Счастье не для нас, Тэхен

Тэхён ошибался. Глупо, слепо, пиздецки наивно — как ребенок, верящий в сказку, вырезанную родителями из паутины лжи и трусливого молчания. Каждое их слово оказалось гвоздем, забитым в крышку гроба его доверия. Братья? Слюна горьким комком встала в горле. Он едва не задохнулся от ярости, от стыда — как мог поверить в эту гнилую, пропитанную лицемерием историю?   Звон будильника врезался в сознание, как удар хлыста. Тэхён сорвался с кровати, тело дрожало мелкой дрожью загнанного зверя. Ладонь, вытирающая слезы, оставила на щеке красные полосы — словно когти того самого вечера, когда он, опоздавший, нашел лишь обломки. Родительский дом, пропитанный смрадом долгов и разложения, давил стенами. Воздух густел, превращаясь в сироп из страха: почему он не ушел тогда вместе с тем, кого назвали братом? Тот исчез — растворился в темноте, как дым, оставив за собой лишь квитанции об оплате и горький осадок: плата за молчание. Теперь Тэхён задыхался в этой ловушке один. Скрежет зубов, кулаки, впившиеся в подоконник до хруста костяшек. Он хотел выжечь память, вырвать корни этой лжи — но как убить то, что уже проросло сквозь ребра, обвив сердце колючей проволокой?   И только эхо шагов в пустых коридорах шептало: здесь не осталось ничего живого. Тэхён поднялся, встряхиваясь, как зверь, сбитый ударом, но не сломленный. Синяк, пышущий жаром на скуле, пульсировал в такт сердцу — благодарность за милость, что кости целы. В глазах младшего, распахнутых в истеричном бешенстве, он видел лишь искаженное зеркало собственного прошлого: тот же страх, та же беспомощность, замаскированные под гнев.   — Ты все еще здесь?! — голос другого рвался, как проволока под напряжением, каждое слово — удар по натянутым нервам. — Исчезни. Или ты настолько нищий, что даже крыша над головой — роскошь?   Тэхён не моргнул. Скрестил руки на груди, пальцы впились в предплечья до боли, чтобы не схватить за горло, не заткнуть этот вопль, выворачивающий душу наизнанку. Младший не понимал: он не спаситель, а тень, цепляющаяся за его пятки, напоминание о том, как легко сорваться в пропасть.   — Заткнись, — Тэхён выдавил сквозь стиснутые зубы, голос низкий, будто скребущийся из-под земли. — Ты трещишь, как пустая бочка. Это я вытаскивал тебя из дерьма, которое ты сам же и наварил.   Тот замер, лицо перекосило гримасой ярости и стыда. Но Тэхён уже отвернулся, шагнув к окну, за которым клубилась ночь. Его не трогали крики, угрозы, детский лепет о «работе», «квартире», «ответственности». Он знал правду, выжженную в памяти: младший — лишь щепка в потоке, а старший брат... Тот стал призраком, но его следы вели сквозь пепел. И Тэхён пойдет по ним — даже если придется выжечь себе глаза, чтобы не видеть этого бреда вокруг.   — Ты сгниешь здесь, — бросил он через плечо, холодно, будто констатировал факт. — А я найду его. Или умру.   Тишина после этих слов гудела, как раскаленная струна. Младший съежился, словно от удара током, а Тэхён уже спиной ловя шепот: «Сумасшедший...». Да. Возможно. Но только безумец способен пройти сквозь ад, не обернувшись на чей-то плач. Тэхён не шевельнулся. Стоял, как клинок, вонзённый в пол, глаза — щели, сквозь которые сочился лёд. Шатен, метавший угрозы, казался ему теперь жалким: нервный тик под глазом, пальцы, судорожно сжимающие край стола. Страх. Он узнавал его запах — кислый, как испорченное молоко.   — Пять минут, — голос другого дрогнул, словно провисающая струна. — Или я...   — Или что? — Тэхён перебил, медленно приближаясь. Каблуки сапог стучали по полу, будто отсчитывая секунды до взрыва. — Сдашь копам? — Он усмехнулся, оскалив зубы. Внезапным движением схватил со стола пустую пивную бутылку, поднёс к самому лицу шатена. — Говори громче. Может, они уже слушают?   