали по нему, как по новой блестящей игрушке. Как предмет. Ники отступил к двери, когда рука мужчины метнулась вперед и потянула его к кровати. ××× Его воспоминания о той ночи в лучшем случае смутны. Единственное, что Ники помнит, это то, как женщина сидела в кресле с пылающими щеками, завороженно глядя на шоу. Он помнит боль и горячее дыхание повсюду. Он помнит, как услышал звук сломанной стойки кровати и как слово «мило» повторялось снова и снова. Когда он просыпается, он не помнит, как засыпал, комната пуста и в беспорядке. Он не помнит, как начался беспорядок, или обыскивала ли пара комнату в поисках ценных вещей. Но это не имело смысла, так как у них явно были деньги. Любое достоинство этой гипотезы полностью умерло, когда он увидел кучу денег на тумбочке рядом с кроватью. Когда он наконец сел, чтобы пересчитать их, общая сумма составила 1200 долларов. Это было много? Да. За то время, которое они, должно быть, провели с ним? Нет. За то, что они сделали? Точно нет. Ники медленно поднялся и взглянул на свое отражение в зеркальной двери шкафа. Его тело было в синяках, а в волосах не хватало пучка. Тишина здания заставила его собственное дыхание эхом отдаваться в грязном пространстве. Он подумал о том, чтобы убрать комнату перед уходом; очевидная борьба, которая имела место, в конечном итоге дойдет до Роланда или кого-то из других рабочих, но он не мог найти в себе сил сделать это. Его силы были высосаны из него, и его разум был похож на черную дыру. Все, что он хотел сделать, это пойти домой, лечь в постель и снова отдаться сну. Не имея больше никаких дел, и часы, сообщавшие ему, что его смена закончилась несколько часов назад, он открыл шкаф, оделся в свою обычную одежду и поймал такси домой. ××× На следующую ночь у него была смена в Eden's. Не послеобеденная смена, а обычная смена за стойкой бара. Он уволился с работы в театре нуар, поэтому в эти дни он мог больше спать, но все равно был хронически измотан. Близнецы заканчивали обучение в следующем семестре, и Эндрю удалось получить для всех троих стипендии на полную ставку в Университете штата Пальметто, чтобы играть в экси. Когда Эндрю рассказал им эту новость, Аарон был шокирован, но не мог скрыть своего волнения. И Ники, и Эндрю знали о мечте Аарона стать врачом, но университет был дорогим, не говоря уже о медицинской школе. Ники все еще размышлял, как он собирается провести мальчиков через два диплома, поэтому, когда PSU продлил предложение, как они могли им не воспользоваться? Ники помог мальчикам с их домашним заданием по немецкому после того, как они выразили желание выучить язык, и играл с ними в экси по выходным, чтобы убедиться, что все трое готовы играть в университетской команде. Не то чтобы Эндрю нужна была практика, с его пугающим природным талантом и сверхъестественной памятью практически на все, включая игры экси Ники гордился ими обоими, но будь он проклят, если он когда-либо говорил что-то подобное, не получив при этом ножа в шею или оскорбления в лицо. Поэтому сказать, что он устал, было бы преуменьшением тысячелетия. Когда он пошел в заднюю часть, чтобы взять еще один ящик со стаканами, Ники обернулся и увидел, что Роланд последовал за ним. Его брови были нахмурены, а кулаки сжаты и разжаты по бокам. «Что? Что не так?» — спросил Ники, в его словах явно слышалась обеспокоенность. «Кто-то снова украл из банки для чаевых? Обещаю, на этот раз я хорошо ее спрятал, они ее никак не найдут». «Что случилось вчера вечером?» — спросил Роланд, нахмурившись. Он звучал сердито, но выражение его лица не было злобным. Ники почувствовал, как его вены превратились в лед. «Я не знаю», — тихо сказал он. «Что значит, ты не знаешь?! Комната была в полном беспорядке, когда я поднялся туда сегодня утром, чтобы убраться, и другие рабочие сказали мне, что никто не входил и не выходил из твоей комнаты большую часть ночи». Теперь Роланд кричал, оглядываясь, чтобы убедиться, что вокруг никого нет, а ритм музыки помогал заглушить разговор. «Я имею в виду, я не знаю». Ники не хотел об этом говорить. «Пришли два клиента, они были садистами и вуайеристами, они громили комнату, и я был вне себя почти все время. Я не помню, что произошло». Роланд молчал, но