Созвездие Жертвенника.

      — Игорь, приём. Как слышно?         Из рации раздаётся приглушённый голос Рубинштейна, перебиваемый помехами, и Гром слегка морщится: звук не из приятных, но ему не привыкать.         — На связи, Вениамин Самуилович, — отчитывается майор, большим пальцем зажав кнопку на устройстве.         Медленный, плавный взгляд скользит по величественным заснеженным вершинам, возвышающимся над горизонтом. Холодный, свежий воздух бодрит тело, освежая мысли. Белоснежная пелена мягко укутывает склоны, создавая неземной пейзаж. Ковёр густого леса тянется до самого горизонта, окутывая его мягкими изумрудными тонами. Ветви деревьев словно танцуют на ветру, издавая шелестящий шепот, который уносит мысли прочь от повседневных забот. Каждая деталь в этом панорамном виде завораживает, будто принуждая задержаться и погрузиться в непреходящую красоту природы, на которую, как кажется — но так, увы, лишь кажется — не ступала нога человека, а рука не смела коснуться. Люди склонны к разрушению: ни для кого не секрет, какое количество животных ежегодно умирает не то от лесных пожаров, не то от выбрасываемого в океаны — тоннами! — пластика, и сколько бы ни бились волонтёры, экоактивисты и всяческие организации по типу всеми известного Гринписа — всё одно: нужно рушить природу, нужно уничтожать её первозданный вид до корня, да так, чтобы поколение, которое позже придёт на смену, не имело никакой возможности всё вернуть на круги своя. Хотя бы частично. Хотя бы из желания отдать своеобразную дань первооснове.         Более того, люди склонны к саморазрушению, и Игорь об этом знал как никто другой. В свои годы он прошёл сквозь многое: здесь и потеря отца, и неудачи в личной жизни, и полное отсутствие друзей ввиду патологической боязни довериться хоть кому-нибудь. Контрольным выстрелом — в упор — стал небезызвестный санкт-петербургский эпизод, случившийся в апреле. Ещё учась в академии полиции, Гром не переставал дивиться тому, каким набором качеств должен обладать настоящий полицейский или любой другой человек, так или иначе связанный с органами, пока в один момент не понял, что главным критерием является здоровая психика. Абсолютно здоровых людей не существует вообще в природе — что уж говорить о людях двадцать первого века? Каждый третий (если не второй, если не каждый) — болен, поглощён хандрой, апатией, неуверенностью в себе. Таковы законы, и быть иначе попросту не может.          Люди склонны усложнять ситуацию, выпутываться всеми возможными способами, генерировать тысячу и один обходной путь, только бы не говорить о главном и не выказывать истинных чувств, хранимых глубоко в груди, где-то в недрах беспокойного сердца. Да, быть честным абсолютно перед всеми нельзя. В конечном счёте, всё равно что-то остаётся с нами. Что-то, что мы не в состоянии доверить другим по набору связанных — или не всегда связанных — друг с другом причин. Что-то, что когда-то сделало нам больно или — напротив — слишком хорошо, да настолько, что этим попросту не хочется делиться. Даже самый открытый человек, читаемый с невыносимой лёгкостью, словно раскрытая книга, в коей одна глава интереснее другой, унесёт что-то за собой в могилу. Игорю есть что уносить. Массив его опыта настолько огромен и увесист, что иногда у него складывается впечатление, что он живёт далеко не в первый раз. Совсем не в первый раз. Он молчалив, но нетактичен; силовик, но на дух не переносит людей, ибо больше интересуется самой сутью дела, а не печалью, приключившейся с кем-то, где-то; силён духом, но парадоксально слаб. Помощи ему ждать неоткуда, а что делают уважающие себя мужчины в патовой ситуации? Правильно: предпринимают попытки к бегству, и иногда эти попытки становятся удачными настолько, что пропавшего не удаётся найти ни через месяц, ни через долгие годы. Стереотип? Возможно. Но Гром попросту не видел другого выхода, кроме... Сибири.         Сибирь. Бескрайние просторы, утопающие в светло-голубых оттенках бесконечного неба.          Сибирь. Горные вершины, утопающие в облаках.         Сибирь. Здесь время замедляется и останавливается на века. Здесь чувствуешь себя частью вечности.          Сибирь. Шёпот ветра, звон водопадов, пение птиц в густых лесах. Покой и умиротворение.         Но вся эта радужная картинка — не для Игоря: он здесь за другим. И по-прежнему в бегстве от самого себя, своих страхов и комплексов.         — Гром? — Рубинштейн уже в который раз бросает клич.          Игорь невольно вздрагивает, поняв, что какую-то часть диалога вовсе пропустил, погрузившись в глубокие раздумья, и лёгкий стыд овладевает рассудком: некоторые крупицы отцовского — весьма хлёсткого и вовсе не мягкого — воспитания отзываются в нём, обращаясь к увядающей совести напрямик. Нужно оставаться человеком. Всегда. Чтобы ни происходило в жизни, нужно сохранять в себе уникальную — по меркам нынешнего времени — способность переживать. Трусы и предатели найдутся всегда, а вот человек, не плюющий с высокой колокольни на чужие личные границы, нравственные нормы и правила этикета, — едва ли.         — Да-да, я слушаю, — наконец отзывается пропажа, потупив взгляд.         — С прибытием. У нас позже будет возможность увидеться, но сейчас я занят, поэтому придётся в "телефонном" режиме. Надеюсь, дорога из Петербурга не доставила тебе много хлопот, — легко и непринуждённо парирует Рубинштейн, пытаясь создать предельно дружелюбную атмосферу и расположить к себе новенького: он, мастак лесного дозора и корифей волонтёрства, видел многих людей, которые просто не выдерживали тяжёлую работу. Кто-то терялся среди высоких деревьев, кто-то возвращался туда, откуда прибыл... А кто-то без вести пропадал и не находился спустя огромное количество лет.        В тенистом лесу, где деревья вздымаются к небесам, как стражи древних времен, каждый шаг окутан тайной. Среди этих величественных титанов природы скрыты истории, которые мир забыл, и пути, которые никогда не исследовались. Лишь тот, кто смело движется вперёд, не поддаваясь страху и трепету перед неизвестностью, сможет раскрыть все тайны, что хранит в себе этот загадочный уголок природы. Но, увы, находятся и совсем бесстрашные люди. Например, бабули-грибники, которые почему-то — кто их разберёт? — решают в сезон направиться по грибы, но не считают необходимым кому-то сказать о своём местоположении. Даже под страхом смертной казни. Даже под дулом пистолета. Выдать место, где можно собрать побольше опят, — это, по их мнению, то же самое, что выдать государственную тайну, ведь все друзья, родственники и знакомые с ближайших сёл непременно ринутся туда, и место потеряет свою уникальность.         — Нормально, — буркает Гром, понимая, что теперь снова придётся привыкать к чужому коллективу и чужим укладам. Человек — существо социальное. Это во-первых. Человек по натуре своей — приспособленец. Это во-вторых. Игорю не впервой.         — Славно. Тогда добро пожаловать. Кажется, в твоём пристанище не осталось ничего из припасов — извини, об этом не позаботились. На твоём столе есть карта — видишь? — направляет предельно терпеливо, и у Грома уже сейчас складывается впечатление, что Рубинштейн — пуленепробиваемый. Таких людей Игорь редко встречал на своём жизненном пути: всё чаще взрывных и импульсивных, как он сам.          — Да, вижу, — Гром кивает себе, разглаживая свободной ладонью помятую карту, и изучает её, но без пристального внимания. — Что нужно сделать? Сходить куда-то?         — Да, рядом с тобой есть вышка — "Сервантес". На ней заседает Серёжа Разумовский, тоже сравнительно недавно прибывший в наш отряд. Он может предоставить тебе всё необходимое.         — Интересное название... Отсылка к астрономии и звёздам? — вдруг вопрошает Игорь, хотя ему, по большому счёту, по барабану.         — Именно.         — А ваша как называется? — не унимается, простым карандашом обводя нужную вышку на карте, примерно прикидывая расстояние до неё.          — "Сириус".         На несколько секунд подзависнув, вспомнив о значении звезды Сириус для звёздного пространства, Игорь изрекает негромкое:         — Иронично.         Связь обрывается, но задача предельно ясна: найти кратчайший путь от собственной вышки, именуемой "Каптейном", до вышки Разумовского. С астрономией в школе у Грома возникали определённые трудности в силу того, что предмет этот его не увлекал. Ну, смотришь за звёзды — и что с того? Выводишь какие-то формулы, высчитываешь лучевую скорость, пытаешься определить расстояние, исчисляемое в световых годах... Всяко лучше в шахматы играть, проще говоря. В шахматах Игорю соперников не было, и даже с физикой, которую ненавидели абсолютно все его ровесники, юноша дружил, а вот астрономия не давалась, и посему всё, что оставалось, — это грустными, почти щенячьими, глазами смотреть на очередную двойку в дневнике и пытаться придумать, как же так её аккуратно подтереть, чтобы и преподаватель не заметил. Но с картой проблем не нашлось: Гром быстро определил, в каком направлении двигаться, и, подхватив пустой рюкзак, весьма плотный и тяжёлый, несмотря на отсутствие вещей, выдвинулся в путь. Надо сказать, что пробираться по высоченным сугробам в суровую сибирскую зиму — то ещё удовольствие. Более того, ситуация на первых порах настолько патовая, что ему, новобранцу, не выдали никакое оружие. А вдруг медведь-шатун захочет полакомиться свежатинкой? Здесь рукопашные бои не помогут, как ни старайся. Сибирь — место для смелых и отчаянных. Для тех, кто твёрдо решил, что судьбу и собственную безопасность можно ставить на кон, под угрозу. Здесь до одурения красиво и безмятежно, но что скрывается за всеми этими красотами — великая загадка. Её ещё предстоит разгадать, и пока нет ни малейшего представления о том, как долго это будет происходить и какие ключи и пароли придётся подбирать.       Однако Игорь — человек дела. Если сказали, что нужно идти — значит, нужно идти. Покорить эти сугробы — значит побороть самого себя, бросить вызов самому себе и справиться с трудностями, а после — насладиться удивительной красотой зимней природы.