Созвездие Жертвенника.

      Потепление приходит в мае месяце. Игорь не мог сказать, что любил весну, но она приходилась ему по вкусу гораздо больше, чем зима, но значительно меньше, чем лето. С приходом лета начнутся пожары, количество поисков примется стремительно расти, причём в геометрической прогрессии, однако… С этим ничего не попишешь. Нужно доводить дело до конца и не бросать на полпути.       

«Дождь. Звонкой пеленой Наполнил небо майский дождь. Гром прогремел по крышам. Распугал всех кошек гром».

             — Серый, ты серьёзно? — тихо смеётся майор, подпирая голову рукой. Знакомая песня группы «ДДТ» разливается из динамиков небольшой портативной колонки, привезённой Разумовским из Санкт-Петербурга давным-давно.              Солнце медленно сменяет собой лунный диск. Рассвет — таинственное мгновение, когда ночь постепенно отступает, и дневной свет, вступая в свои права, начинает величественный путь. Звёзды, которые до сих пор отливали в небе, подобно драгоценным камням, исчезают одна за другой, а на их месте появляются полосы розового и золотистого цветов. Земля, до сих пор покоящаяся в безмолвии, будоражит себя, как спящий зверь, приходящий в сознание после долгой спячки. В лесах и полях слышатся первые звуки птиц, их незатейливые мелодии, а вдалеке раздаются долгие и низкие звуки, напоминающие о соседстве с дикими зверьками, выходящими на охоту. Маленькое, но уютное помещение вышки «Сервантес» наливается приятным мягким светом, что пока не ослепляет, а исключительно приятно греет. Их первый совместный май. Впереди ещё и грозы, и гром, и тысяча других рассветов, однако самый первый, дебютный, таит в себе несоизмеримо огромное значение. Они беззаботны и, возможно, даже счастливы.              — А что, ты против?              Серёжа ярко улыбается. Он часто улыбается. Иногда каким-то мелочам, которые, по мнению остальных, не несут никакого смысла и не представляют важности; иногда без повода — просто потому, что душа поёт и требует выражения эмоций. Ему нравится нести добро и свет в бренный мир, для кого-то давно прогнивший, алчный и невыносимо сложный. Жизнь хороша, жить хорошо. Что бы ни случалось, с какими бы происшествиями ни приходилось сталкиваться. Ко всему прочему, поисково-спасательный отряд в последнее время подчистился: ушли новички, не стерпевшие безумный график, когда Рубинштейн может отправить в общий чат клич среди ночи и призвать помочь, и остались мастодонты, успевшие привыкнуть к самым разным изощрениям. Поиски упростились. Реже возникали конфликтные ситуации, почти никто не роптал из-за усталости, статистика выровнялась и за один лишь прошлый месяц отразила впечатляющие результаты. Всё не зря. Всё делается правильно, во благо человечества. Разумовский даже нашёл время на работу вне отряда и принялся разрабатывать приложение, днями и ночами писать какие-то коды, в коих Игорь разбирается, но немного — всё благодаря верному другу, не позволяющему помереть от хандры, гневных импульсов и проволочек нервной системы в духе панических атак или тревоги. Кажется, всё действительно… Налаживается?       Сибирь подарила каждому свой опыт. Незыблемый. Незабываемый. Правда, для некоторых — негативный. Кто-то и впрямь не выдерживает постоянные вылазки, трупы, безумных потерявшихся, поддающихся в стрессовых условиях белой горячке, и им остаётся посочувствовать. Приехать сюда и не побояться перемен — это уже большой подвиг. Игорю Сибирь подарила грамотное руководство Рубинштейна, хорошие знакомства, приятные эмоции… И Серёжу. Гром вряд ли найдёт в себе смелость признать, что Разумовский своей неуёмной энергией и тягой к жизнелюбию, тягой к миру во всём мире и вечным пацифизмом возродил в увядающем майоре, не видевшем смысла жить дальше, жажду радоваться каждому новому дню, пище, рассветам и закатам, успешным поискам — в общем, возродил жажду радоваться всему тому, чего Игорь раньше попросту не замечал и что воспринимал как данное под дурацким лозунгом: «Уйдёт — ничего страшного. Начнётся что-нибудь другое». Гром снова начал фотографировать. Сначала необходимое, а потом — всё, что сам хотел. Поэтому в портмоне лежит фотокарточка, на которой улыбающийся Серёжа показывает двумя музыкальными пальцами знак «V», символизирующий победу над прошлым и полное избавление от него. Игорь любит эту фотокарточку и практически каждый вечер, когда уходит из вышки «Сервантес», смотрит на такого смелого, но парадоксально хрупкого молодого человека и верит, что всё впереди.              Жизнь начинается с чистого листа.              Снова.       