не долго. «Я предупреждал тебя. Может, тебе стоит прекратить это делать. Ты мне нравишься, Ники, и я не хочу, чтобы ты пострадал. Я могу защитить тебя только до определенной степени, но если ты дашь мне их описание, я смогу заставить людей следить за ними, чтобы они не вернулись». «Нет, пожалуйста, я пока не могу остановиться». Ники крепче сжал ящик в руках. «Дом почти выплачен, я обещаю, что остановлюсь до выпуска близнецов, но я почти у цели. Мне больше не нужно будет этого делать, особенно когда я буду в PSU. Жилье включено в стипендию, и как только дом в Колумбии будет выплачен, у нас всегда будет куда вернуться, это наше. У меня есть сбережения, у близнецов тоже, так что мы сможем без проблем платить за еду и электричество в доме, тем более, что мы больше не будем жить там постоянно». Роланд покачал головой, но не стал спорить. Вместо этого он принял Ники. Он отметил его новую стрижку, скрывающую вырванный прошлой ночью пучок волос, и обтягивающую черную водолазку, которую он носил, несмотря на жару. «Они знают, как много ты для них сделал?» Ники не нужно было спрашивать, кого он имел в виду. «Им не нужно знать», — сказал он, проталкиваясь мимо Роланда, — «Мне не нужна их благодарность, и я вряд ли ее получу. Мне нужно, чтобы они были счастливее, чем были вчера, и в большей безопасности, чем когда-либо прежде». «Можно подумать, это твои дети или что-то в этом роде», — крикнул Роланд. «Так и есть», — Ники протиснулся сквозь занавеску и вернулся в бар. ××× Ники вышел из клуба и глубоко вздохнул. Аарон написал ему и попросил забрать тайскую еду на ужин, а затем пришло сообщение от Эндрю, что у них закончилось мороженое. По какой-то причине Эндрю позволил Ники сегодня вечером взять машину, поэтому Ники порылся в своей сумке в поисках ключей. Он был шокирован, когда Эндрю бросил ему ключи, выходя из своего удобного места на диване. Прежде чем Ники успел поблагодарить его, Эндрю просто сказал: «Одна царапина, и я сломаю тебе лодыжки». прежде чем надеть наушники и вернуться к учебнику немецкого языка. Теперь Ники стоял среди тонкой толпы людей, толпившихся у клуба, роясь в своей сумке в поисках гребаных ключей от машины. Он все время говорит Эндрю, чтобы тот прицепил к ним какой-нибудь брелок, даже прикрепил их к шнурку, чтобы их было легче найти, но нет. Конечно, нет. Эндрю и его тупая минималистская эстетика отказываются прикреплять что-либо к гребаным ключам от машины. Он чувствует, что его макияж размазался вокруг глаз, и надеется, что это выглядит преднамеренно. И он знает, что его лак для ногтей все больше скалывается на каждом предмете, о который он царапает в поисках ключей. Наконец, его пальцы коснулись знакомых следов зубов, и он с триумфом вытащил их из сумки. Более чем готовый отправиться домой, он направился к своей машине, когда услышал хихиканье позади себя. Он обернулся и увидел группу смутно знакомых лиц, но одно из них он не может забыть. Его прыщи прошли, оставив его бронзовую кожу гладкой под уличными фонарями. Лекарства должны были быть задействованы, потому что кистозные прыщи, которые изрывали лицо Питера, никак не могли уменьшиться естественным образом. Он больше не носил подрезку, а полностью стриженную голову, волосы равномерно торчали по всей его голове. Его хихиканье превратилось в воющий смех, как только Ники повернулся к ним лицом, остальные почти жутко подражали ему. «Хеммик, черт возьми», — он продолжал смеяться. «Не знаю, почему я думал, что теперь ты меньше похожа на чертову фею, но когда я услышал, что ты здесь работаешь, я должен был догадаться». Какую бы реакцию он ни ожидал от Ники, он ее не получит. Он был уставшим, измученным и имел дело с гомофобными кусками дерьма большую часть своей жизни к этому времени. Он был уже не тем мальчиком, каким был до Германии, и его броня только окрепла после того, как он взял близнецов. Воспитание двух гормональных подростков, которые, как оказалось, ненавидят тебя до глубины души, переживание конверсионной терапии и обращение к секс-работе, чтобы выплатить ипотеку до достижения 25 лет, действительно заставляет нескольких маленьких христианских плохих парней выглядеть как цирковое представление. «Привет, Питер. Я бы тебя не