Созвездие Жертвенника.

      Полюс Холода — он же Оймякон, он же самая холодная точка на планете Земля — встречает гостей весьма дружелюбно и в обычный июльский день мало походит на то место, где температура может опускаться до минус семидесяти градусов Цельсия.              Горные вершины, устремлённые к безграничному небу, возвышаются над землей, словно древние стражи. Зубчатые пики и крутые склоны высечены переменчивым ветром и дождём. На склонах гор произрастают густые леса, полные величественными соснами, стройными берёзами и пышными папоротниками. Деревья, каждое из которых имеет свой срок давности, цепляются за скалистую почву своими могучими корнями, образуя зелёный ковер. В долинах между гор протекают бурные реки — Малли и Мунил, их воды переливаются через валуны и образуют грохочущие водопады. Попасть в такую реку — значит умереть. Быстро и расчётливо: свободолюбивое течение не щадит никого. Воздух удивительно чист и свеж, особенно в сравнении с городским, где выхлоп от машин смешивается с пылью, грязью и дымом сигарет; наполнен запахом хвои и звуками дикой природы.       Однако величие природы не отрицает её хрупкости. Даже здесь, на Полюсе Холода, встречаются эндемичные и реликтовые растения, вошедшие в Красную книгу Якутии в 2017 году. Одним из таких растений является эрмания парриевидная — многолетнее травянистое растение, обитающее в горах северо-восточной Евразии и считающееся единственным видом монотипного рода цветковых растений семейства Капустные.              Это и многое другое Игорь узнаёт прямиком из уст Разумовского, который без умолку болтает о здешних особенностях. Какие-то запоминаются, какие-то пролетают мимо ушей, но не потому, что Грому интересно, а потому, что он до сих пор — всё-таки для подобного требуется гораздо больше времени — не может привыкнуть к удерживанию таких громоздких массивов информации в голове. Решение ехать на машине Серёжа с Игорем приняли ещё в начале июня, когда оба заявились на вышку Рубинштейна с целью потребовать отпуск на пару неделю в конце июля, и сказать, что Вениамин Самуилович остался недовольным таким положением дел — значит, не сказать ничего: казалось, он станет рвать и метать, вырубит сибирские леса, но двух ценных волонтёров не отпустит под страхом смертной казни. И он-то отпустил, но тут же возникла другая проблема: на каком автомобиле ехать? Гром своего транспортного средства не имел даже в Петербурге, Разумовский по-прежнему не хотел учиться вождению. Второй поход к Рубинштейну обернулся не только прилетевшей в грудную клетку Игоря записной книжной (стоит заметить, она достаточно тяжёлая и хранит много информации, в том числе личной), но и разрешением взять джип. Несмотря на особенности характера Вениамина Самуиловича, и Серёжа, и майор могли честно сказать, что он — лучшее начальство. За бензин пришлось платить самим, но это, как выяснилось, меньшее из зол.              Дальше — дорога. Долгая, растянувшаяся на четверо суток по определённым причинам: то хочется спать, то хочется просто остановиться и посмотреть на местные красоты, которые, безусловно, достойны миллионов изучающих взглядов. В пути, пролегающем преимущественно через леса, Разумовский предлагает сделать остановку возле Байкала — всемирно известного озера, о кем нет необходимости говорить долго: всем и так понятно, что Байкал — зона обитания немалого количества особей и растений, а также самый большой водоём на планете, если, конечно, не говорить о Каспийском море. От моря одно только название. Гром соглашается и нисколько не жалеет. В будущем Байкал станет его персональным — но не индивидуальным — местом силы, куда захочется возвращаться вновь и вновь.       Последней крупной остановкой перед точкой назначения становится Якутск — столица республики Саха. Уютный городок с удивительно приветливыми и добрыми людьми. Почти на самом въезде Серёжа, покинувший машину с целью подышать воздухом и размять затёкшие конечности, знакомится с бездетной семьёй молодых людей и благодаря своим навыкам коммуникации выбивает два койко-места в небольшой квартире на отшибе — где-то между самим Якутском и пригородом. Игорь, выбравшийся покурить, не устаёт удивляться тому, как ловко компьютерный маг проворачивает свои афёры. Впрочем, ни ругаться, ни ссориться майор не собирается: если бы не красноречие Разумовского, если бы Разумовский вовсе отказался ехать в село, расположенное за четыре тысячи километров от Иркутска, майору пришлось бы спать в машине и, наверное, вместо нормальной еды питаться дошираками.              — Вы заезжайте на обратном пути. С радостью примем, — с добродушной улыбкой отзывается Виталик, собственник жилища, и жмёт руки ребят, позже помогая погрузить в багажник сумки с личными вещами.       Будучи бодрым, свежим и — самое главное — сытым (голодный водитель — злой водитель), Игорь снова садится за руль. Осталось преодолеть всего-навсего девятьсот с небольшим километров — и вуаля. Серёжа, поглядывая на своего спутника украдкой, улыбается, а, как только они отъезжают от спального района, потягивается и целует бородатую щёку. Привычная щетина — колкая, оставляющая раздражение на гладковыбритой молочной коже — за несколько недель превратилась в мягкую, благородную растительность, и теперь Гром — особенно в своём любимом свитере — напоминал большого плюшевого мишку. К такому только по ночам прижиматься, закидывая ногу на торс, и крепко стискивать в объятиях, греться. А греться уж придётся: ранним утром и поздней ночью на Оймяконе холодно, как утверждают гидрометцентры и новостные сводки.              — Ты не против, если я музыку включу? — уточняет Разумовский, подушечками изящных пальцев проводя по крепкой, загорелой шее.              — Да на здоровье, — Игорь равнодушно пожимает плечами, на короткое мгновение установив зрительный контакт. — Только не попсятину какую-нибудь: меня от неё страшно воротит.              — Обижаешь! — восклицает, включая блютуз на телефоне, и открывает плейлист, составленный специально для долгой дороги.              Открывает музыкальный парад песня культовой группы «Сплин» — «Линия жизни». Серёжа лениво растягивается на пассажирском сидении, точно готовясь в очередной раз демонстрировать любовнику свои безукоризненные вокальные данные, а Игорь, поведя напряжёнными плечами, затылком касается подголовника, внимательно следя за дорогой, но успевая и в текст вникать.       

