Больные по рождению

— Попалась, шлюшка? — щерится Кочетков, подойдя ко мне вплотную. У него за спиной сально ухмыляются два его дружка-идиота — Гущин и Фомин. Сзади меня подпирает торс Савельева. Я в ловушке. — Отпусти её, — велит Кочетков. — Она же не будет больше бегать, правда, тварёныш? Наконец выдёргиваю запястья из захватов Савельева, потираю разболевшуюся кожу. Кочетков грубо вцепляется в мой подбородок, заставляя поднять лицо. У него окрашенные в блонд волосы, не слишком короткие. Тёмно-русые корни брезжат среди светлых прядок. Старый шрам пересекает русую бровь — след от встречи с тумбой в кабинете труда в седьмом классе. Наверное, это был последний раз, когда он позволил себя избить. Шрам выглядит инородно на его смазливой мордашке, но я не ведусь на симпатичную оболочку, я уже давно смотрю сквозь — на безобразную тухлую сердцевину. Он оттягивает большим пальцем мою губу вниз, словно лошадь выбирает. Стремительно приближается и на короткое мерзкое мгновение впивается в рот. Острый клык болезненно дерёт нежную внутреннюю поверхность губы. Толкаю его в грудь и сплёвываю на асфальт. Кочетков отшатывается, но вместо разгневанной гримасы его лицо искажается в довольном оскале. — У тебя сюрприз для нас? Я чувствую это, — возбуждённо говорит он. Молчу, отказываясь вступать в его глупую игру. В тоннель заворачивает старичок, но, завидев компанию альф, пятится и быстро исчезает. Жаль, у меня нет такой возможности. Кочетков и Савельев переглядываются. Последний, качнув головой, словно подает своему вожаку понятный только им двоим сигнал. Их шифры всегда сильно настораживают. Кочетков делает знак одному из парней за спиной, и тот сразу направляется ко мне. Я бессознательно сжимаюсь — все альфы немаленькие, но, черт возьми, Фомин просто огромен. — Нет! — вскрикиваю я, когда он заламывает мне руки и закидывает на плечо. Его грязная лапа звонко шлёпает по моей ягодице. — Сука! Я убью тебя! — воплю что есть мочи, извиваясь и целясь носком или коленкой ему в живот. Фомин несёт меня, пока я колочу его по спине изо всех сил. Мой крик отражается от пятиэтажек маленького двора, становясь сиреной, молящей о помощи. Его перебивает скрип железной двери, и мы оказываемся в подъезде. Альфа скидывает меня с плеча, и я больно ударяюсь локтем о стенку. Мы на площадке посередине лестничного пролёта. Нас окружают голубые облупившиеся стены, испещрённые похабщиной и телефонами с подписями вроде “Наташа-давалка”. Уверена, если внимательно поискать, можно найти и мой номер, оставленный кем-то из одноклассников. В воздухе витает запах пролитого пива. Окно, как лоскутное одеяло, собрано из стеклянных кубиков. На подоконнике — замызганная пепельница с разбросанными бычками. Но главное — четыре альфы без царя в голове. Ненавижу показывать страх, но в этот момент, нервно заозиравшись и вжавшись в холодный бетон, выдаю себя с потрохами. — Мы удачно с тобой встретились, да? — мурлычет Кочетков, нависая надо мной. — Как и каждый раз, — огрызаюсь. — Не-е-ет, — протягивает он, — сегодня особенно примечательный раз. Может, ты сама нам расскажешь? — Ты купил новые стринги? — Сучка, — усмехается он — всего лишь. Хотя обычно после подобных слов хватает за горло, брызжет слюной, таскает за волосы и творит со мной всякое другое — унизительное и мучительное. Сейчас определённо есть что-то поинтереснее моих колкостей. И пока я не могу понять, хорошо это или плохо. — В этот раз с черепашками или зайчиками? — участливо интересуюсь я. Гущин коротко кашляет в кулак, и Кочетков посылает ему сердитый взгляд. — Шути, пока шутилка работает, — осаживает вожак. — Скоро твоему ротику найдётся другое применение. Театрально закатываю глаза — до такой степени это кажется банальщиной. Кочетков регулярно посягает на моё тело, но никогда не заходит дальше языка в глотке. — К сожалению, плохо пою, — сетую я. Парни едва заметно начинают ёрзать. Я могу ломать комедию бесконечно, но всё становится странным. Бросаю мимолётный взгляд на лестницу. Выход один — вверх, в тупик. — Я научу, — каким-то слишком томным голосом произносит Кочетков. Боковым зрением улавливаю, что Фомин и Гущин делают по шагу вперёд. Я тут же поворачиваюсь к ним, и они замирают, будто мы играем в “Тише едешь — дальше будешь”. — Подскажи адресок, малая, — наклоняется Кочетков ещё ниже, — заскочу. Он прекрасно знает мой адрес. Знает, когда дедушки нет дома. Знает, когда хожу в институт на дополнительные занятия и когда возвращаюсь. Ему не хватает только ключей от квартиры, чтобы окончательно слиться с моей жизнью. — Ленина 50, 15. Заходи в любое время, чаем напою, — притворно заигрываю я. — А ты откроешь? — В голосе будто проскальзывает искренняя надежда. Я заминаюсь из-за того, как серьезно он это произнес, словно вмиг закончив игру и приоткрыв дверь к сердцу. Попалась. Он улыбается, закусив губу. Он выиграл. — Я бы не открыла тебе долбаную дверь, даже если бы ты подыхал, истекая кровью, — выплёвываю я, желая прервать момент его триумфа. Невыносимо видеть его самодовольную рожу. Даже сейчас, затолкав силой в вонючий подъезд, он флиртует со мной как с безнадёжной дурочкой. Словно я должна забыть всё, что он причинил мне, как только он посмотрит щенячьими глазками и нежно проведёт пальчиком по щеке. Лицемер. — А когда бы ты кончился на моём коврике для ног, я бы вышла и столкнула твоё мерзкое тело с лестницы. Я бы наблюдала, как твоя тупая мёртвая башка бьётся о каждую ступеньку. Потом спустилась бы, сняла штаны и нассала на твоё пидорское лицо. Картина трупа во всех красках возникает в сознании. Не моргая, смотрю живому Кочеткову прямо в глаза и жду, когда он набросится. Мышца над его губой подрагивает. Он борется с собой. — Ты пахнешь, — хрипло шепчет он. Сердце падает в пятки. На миг чувствую себя беззащитным жучком на оживлённой улице. Внезапно маленькая лестничная площадка хрущёвки становится совсем крохотной. Воздух вибрирует, нагретый теплом тел четырёх альф. Тяжело сглатываю, остро ощущая их горький запах. Кочетков снова плетёт сети, кутая меня в липкий кокон. Нужно успокоиться. — Ты бредишь, — заявляю я. — Я делала тест два дня назад. — Они не всегда работают. Как презервативы, — замечает Кочетков. — Осталось немного, малышка. Скоро ты будешь моей. Он целует меня в лоб, как дитя. В ушах гудит, а я жалею, что не могу задержать дыхание навсегда.