Тот отпрянул, спина ударилась о стену. В глазах — паника дикого зверя, загнанного в угол. Тэхён наклонился, дыхание горячее, как пепел:   — Ты знаешь, что будет, если я захочу тебя сдать первым? — Бутылка дрогнула в его руке, краешек впился в ладонь, оставляя кровавую полосу. — Твоя квартира... пахнет не только пивом.   Молчание ударило громче крика. Шатен задрожал, губы побелели. Тэхён отшвырнул бутылку в угол, где та разбилась с хрустальным звоном. Юнги, наблюдавший из дверного проёма ванной, хихикнул — звук, как скрип ржавых петель.   — Убери своё дерьмо, — прошипел шатен, но это уже не было угрозой. Голос сломался, став детским плачем. — Убери...   Тэхён повернулся к окну, за которым клубился туман. В отражении стекла видел, как Юнги лениво подбирает с пола окурки, швыряя их в пакет. Притворство. Все они притворялись — и шатен, прячущий под кроватью пачки с белым порошком, и Юнги, делающий вид, что не слышит угроз.   — Я уйду, — сказал Тэхён внезапно, не оборачиваясь. — Но если твой язык дрогнет ещё раз... — Он резко развернулся, поймав взгляд шатена. — Я вернусь. И мы закончим тот разговор.   Он вышел, хлопнув дверью так, что с полки свалилась рамка с фото — лицо шатена, смеющееся, обнявшее того, кто давно стал призраком. Шатен рыдал, сидя на полу, а Тэхён уже шагал по лестнице, в кармане пальто сжимая тот самый пакетик, выпавший из тайника под кроватью. Доказательство. Или пропуск в ад.   Но ему было всё равно. Война длиною в жизнь требовала жертв — и он готов был сжечь их всех, чтобы найти хоть одну правду. Тэхён замер, будто его ударили током. Юнги стоял в дверном проеме, капли воды стекали по обнаженным плечам, оставляя мокрые следы на полу — как шрамы после битвы, которую оба проиграли. Его пальцы, запутавшиеся в прядях мокрых волос младшего, горели. Слабость. Та самая, что чуть не погубила его полгода назад, когда он вытаскивал этого идиота из петли у копов.   — Я нравлюсь тебе? — Юнги наклонился ближе, губы искривились в циничном смешке. Голос — мед и лезвие. — Смотришь, как голодный пес на кусок мяса. Жалко.   Тэхён резко отстранился, спиной ударившись о стену. Сердце колотилось, словно рвалось вырвать ребра. Он ненавидел его за этот стук, за дрожь в кончиках пальцев, за то, что не смог вовремя отдернуть руку.   — Заткнись, — прошипел он, стиснув зубы так, что челюсть хрустнула. — Ты мне нужен, как пуля в лоб. И руки свои прибереги для тех, кто готов терпеть твой бред.   Юнги рассмеялся — звук, будто стекло режет кожу. Подошел вплотную, дыхание пахло ментолом и ядом.   — Лжешь. Ты дрожишь. — Ладонь скользнула по груди Тэхёна, задержалась над сердцем. — Вот здесь. Бьется, как в клетке. Хочет вырваться... ко мне.   Тэхён впился ногтями в собственные ладони, боль пронзила острее, чем стыд. Сволочь. Он знал эту игру: Юнги дразнил, проверял границы, как делал всегда — с тех пор, как его «брат» исчез, оставив их в этой конуре с долгами и гнилью.   — Слушай, — Тэхён схватил его за запястье, вывернул так, что кости хрустнули. — Если ты еще раз тронешь меня, я сломаю эти пальцы. Или ты забыл, как я «убеждал» твоего шатена полгода назад?   Глаза Юнги сверкнули — не страх, а азарт. Он вырвался, потер руку, усмехаясь:   — Ох, вспомнил. Ты тогда его так прижал, что он обосрался. Но со мной это не прокатит. — Внезапно толкнул Тэхёна в плечо, заставив отступить. — Потому что ты боишься. Боишься, что если тронешь, то уже не остановишься.   Тэхён резко развернулся, шагнул к окну. Ненавидел себя за то, что втянулся в эту игру.   — Иди к черту.— бросил он через плечо, голос ледяной. — И смой с себя эту вонь дешевых интриг. Мне противно.   Юнги фыркнул, но послушно зашлепал босиком в ванную. Тэхён прикрыл глаза, слушая шум воды. Почему именно он? Почему не тот шатен с его наркотиками, не соседка-алкоголичка, не любой, кто не цеплялся бы к нему, как репейник к шинели?   