«Мы легли на дно,

Мы зажгли огни,

Во вселенной только мы одни».

             — Только мы одни-и… — тянет Разумовский, одаряя ласковым взглядом выточенный профиль майора, и закусывает нижнюю губу.              — Только мы одни, — подтверждает Гром, но речитативом. Снова зрительный контакт.       

«Горят огни, сверкают звёзды.

Всё так сложно, всё так просто.

Мы ушли в открытый космос.

В этом мире больше нечего ловить.

А ты гни свою линию».

             Далее — «Кукрыниксы». На концерте этой — тоже не менее громкой — группы Игорь успел побывать много лет тому назад, но мало что запомнил, потому что напился, словно в последний раз, после расставания с пассией, выставившей его за дверь. «Страхи». Чрезмерно много ассоциаций: и начало новой жизни (очередное), и пересмотр старых привычек, и их искоренение, и спонтанное счастье, предоставленное по воле случая. Счастье, сидящее сейчас рядом. Счастье, в чьи рыжие волосы хочется зарыться и перебирать пряди до рассветного часа. Счастье, с которым никогда не скучно и одиноко.       

«Да, я чёрствый, не живой, мёртв и погребён,

Верен только страху.

Почему мне не смешно?

Чувство радости ушло, вечная готовность к краху».

             Серёжа смеётся. Текст, раньше идеально подходивший для описания Грома, теперь не имеет к нему никакого отношения.       