«Я открыл окно, и весёлый ветер Разметал всё на столе. Глупые стихи, что писал я в душной И унылой пустоте».

             Разумовский, оказывается, неплохо поёт. Гром снова думает о том, что для этого человека не существует ничего невозможного, будто каждый день он открывает что-то новое и пробует, испытывает себя в этом новом, а при возникновении малейшей неудачи не бранит весь мир, не бросается из крайности в крайность. Серёжа учит Игоря выдержке и отмечает те успехи, которые майор совсем не хочет брать во внимание, считая их мелочными. Игорю нравится учиться. Игорю всё равно, что Серёжа младше него.              — У тебя красивый голос, — замечает Гром. Улыбка спешно расползается по губам и, кажется, достигает ушей, но остановить сей процесс не представляется возможным. Если майор сейчас смахнёт улыбку с суховатых уст, Разумовский сделает замечание и скажет, что улыбаться лучше, чем хмуриться. Проходили.       

«Грянул майский гром, И веселье бурною, пьянящею волной окатило. Эй, вставай-ка И попрыгай вслед за мной».

             Серёжа поёт прямиком в лицо, без всякого стеснения, и на его состоянии сказывается вовсе не двое суток бессонных ночей, не изнурительные поиски в дождливую погоду… Серёжа влюблён и отдаёт себе в этом отчёт уже два месяца — ровно с того момента, когда Игорь со своим «Ничего не хочешь мне рассказать?» затронул какую-то — особенно хрупкую, уязвимую, несмелую — струну души, будто знал обо всём давно и всего лишь хотел выбить признание, но… Для чего? Чтобы поиздеваться? Плюнуть в рожу и оскорбить всех тех, чьё сердце по наитию выбирает человека, даже если он — представитель того же пола? Серёжа осознаёт свою боязнь, осознаёт, что реакция может быть разной: от ответного признания до прекращения общения и последующего разнесения слухов и сплетен. Только ему удалось узнать, что кроется внутри Грома: чего он боится, чего избегает, что кроется там, за глыбами льда и внешним холодом. Он хороший человек. Возможно, самый лучший из числа тех, кого довелось повстречать на своём жизненном пути. Люди часто предпочитают молчание долгому, вдумчивому, осмысленному разговору о чувствах, ощущениях, потому что так выгоднее; потому что никто не осудит, не оскорбит человеческое достоинство, не растопчет в пух и прах то сокровенное, что зародилось случайно, но развивается крайне стремительно. Серёжа скажет. Когда-нибудь его всё равно разорвёт от внезапной влюблённости, и молчание надоест.       

«Капли на лице — это просто дождь. А может, плачу это я. Дождь очистил всё, и душа, захлюпав, Вдруг размокла у меня, Потекла ручьем прочь из дома К солнечным, некошеным лугам; Превратившись в пар, с ветром полетела К неизведанным мирам».