Ответ знал: потому что Юнги — единственный, кто видел его без масок. Кто знал, как пахнет страх Тэхёна по ночам, когда тот ворочается в кошмарах, крича имя пропавшего брата.   Дверь ванной распахнулась. Юнги вышел, завернутый в полотенце, волосы капали на пол.   — Эй, — позвал он, внезапно серьезно. — Если я прав...   — Заткнись, — перебил Тэхён, не оборачиваясь. — Иначе выброшу твои вещи на лестницу.   Но в тишине, после хлопка двери, он поймал себя на том, что прислушивается к каждому шороху за стеной. Любовь — это роскошь для мертвецов.      А они оба уже давно в гробах, просто еще дышат.                                      *** Тэхен сидел за столом, разминая в пальцах кофейную чашку. Утреннее солнце пробивалось через шторы, оставляя блики на его улыбке — редкой, но искренней. Рядом ворчал его друг,Чимин, вечно ищущий повод для шутки:   — Ты сегодня сияешь, как новогодняя ёлка. Девчонка наконец ответила?   — Отвали, — Тэхен фыркнул, но глаза смеялись.   Телефон на столе завибрировал. Незнакомый номер. Сердце ёкнуло — странное предчувствие, будто кто-то провёл льдом по рёбрам. Он проигнорировал звонок, но через мгновение пришло сообщение:   «В пять. Напротив школы. В нашем месте». «Наше место» — фраза ударила, как ток. Это знали только они с братом. С Чонгуком, который исчез три года назад, оставив лишь записку: «Не ищи. Вернусь, когда всё наладится». Они не ссорились. Наоборот —Чонгук был тем, кто вытаскивал Тэхена из любой передряги. Они прятались в старом гараже у школы, мечтая о путешествиях, смеясь до слёз под дождём…   — Ты побледнел, — Чимин нахмурился. — Что случилось?   — Ничего. Кофе холодный, — Тэхен встал, пряча дрожь в руках.   Телефон снова зазвонил. Настойчиво, как сигнал SOS. Тэхен вышел на балкон, палец дрогнул над ответом. В трубке — тишина, потом сдавленный смех, знакомый до мурашек:   — Скучал, малыш?   Голос Чонгука. Но не тёплый, как раньше, а надтреснутый, словно ржавый гвоздь.   — Где ты?! — выдохнул Тэхен, вцепившись в перила.   — Всё расскажу в пять. И… — пауза, — не бери с собой полицию. Ради нас.   Связь прервалась. Тэхен уставился на улицу, где они когда-то гоняли на велосипедах. Чонгук всегда ехал первым, оглядываясь с ухмылкой: «Не отставай!» Теперь он вернулся — но почему тайком? Почему голос звучал как крик о помощи?   — Сука, — прошептал Тэхен, не в силах совладать с дрожью. Он вернулся в комнату, машинально собирая вещи. Чимин молча наблюдал, но не спрашивал — видел в его глазах тот же страх, что был три года назад, когда Чонгук исчез.   Телефон вспыхнул новым сообщением. Фото: их старый гараж, на стене — красная метка, как клякса крови. Подпись:   «Ты ведь помнишь наши секреты?»                                   *** В пять вечера Тэхен стоял напротив школы, сжимая в кармане нож — на всякий случай. Ветер гнал по небу тучи, будто стирая следы прошлого. Из темноты гаража донеслись шаги. Фигура в капюшоне, прихрамывающая, с повязкой на руке…   —Чонгук? — голос Тэхена дрогнул.   Капюшон упал. Лицо брата было бледным, в синяках, но глаза горели всё той же искрой.   — Прости, что пугал. Мне нужна помощь… — он шагнул вперёд, споткнулся. — Они идут за мной.   Тэхен бросился к нему, подхватывая под руку. Вдали завыли сирены. Чонгук слабо улыбнулся:   — Помнишь, как я учил тебя драться?   — Как забыть, — Тэхен стиснул зубы, таща брата к машине. — Ты же обещал, что мы всё преодолеем.   — И преодолеем, — Чонгук схватил его за запястье, — но сейчас бежим.   Машина рванула с места, оставляя позади тень гаража. Тэхен не спрашивал, кто «они». Важно было только, что они снова вместе. Но в зеркале заднего вида мелькнули фары — чьи-то, слишком близкие. Чонгук достал пистолет, щёлкнул затвором:   — Не сворачивай. Я объясню дорогой…   Тэхен нажал на газ. Где-то впереди звенел смех Чонгук из прошлого: «Жизнь — это гонка, брат!» Теперь гонка стала смертельной.