узнал, если бы не эти огромные гнойные карманы на лице. А еще ты подстригся, потому что хотел быть похожим на большой палец ноги, или твоя старая стрижка заставляла людей путать тебя с твоей матерью? Вы тогда ходили к одному и тому же парикмахеру? Это действительно такая милая идея для свидания мамы с сыном». Ники надулся на мальчика, наклонив голову, как если бы смотрел на ребенка. «Очень смешно, чувак , по крайней мере, мои родители все еще разговаривают со мной», — прорычал Питер. «Ох, гори», — издал шипящий звук Ники, — «низко висящий фрукт, который уже сорвали, бабосо, сделай лучше». Глаза Питера потемнели, и та ухмылка, которую Ники помнил со времен своего юношеского ретрита, наконец-то появилась. Он двинулся к Ники, его группа держалась позади. «Так скажи мне, ты обычно одеваешься как шлюха или на самом деле раздаешь подачки? Я слышал, в этом баре подают очень вкусные десерты, если прийти вовремя». Ники не знал, была ли это просто подколка или кто-то сливал информацию о послеурочных службах в Eden's. Он скоро сообщит Роланду, чтобы тот был в безопасности, но он очень сомневается, что это так. Питер никогда не отличался особой сообразительностью, за исключением ответов на притчи на редких воскресных мероприятиях для молодежи в церкви. - Я понимаю, что ты маменькин сынок, который большую часть своей юности был прикован к церковной скамье, так что небольшой совет от обеспокоенного взрослого: это ночной клуб. Здесь не готовят десерты. - Никки сохранял невозмутимый вид, просто чтобы понаблюдать, как на лице Питера растет гнев, а губы шевелятся в поисках ответа. Когда он это сделал, то сделал это с намерением причинить Никки как можно больше боли. “Я слышал, ты воспитываешь своих двоюродных братьев и сестер, ты что, теперь, блядь, мать года?” Группа позади него рассмеялась, а Вулф присвистнул, придавая ему уверенности, чтобы продолжать. - Пастор Лютер велел нам молиться за них, чтобы убедиться, что твои наклонности не передались его невинным племянникам. Я полагаю, лагерь не сработал? Я имею в виду, что ты все еще выглядишь как гребаный гомик. Я не знаю, как, черт возьми, кто-то позволил тебе стать опекуном; я думал, что для геев незаконно становиться родителями, я имею в виду, что даже твоя собственная семья считает, что твоя нечистоплотность доводит тебя до маразма, когда дело доходит до ответственности”. Ники сохранял спокойствие во время словесной атаки. Он не принял близко к сердцу слова Питера, несмотря на то, что они, несомненно, были обидными. Ники много размышлял и понимал, что его родители, вероятно, все еще плохо отзываются о нем в общине. Он знает, что думают некоторые люди о том, как он воспитывает близнецов, и о его очевидном влиянии на них. Все это чушь собачья, и любой, у кого есть хоть одна функционирующая клетка мозга, знает это, но некоторым людям это даже не дано. Одна из терапевтических техник, которой он научился именно у Гаса, заключалась в том, что беспокоиться, впадать в депрессию, злиться - это нормально, но это нужно контролировать. Он научил его сводить беспокойство о своей семье к минимуму, сосредоточившись в одном месте и на определенный промежуток времени. Поэтому каждое воскресенье, когда он ходил в церковь, он сидел в кресле-качалке, которое стояло у него в комнате. Он назначал время на 30 минут и волновался. Иногда он записывает то, что его беспокоит, иногда говорит об этом вслух. Но как только таймер выключается, он встает со стула и оставляет свои тревоги там. Он не садится в это кресло-качалку, если только ему не нужно на время отвлечься от мыслей о своей семье, о своей репутации на родине и о своей способности вырастить сыновей. Пока Питер продолжает, Никки напоминает себе, что он еще не в своем кресле-качалке. “Иногда я молюсь за тебя, потому что, в отличие от тебя, я раскаиваюсь перед Богом, и я прощен. Ты живешь во грехе и продолжаешь жить во грехе”. Питер подходит невероятно близко, так что они почти соприкасаются нос к носу. “Я позабочусь о том, чтобы никто, кроме тебя самого, не заплатил за твои грехи, и ты поблагодаришь меня за это”. Прежде чем отойти, Питер принюхивается к воздуху вокруг Ники. “Так вот как пахнет использованная мочалка. Ищи того, кто не