             Быть лишённым возможности находиться рядом с человеком, к которому проникся душой и всем своим сердцем, в статусе друга — больно. Приходится сдерживать свои порывы без повода обнять, поцеловать в щёку или ещё куда-нибудь… Потому что поймут неправильно. Потому что придадут огласке и сломают у корня, со стеблем.              — Серёж, — тихо зовёт Игорь, взирая в лицо, застывшее в непосредственной близости.              — М? — столь же негромко отзывается Разумовский, разглядывая удивительно красивые глаза, которые наконец светятся искренним счастьем. Сибирь майора сильно изменила.              — А ты когда-нибудь… Ну… В мужиков влюблялся? — осторожно интересуется, боясь спугнуть столь дивный момент. Гром совсем не хочет признавать, что всё это ему ой как нравится.              Сердце пропускает удар. Серёжа слегка подаётся назад, чувствуя, как ноги вмиг становятся ватными. Глаза не бегают — смотрят точно в очи напротив, и едва ли хватает сил и упорства противостоять полному захвату власти над самим собой. Серёжа не слаб, нет. Он болен. Орган, бьющийся в левой половине груди, перекачивает кровь с утроенной скоростью, разгоняя её, поселяя неприятный шум в ушах. Бежать он не планирует: во-первых, поистине взрослые люди от ответственности не бегут; во-вторых, к разговору так или иначе придётся вернуться, и сейчас, наверное, лучший момент.              — Да… — звучит неуверенно, но исключительно из-за того, что Разумовский не знает, чего ждать. Пощёчин? Криков? Осквернения? Становится по-настоящему страшно. В горле пересыхает, молодой человек проталкивает слюну, а острый кадык, подёргивающийся на шее, привлекает внимание Игоря. Что, если они больше никогда не будут общаться? Что, если после подобных откровений станут навек чужими друг для друга? — Я не вижу в этом ничего плохого. Любовь прекрасна в любом своём проявлении, и не имеет никакого значения, кто именно любит: мужчины — мужчин, женщины — женщин. Или более приемлемый для общества вариант. Традиционный, скажем так, — сделав небольшую паузу, молодой человек поджимает губы. — Ты гомофоб?              — А ты гей? — задаёт встречный вопрос Гром, сощурившись.              — Бисексуал, скорее. У меня были девушки… — плечи слегка подёргиваются. Серёжа невольно пятится назад и в конце концов присаживается на скрипучий стул, стоящий подле круглого обеденного стола.       — А как ты понял, что тебе мужчины тоже нравятся?       Игорь не выражает своего волнения, хоть и понимает, что с ним творится явно что-то не то. Тридцать три года ему нравились женщины — и тут на тебе: после одних объятий, тогда, в марте, во время спасения бабули, сердце замерло, а после — провалилось в пятки. Запах Разумовского сбивает столку и дурманит, но больше — злит. Так не должно быть. Это противоестественно и неадекватно.       — Как-то само собой случилось. Ведь сразу не осознаёшь ни любовь, ни влюблённость: всё приходит постепенно…       Частота сердечных сокращений зашкаливает. Серёжа мучает свои тонкие пальцы, выворачивая их то в одну сторону, то в другую, и зрительный контакт разрывает, ибо уже не выдерживает. Наверное, Гром не хотел создать такое давление, но всё же создал, и вся ситуация сейчас напоминает допрос с пристрастием между отцом и сыном, коего застали за поцелуем с мальчиком в подростковом возрасте.

«И представил я: город наводнился

Вдруг весёлыми людьми.

Вышли все под дождь, хором что-то пели

И плясали, чёрт возьми,

Позабыв про стыд и опасность после

С осложненьем заболеть».

             — Ну да, ты прав. Ладно. Пойду я: поспать бы надо хоть немного. Извини за такие вопросы, — покачав головой, майор поднимается с насиженного места, совсем забывая про завтрак, который приготовил Разумовский. — Я не гомофоб, если что. С кем спать и кого любить — исключительно твоё дело.              — Пока, Игорь, — шепчет Серёжа, провожая Грома долгим взглядом, и, оставшись с самим собой наедине, опускает голову, медленно выдыхая.       

«Люди под дождём как салют Встречали гром, весенний первый гром».