***

             — Здесь у нас баня, здесь гостевой домик… На случай, если к вам ещё кто-то присоединится.              Хозяин дома, снятого всего на несколько дней, на которые намечены самые грандиозные планы, тоже оказывается приятным и милым человеком. Вера Игоря в людей и человечество постепенно встаёт с колен и очинается после глубокого, затяжного сна, больше напоминающего кому — зловещее пространство, полное загадок, откуда, как известно, выбираются не все — лишь те счастливчики, которым очень повезёт. Такие обычно ещё сильно любят жизнь и благодарят верховные силы за возможность радоваться каждому новому дню.              Пока Разумовский беседует с владельцем, договариваясь о новой цене и скидках, Гром отходит к небольшому окошку и, отодвинув занавеску, замирает: горные вершины окутаны золотистым оттенком, будто Солнце, мало-помалу клонящееся к линии горизонта, посылает им свое восхищение и благословение. Лучи света переливаются на пиках скал, создавая игру теней и световых пятен, превращая горные хребты в многогранные скульптуры, изменяющие свою форму и цвет в зависимости от положения самой главной звезды. Листва многолетних и — в отдельных случаях многовековых — деревьев шумит под лёгким прикосновением ветра, создавая мелодию, в которой каждый звук схож с нотой великолепной симфонии природы. Каждый камень, каждое ствол, каждая травинка имеют свою собственную энергию и жизненную силу, пробуждающую в глубине груди чувство умиротворения, восхищения и гармонии.              — В баню пойдём, м? — негромко вопрошает Серёжа, тихо подкравшийся сзади. Мягкие ладони уместно ложатся на мощные бока, пальцы едва стискивают кожу.              — Я пока не хочу. Растопить тебе? — предлагает помощь, плавно разворачиваясь лицом. Глаза — магниты. Глаза — океан, не имеющий глубины, утягивающий туда, в манящую неизвестность. Игорь исполняет своё желание: пальцами зарывается в густые волосы на затылке и, намотав пряди на фаланги, слегка оттягивает.       — Не-а. Хочу кое-что другое…       Загадочный тон говорит сам за себя. Разумовский схватывает майора за запястье, утягивая в спальню. Удобная кровать на пуховых перинах, ощутимая прохлада, требовательные поцелуи в сухие губы — заводит всё. Каждый шаг. Каждый жест.       Серёжа раздевается сам, временно ограничивая Грома в свободе движений и заставляя лишь наблюдать. Пуговица за пуговицей. Взору, цепляющемуся за все детали, предстаёт сперва худая грудная клетка, затем — острые, выпирающие рёбра, после — впалый живот. Аккуратно выглаженные брюки приземляются на пол, покрытый ковром, вслед за шёлковой рубашкой. Разумовский, вопреки собственным установкам, с одеждой не особо осторожничает, решив временно отодвинуть свою извечную любовь к чистоте и порядку на самый дальний план. Игорь медленно выдыхает, опускает плечи, докрасна раскаляясь изнутри. Смотреть и бездействовать — это самая настоящая пытка, снова убеждающая майора в том, что склад ума Серёжи — поистине уникальный и в нём находится место тонкому психологизму и анализу… Жертвы. Да, пожалуй, сейчас Гром впервые в своей жизни становится не охотником, а самой настоящей добычей, которую вот-вот схватит опытный хищник. Но он не может сказать, что ему не нравится. Даже несмотря на приверженность к контролю.       Разумовский смотрит на майора из-под кокетливо опущенных ресниц, закусив нижнюю губу игриво. Знает, что доиграется. Знает, что Игорь сорвётся. Однако знание и понимание опасности таких игр не мешает Серёже, слегка раздвинув ноги, опуститься на локти. Свет от тусклого луча, прорывающегося сквозь плохо прикрытую штору, падает на его лицо, подчёркивая мягкие черты и загадочную улыбку.       «Серёжа, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя. Се-рё-жа: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Се. Рё. Жа».       Держаться уже не представляется возможным. Гром наклоняется, не смея разорвать зрительный контакт, который сейчас, в атмосфере накаляющегося воздуха, подогревающего кровь, что приливает отнюдь не к голове, кажется интимнее самого страстного, животного секса. Ладонью жилистой ведёт по стройному бедру, вслед за касанием пуская по бархатистой коже полчища мурашек, и, подавшись вперёд, ещё ближе к сокровенному, касается искусанных губ, но делает это по-особенному — не так, как прежде: жадно, но чертовски ласково, с искренней заботой. Разумовский в опытных руках плавится, подобно воску — в подожжённой свечке, стекающему по основанию плавно, вне времени, и вовсе не задумывается о том количестве людей, коим удалось испытать на себе ласки Игоря. Быть может, он и не обращался с ними так осторожно, как Серёжей? Не боялся сломать, отпугнуть, словно диковинного зверька, представшего взору человека? Но всё, что случалось раньше, теперь остаётся позади и лишается своего прежнего значения. Ничего прежнего отныне не будет. Будет только новое — важное и несокрушимое.              