находится в аду”. Никки так давно не слышал, чтобы по-испански говорили со злостью, что немного растерялся. Но он глубоко вздыхает и поворачивается к машине, когда что-то мягкое ударяет его в грудь. “Для тебя, поскольку я уверен, что твои клиенты в последнее время платят тебе недостаточно, прощай”, - смеется Питер, когда группа парней, толкая друг друга, заходит в "туманный эдем". Ники опустил глаза и увидел у носков своих ботинок порванную и смятую пятидесятидолларовую купюру. ××× Через неделю после окончания школы близнецом, Ники расплатился за дом. Роланд улыбнулся ему, когда он подписал близнецам заявление об увольнении за две недели, и Роланд понял, что он полностью увольняется из "Эдема", включая работу в нерабочее время и все остальное. Гас крепко обнял его, сбив с ног. “Удачи в школе, Солесито, постарайся, чтобы твой свет был ярким для всех. Не теряй самообладания ни на секунду”. Ники сжал большого мужчину в объятиях, его глаза горели благодарностью. "Вот каким должен быть отец", - подумал Никки. Роланд взял за правило напоминать кузенам, что они могут приходить в любое время и приводить с собой друзей. Их примут без вопросов, а если им что-то понадобится, они просто попросят. Когда они уходили, Роланд подмигнул Эндрю, и тот уставился на него с отсутствующим выражением лица, стиснув зубы сильнее обычного. В тот вечер Никки позвонил Эрику и во всем признался. Он рассказал ему о том, как "Коламбия хаус" чуть не обанкротился, о голодных днях, которые он провел, пытаясь продлить срок службы еды, о сменах после работы, о самых плохих клиентах и постоянных посетителях, которые были добрее остальных, но не очень хорошими. Он рассказал ему о Питере, который после этой встречи продолжал присылать электронные письма с молитвами, оскорблениями и угрозами. Они плакали, когда Ники умолял о прощении, а Эрик настаивал, что это он должен извиниться за то, что его не было рядом и он не смог помочь. Успокоившись, они напомнили друг другу о том, как сильно они любят друг друга и скучают, и попытались запланировать встречу в ближайшее время. Они говорили о более приятных, обыденных вещах. Фильмы, которые они смотрели, книги, которые они читали, видеоигры, в которые они играли. Они говорили о своих семьях, Эрик рассказывал о ночи в "Монополии" со своими родителями и сестрами, которая закончилась его победой, а сестра перевернула доску. Ники рассказал ему о том, как на днях Аарон занимался стиркой их с Эндрю вещей, но отвлекся, читая учебник по анатомии, и случайно бросил красный носок в кучу белых, отчего их рубашки приобрели приятный розовый оттенок. Они смеялись до упаду над сценами, которые рисовали в своих рассказах, и в конце концов заснули, так и не дождавшись звонка. ××× Когда лето подошло к концу, двоюродным братьям позвонил тренер Ваймак и сообщил, что общежитие для них готово. Ники, Аарон и Эндрю собрали то немногое, что они решили взять с собой, и понемногу погрузили вещи в машину. Ники чувствовал себя лучше, чем когда-либо за долгое время. С июля электронные письма от Питера стали приходить нечасто, и у близнецов появился шанс получить дипломы. Искусственная улыбка Эндрю была чем-то, к чему нужно было приспособиться, и это заставило его чувствовать себя крайне неуютно. Не из-за резкой смены настроения как таковой, а потому, что нападение на него привело к действиям Эндрю и, в конечном счете, решению суда. Ники старался не думать о своей последней неделе в Eden's и нападении, вызванном исключительно его существованием. Он не думал, что его одежда каким-либо образом выдавала его сексуальность, просто его одежда была такой, какой он был, но другие, казалось, считывали флаги, которые он не замечал. Он предположил, что трудно рассматривать себя как цель, когда ты так долго учился думать, что нуждаешься в ней. Поездка в PSU была тихой и почти мирной. Эндрю все еще улыбался, но не жужжал на своем сиденье. Аарон спал у заднего окна, его рот был слегка приоткрыт. И Ники высунул руку из окна, позволяя ей плыть по ветру, и он думал о том, как далеко они зашли. Он знал, что на его лице глупая улыбка, но, честно говоря, ему было все равно. Ники удалось построить для них один дом, и теперь они двигались к другому.