***

             Сообщение об очередном поиске прилетает в общий чат только к вечеру. Разумовский, полностью измотанный, лишённый сна из-за странного разговора, случившегося ранним утром, сперва решает не ехать, а после, пораздумав, понимает, что разыскивание пропавшего мужчины шестидесяти лет и скитание по бесконечным лесам всё-таки помогут ему отделаться от несуразных мыслей. В конце концов, всегда помогало и избавляло от грусти и спутанных ощущений — как в самом начале, так и к середине ближе.              Сборы не отнимают много времени: Серёжа быстро экипирует рюкзак всем необходимым, загружая его небольшим количеством еды и — по привычке — термосом с горячим чаем, который обычно предназначался для Игоря. Руки помнят. Мышечная память иногда оказывается сильнее той, что таится в извилинах. Сердце снова гаденько сжимается, пропуская несколько особенно сильных ударов, болезненно отзывающихся в грудной клетке, словно кто-то трогает орган грязными, липкими руками, а после с силой стягивает в ладонях, намереваясь отсоединить клапаны и лишить самого главного — жизни. Губы снова оказываются поджатыми, и в голове возникает спонтанная мысль: «Может, нужно уехать?». Очередная попытка стать счастливым в Питере, где места никогда не находилось, несмотря на масштабы города, теперь не кажется такой дурной затеей. Стоит её как следует обмозговать и принять единственно верное решение.              Но Гром выбивает из колеи, когда Разумовский, спустившийся с вышки, замечает его, бродящего совсем рядом, протаптывающего тропинку. Пришёл. Сам. Без приглашения. Серёжа подвисает, не совсем понимая, что следует сделать сейчас, и не успевает придумать хоть какой-нибудь план, а Игорь, словно почувствовав взгляд, поворачивает голову в направлении «друга».              — Серый, — зов тихий, но звучный. В полной тишине Разумовскому кажется, что стук его сердца слышен во всей округе. Снова неловкость. Снова гнёт. — Я поступил как дурак, знаю. Сбежал, ничего толком не объяснил, но хочу, чтобы ты меня выслушал. Можно?              — Можно, — сквозь зубы цедит Серёжа, намертво вцепившись негнущимися пальцами в лямку рюкзака.              — У меня никогда не было такого опыта. Более того, я всегда существовал в обществе людей, которые херами крыли этих… Ну, нетрадиционных. Поэтому и испугался. Я не знал, что делать, как к этому относиться, — повествует Игорь, и молодой человек видит и чувствует, что откровения ему даются нелегко, а потому смягчается, мягко кивая.              — Всё нормально, — пожимает плечами, натянуто улыбнувшись краем губ.       — Ничего нормального, Серёж. Я идиот. Сам себе какую-то ерунду надумал, тебя заставил переживать… — тяжело вздохнув, Гром отводит взгляд на мгновение, но лишь для того, чтобы, собравшись с мыслями, установить зрительный контакт и шёпотом произнести: — Я влюбился. Кажется. И мне… Мне нужна твоя помощь.              — В каком… вопросе? — опешивает Серёжа, крепче стискивая лямку.              Игорь зачем-то оглядывается, словно ища пытливые глазёнки, которые, увидев то, что видеть им не нужно, тотчас же разнесут информацию по всей округе и поставят обоих в то неловкое положение, когда придётся выбирать: оставаться здесь и терпеть насмешки или перебираться в родной город и там вечно прятаться, жить в неугасимом страхе раскрытия. Глаза полны решимости. Отступать уже некуда и незачем. За тридцать три года своей жизни Гром порядком набегался.              Первый поцелуй — один из самых запоминающихся и волнующих моментов в жизни. Он полон нежности и страсти одновременно, непонятных эмоций и ощущений, которые с лёгкостью переворачивают вполне себе устойчивый мир с ног на голову. Момент первого поцелуя запоминается деталями: индивидуальным запахом партнёра, его вкусом, ощущением прикосновения губ и вибрацией эмоций, что проникает в самую глубину души и застревает там на долгое время, пока сердце, израненное тревогами и не сбывшимися надеждами, ликует. Это не просто физическое событие, а настоящее искусство, способное на ментальном уровне соединять двух людей, отчаянно и безнадёжно, словно в последний раз, влюблённых друг в друга. Звёзды сыплются из глаз. Появляется смутное, но смелое ощущение того, что после таких касаний сворачивание гор — ничто. Напор Игоря слишком силён, чтобы противостоять, и Серёжа не противится: приподнимается на носочках, несмело обвивает ладонями крепкую шею, боясь, что подобные касания ему не понравятся, однако никакого протеста не следует ни через тридцать секунд, ни через минуту. Время замедляется, превращается в мёд, золотистая струя коего течёт плавно и безмятежно.              Кончается воздух. Лёгкие жжёт от недостатка кислорода.       Сердце вот-вот выпрыгнет из груди.              Поцелуй разрывать не решается ни Гром, ни Разумовский.