Прелюдия и долгая подготовка изводит обоих дольше, чем томительное ожидание подходящего момента. Разумовский вьётся в горячих ладонях, походя на вёрткую змейку, проползающую среди груды камней, и пальцами крепко, что есть мочи, сжимает тёмные волосы, прижимая макушку ближе к шее, которую Гром покрывает влажными, тягучими поцелуями, в конце концов оставляя стремительно багровеющий засос под кадыком — символ принадлежности.              — Ты собственник, — в порыве обострённых чувств шепчет Серёжа, следом заходясь в громком стоне: грубые пальцы попадают аккурат по чувствительному, уязвимому месту внутри.              — Я знаю, — коротко бросает Игорь, запоминая точку: она ему ещё не раз пригодится.              Каждый прикосновение — знакомо, но почему-то сейчас, в их первый раз, ощущается принципиально неведомо, точно прежде не существовало другого опыта. Каждый стон и хрип — песня, чарующая и завораживающая, перегоняющая закипевшую вязкую кровь по организму с новой силой. Движения в унисон. Комната наполняется шлепком бёдер, красноречивыми репликами. Удовольствием — непостижимым и долгожданным. Они двигаются в унисон, словно партнёры по танцу в духе румбы, знающие все шаги этого древнего, но вечно молодого пляса. Пошло. Невыносимо горячо. Воздух в лёгких оказывается спёртым, приходится жадно глотать его, превозмогая приятное головокружение и жжение в затылке.              Тела сливаются в едином порыве. Мир вокруг распадается на мириады осколков, и остались только они, предоставленные друг другу, отрешённые от вечных проблем, волнующих человечество. Свет, проникающий сквозь полузакрытые шторы, рисует на стенах мерцающие тени.              — Глубже, Игорь… — молит Разумовский, отчаянно хватаясь скользящими пальцами за закалённые плечи, оставляя на них алые полосы — они ещё долго будут напоминать им о первой совместной ночи.                     — Уверен? — интересуется Гром, успевая и наращивать бешенный, частый темп, сбивающий со всякой мысли, которая только может прийти в голову сейчас, и уделять внимание состоянию партнёра — ни то ни другое не ускользает от внимания Серёжи, хотя оно притуплено, а сознание — размыто.              — Д-да! — вскрикивает, откидывая голову, и ненасытно подаётся вперёд, с неким блядством двигает худенькими бёдрами навстречу толчкам в стремлении получить больше. Он имеет право на всё. Он — птица в золотой клетке, и искать выход из неё не хочется.              — Мой мальчик…              Вкрадчивый шёпот прокатывается кипятком по нервам. Разумовский непроизвольно зажимается, внимая каждому слову, но сквозь толщу воды, сквозь толщу крови, шумящей в ушах. Щекой к щеке. Грудью к груди. Гром цепляет острыми зубами мягкую мочку, оттягивает, а после, прильнув к ушной раковине жаркими губами, изводит репликами:              — Мой хрупкий, но парадоксально смелый… Жаждущий… Не оставляй меня. Не покидай никогда и храни под своим чутким сердцем. Я больше ни о чём не мечтаю.              — Буду… — обещание искреннее, по-детски чистое.              Вспышка.                     Забитые мышцы Серёжи больше не позволяют удерживаться на локтях — он опускается, чувствуя себя не здесь, а в далёкой вселенной сладострастия и жара, что раньше казалась недосягаемой. Он не отстраняется, позволяя Игорю кончить, и в нужный момент улавливает над ухом низкое, утробное рычание. Лихо же добыча и хищник поменялись местами.              Разумовский, не страшась запачкаться горячей спермой, плавно растекающейся по животу, привлекает мужчину ближе и, в приятном полумраке разглядев полосы, оставленные на плечах, хитро улыбнувшись, подобно лисёнку, кончиками перстов плавно скользит по поалевшей коже, огибает каждый сантиметр, одаряя лаской и теплом. Робкий поцелуй молодой человек оставляет на виске, возле небольшого шрамика, и пока — сказывается состояние, граничащее между вакуумом и экстазом — не различает других рубцов, однако обещает себе приглядеться к ним позже, в нужный момент. В комнате повисает тихое спокойствие: только их дыхание и шёпот ветра за окном.              — В баню-то пойдём? — немного погодя вопрошает Разумовский и снова тихо смеётся, понимая, что голос всё же сорвал.              — Вот теперь можно, — соглашается Игорь с улыбкой, что сейчас кажется гораздо шире прежней.              Взгляды их сливаются, и в этом неповторимом моменте, который останется с ними навсегда неким отпечатком на сердцах, каждая мысль, каждое чувство открыто для другого.