Созвездие Жертвенника.

      По пути Гром — что было ожидаемо — изрядно промерзает, питая лишь одну надежду: выпить горячего чаю или чего покрепче в вышке Разумовского.          Тропинки устланы пышным, пушистым снегом, а потому понять, был ли тут кто-то до Игоря — задачка со звёздочкой. Гром остановился, чтобы оглядеться. Снег продолжал падать тихо, словно мир замер в ожидании не то какого-то чуда, не то вторжения инопланетян. Эдакое затишье перед долгой бурей или ураганом, сметающим всё на своём пути. Ноги глубоко увязают в снегу и неприятно мёрзнут: видимо, он всё-таки не рассчитал с обувью. Он, по правде сказать, Сибирь никогда прежде и не посещал, а посему не знал здешних обычаев. Санкт-Петербург прежде казался ледяным всегда, в любое время года, ввиду постоянных дождей и меланхоличной хмурости, и особенно весной, когда приходит пора так называемых мартовских котов — в каждом внезапно пробуждается желание любить и стать любимым, окружить себя нежностью, заботой, лаской... Игорю подобные человеческие удовольствия были чужды, причём давно. Конечно, у него имелись партнёры, ибо женским вниманием он не обделён. Конечно, ни к одной своей бывшей пассии Гром не относился с теплом, предпочитая уделять подавляющее большинство своего времени работе и света белого за ней не видеть, и все ссоры, скандалы, хлопанье дверьми сносил стоически, с предельно кисло-флегматичной миной. Любовные интересы в душе майора зарождались редко и зачастую плотно стыковались с одними инстинктами. Сколько бы люди — здравые, у коих, на первый взгляд, проблем и триггерных зон не существует вовсе — не пропагандировали светлое чувство, сколько бы ни возвышали его, Игорь попросту... Не видел смысла в любви. Быть может, оттого, что на дух не переносил чьё-то общество и год от года чаще признавал, что социальные навыки оставляют желать лучшего.         Но здесь, в заснеженном лесу, среди вышек и громадных деревьев, с которых периодически падает снег при дуновеньях слабого, ледяного ветра, Гром не чувствует одиночества. Единение с природой даст ему подпитку — в этом сомнений нет.          Он возобновляет шаги. Масса выпавших снежинок снова скрипит под ногами, а кровь, циркулирующая по организму, всё же греет, оставляя призрачную надежду окончательно не околеть в неизведанной местности.         Вышка "Сервантес" вскоре маячит на горизонте. У Игоря нет с собой ни наручных часов, перешедших по наследству от умершего отца, ни мобильного телефона — лишь рация. Он лишён любой возможности узнать, сколько времени потребовалось для того, чтобы сюда добраться. Складывается впечатление, что Гром шёл к Разумовскому целую вечность, но впечатление это зиждется исключительно на однотипности пейзажа: горы, узкие речушки, деревья, белоснежные массы. Вряд ли летом тут что-то изменится. Растает лишь снег, но всё остальное останется прежним. Разве что, появятся бесконечные пожары и задымления — где-нибудь в августе, в самый сезон, когда каждый, кто прибыл сюда, лишится возможности вот так ходить и изучать дивный вид, радующий глаз. Несмотря на свою эмоциональную пассивность, Игорь не обделён чувством прекрасного. В молодости с первой зарплаты он, помнится, купил себе старый, уже подержанный фотоаппарат и, дабы как-то оправдать спонтанную покупку, отправился в недолгое путешествие в Ленинградскую область... Один, без друзей, знакомых — зато с компасом и контурной картой по географии, с горем пополам найденную среди старого хлама в квартире. Стоит ли говорить, что там он и потерялся?         В вышке Грома встречает Серёжа — весьма миловидный человек. Глубокие, выразительные глаза, напоминающие спокойное, не буйное море, изредка меняющие свой цвет в зависимости от освещения и эмоционального фактора. Хамелеон — это дивное диво: что само животное, что люди (переобувающиеся по щелчку пальцев даже в форс-мажорных обстоятельствах), что очи. В биологии Гром был ещё более безнадёжен, чем в астрономии, а потому объяснить себе сей феномен никак не мог. Строение человека, задачки на генетику с карликом и переростком, ДНК, РНК и иже с ними — все эти биологические примочки, по скромному мнению Игоря, страшны, а осваивать их способны только люди, способные зубрить информацию денно и нощно. Майор не мог назвать себя ни прогульщиком, ни ударником. Среднячок. Чуть меньше глаз привлекает внимание Грома изысканная шевелюра. Огненно-рыжие волосы, словно языки пламени, обрамляли худое лицо, усыпанное веснушками. Эти маленькие золотистые крапинки, будто звёзды на ночном небе, очаровывали и завораживали.  Высокие скулы и прямой нос придавали чертам благородство, а слегка приподнятые уголки губ намекали на готовность в любой момент расплыться в широкой улыбке. Кожа светлая, с лёгким румянцем на щеках (Игорь догадывается: Разумовский и сам недавно пребывал на улице), словно тронутая нежным поцелуем солнца.         — Я Серёжа, — представляется молодой человек, любезно протягивая поразительно тёплую ладонь, и в следующее мгновение сжимает руку Грома — сухую, чёрствую — в слабой хватке. — А ты, значит, Игорь? Вениамин Самуилович говорил о тебе.          — Игорь. Да. Константинович, — для чего-то дополняет майор, вызывая у Разумовского тихий, беззлобный смех.         — Ого! Как официально, — замечает, прерывая рукопожатие, и из-под кровати вытягивает громоздкий ящик, до краёв наполненный съестным и оборудованием. — Я Сергей Викторович, но можно без этих формальностей. Я пока не глубокий старик, так что не заморачивайся.         — Привычка дурацкая, извиняй, — с долей неловкости парирует Гром, наблюдая за движениями молодого человека, и примерно пытается прикинуть разницу в возрасте. Она наверняка не такая уж и большая, чтобы Разумовский величал новобранца по имени-отчеству.          — Ты сам-то откуда? — искренне интересуется Серёжа, присаживаясь на краешек скрипучей кровати, которая без матраса представляет из себя просто-напросто груду металла, когда-то спаянного опытным мастером. Такие ещё для тюремщиков, отбывающих срок где-нибудь в этих местах или около них, изготавливают, и Разумовский нисколько не удивился, если бы узнал, что именно оттуда ему кровать и перепала. Он, детдомовец, выросший без родителей и под присмотром злых воспитательниц, радовался абсолютно всему: вкусной еде, достойному крову, хорошему отношению... И почти никогда не грустил, будто за годы своей "неволи" — детдом и для него стал своеобразной каторгой с нерадивыми детьми и постоянными издёвками — успел зарядить социальную батарейку и теперь, расходуя её вовсю, не унывал. Жизнь продолжается, травмы прорабатываются. Всё, в общем-то, хорошо.         — Из Питера, — отзывается Игорь, подхватывая ящик, и крепко держит в руках, увитых синеватыми набухшими венками. К тяжестям он привык.         — Ух ты-ы, — удивлённо тянет Сергей, никак не ожидавший в Сибири встретить своего земляка, а потому понемногу пропитывается к новобранцу искренней симпатией и заинтересованностью. — Я тоже. Только в Питере давно не гостил: два лета успел здесь пережить. Природа уникальная, люди добрые... Душа поёт.         — Ну, это здорово. Наверное, — Гром пожимает плечами и, несмотря на желание хоть сколько-нибудь поддержать диалог, никак не находит слов.         Повисает загадочная тишина, которая гнетёт Игоря, но нисколько не гнетёт Серёжу, который, зря времени не теряя, разглядывает новенького во все глаза: седые волоски на висках, щетину, какой-то потёртый свитер с медведем, красующийся под курткой... И уставшие очи, на глубине коих кроется добрая русская грусть. Даже без рассказов из первых уст Разумовский примерно догадывается, для чего Гром сюда приехал, и давить на больное не решается, но ставит себе некую цель сблизиться. Хотя бы до уровня близких знакомых.         — Можешь обращаться ко мне в случае возникновения каких-то непоняток, — молодой человек прерывает затянувшееся молчание и слегка улыбается.         Выдавив из себя тихое "Лады", Игорь коротко склоняет голову в знак какой-никакой благодарности за уделённое время, поскольку курирование новичка в задачи Серёжи явно не входит, а после покидает вышку, параллельно размышляя о том, что же случится дальше.  

***

        Первый запрос на поиск прилетает на следующий день, около четырёх часов утра по местному времени. За всю ночь Гром не смог проспать ни минуты: то волки выли за окном, то морозный ветер бил в стёкла, то собственные раздумья сбивали с толку и заставляли переворачиваться с одного бока на другой в тщетной попытке хотя бы ненадолго избежать реальности и забыться в обрывистом, некрепком сне. Трещащий звук, доносящийся из рации, пугает лишь слегка, и внезапная мысль в духе: "А могут ли меня здесь прослушивать?" порождает спонтанный приступ паранойи. Как это вообще устроено? Кто занимается связью и наблюдает за тем, чтобы какой-нибудь полоумный не оборвал всё к чертям собачьим? Вопрос хочется задать Разумовскому, потому что, во-первых, парень выглядит всезнайкой, во-вторых, Игорь никого, кроме Рубинштейна, которого дёргать без повода наверняка себе дороже, больше не знает.         — "Сервантес" вызывает "Звезду Каптейна", — уже знакомый голос раздаётся в рации.         — На связи, — с хрипотцой бурчит Гром и ладонью проводит по щетинистой щеке, глубоко вздыхая. Усталость пока — но лишь пока — не даёт о себе знать.         — Доброе утро, Игорь. У нас поиск, — оповещает Серёжа, отчего-то довольный и, кажется, выспавшийся. — Пропали двое: мальчики, тринадцать и десять лет. С нами связались родители, очень просили присоединиться к поискам. Я подумал, что тебе будет интересно. Возьмёшься?         — Да, конечно, — легко соглашается Игорь, не смея противиться, ибо почему-то думает, что здесь его мнение не станет авторитетным: сказали идти — иди, сказали броситься с вышки — бросайся.          — Тогда приходи к моей вышке, я тебя жду. Отбой.         Связь прерывается. Гром шумно выдыхает, присаживаясь на постели, и несколько следующих минут прибывает в состоянии ступора, не понимая, является ли реальностью всё происходящее, однако времени на раздумья не остаётся: нужно искать потеряшек. Игорь не удивится, если и эти мальчики окажутся грибниками, случайно забрёдшими слишком глубоко в лес, но соврёт, если скажет, что в их годы отличался примерным поведением. Он тоже считался шалопаем, которому не чужды забавы. Его тоже искали взрослые, его тоже находили и в лесу, и в Богом забытом посёлке на окраине Ленобласти. И подзатыльники он тоже получал, а потом угрюмо смотрел в тарелку, скрипящей металлической ложкой вырисовывая известные одному ему узоры на днище. Было стыдно.       Внезапно майора пронзает ностальгия: он слишком давно не видел Фёдора Ивановича и успел порядком соскучиться по нему.