Какие на вечность планы?

Из церкви вернулись после обеда. На пороге квартирки, где много лет подряд неизменно пахнет овсяным печеньем и настенными коврами, верно ждал большой полосатый кот. Он мурчал и ластился к ногам, лукаво поглядывая на целофановый пакет в руках зашедшего–вдруг ему что-то оттуда перепадёт. Взяв пушистого хитреца на руки, юноша семнадцати лет проходит на кухню, а за ним, прикрыв входную дверь, женщина с сединой в волосах, совсем не похожая на него внешне. Она снимает с головы платочек и бережно складывает его, дабы затем он исчез в её старенькой потрёпанной сумке. — Может, чаю? Или ты уже спешишь? — Спешу, но от чая не откажусь. — Молодой человек чесал кота за ушком, а тот жалобно попискивал, намекая, что голоден. — Барсик есть хочет, попрошайничает. — Я сейчас покормлю. Ты пока чайник поставь и достань продукты из пакета, пожалуйста. — Да, конечно. Сгущались тучи, и казалось, что там, за окном, ждал только пронизывающий до костей холод с налётом враждебности, хотя лето близилось неумолимо быстро. Настолько, что и глазом моргнуть не успеешь, как апрель сменится июлем. Он ненавидел июль и ненавидел каждый раз уходить отсюда, но поделать с этим ничего не мог–нельзя долго оставаться в месте, где тебя не пугают призраки прошлого, потому что именно там их больше всего. Однако он и не хотел, чтобы они навсегда исчезли, наоборот : всё произошедшее продолжает жить в нём, точно корни дерева, врастающие в почву сильней и сильней. Скорее, этого хотели все вокруг. Хотели, чтобы он всё забыл и как-то существовал дальше. Глупые какие. Только эта женщина его понимала–водила в церковь, когда он совсем отчаялся и не знал, что с собой делать, разрешала сидеть у себя сколько ему понадобится и даже успокаивала, если вдруг он не сдерживался и плакал, хотя слёзы считал неприемлемыми для такого, как он, мужчины. Она была похожа на... — Федь, а ты чего в капюшоне-то сидишь? — Отхлебнув сладкого горячего напитка, поинтересовалась та, сидя за столом, напротив Феди. — Да вот постригся на днях и никак не привыкну, мёрзну. — Парень снял капюшон толстовки с головы. Показались совсем короткие волосы, эту мужскую причёску обычно называют "под нолик". — Ой, а неплохо. Твоя форма черепа позволяет тебе хоть лысым ходить. — Будто не удивившись столь резким изменениям по внешности, одобрительно кивнула женщина. — Кстати, тебе бы и с длинными пошло бы. Не думал отрастить их как-нибудь? ...на него. Очень сильно похожа на него, на своего внука. И даже добродушно улыбалась сейчас точно так, как всегда это делал он. Те же ямочки на щеках, та же привычка слегка наклонять голову набок. Он был её копией. И тоже всегда говорил Феде отрастить волосы, потому что считал, что с длиной по плечи тот будет выглядеть симпатичнее. От туманного дежавю и давно ускользнувших мгновений, некогда полных жизни, в груди зазияла дыра : она болела, заставляла задыхаться и не позволяла вымолвить ни слова. Ком в горле по ощущениям напоминал футбольный мяч, он был огромен. Горечь душила Фёдора, он понял, что несмотря на прошедшее время любая мелочь, связанная с его лучшим другом, убивала его снова и снова. Он машинально надел капюшон обратно, взгляд его приобрёл черты потерянности, стал стеклянным. — Ой, что с тобой? — Всё нормально. Думаю, мне уже пора, извините. — Федь, я же не слепая, ты резко погрустнел. Я сказала что-то не то? — Нет, дома просто с отчимом поругался. — Соврал юноша, не желая лишний раз напоминать ей о внуке. — Вдруг задумался и загрузился как-то, но мы всё уладим. Ложь получилась не очень правдоподобной, поэтому стоило как можно быстрее сказать отвлечённый факт о чём-нибудь хотя бы относительно позитивном. Ну, заболтать, проще говоря. Пару секунд перебирая в голове всевозможные варианты, в итоге Фёдор решил поделиться планами на этот вечер. — Знаете, меня одна девочка на празднование дня рождения пригласила. Вечером пойду, вот и тороплюсь. Хочется принарядиться как-то, а то выгляжу как чухан. — Как здорово. — Умилилась женщина, услышав слово "девочка". Да и в принципе, откровенно говоря, её радовало, что Федя в кои-то веки вышел куда-то, кроме церки. — Тогда не задерживаю, отдохни там как следует! — Спасибо, постараюсь. Я зайду к вам во вторник. — Заходи в любое время, можешь больше не предупреждать. Я привыкла к твоей компании, а одной ужасно скучно. — Понял. Тогда до скорой встречи. — Парень поднялся из-за стола и, торопливо обувшись, едва не сбил притаившегося в углу Барсика. Наваждение, полное кровоточащей тоски, на улице никуда не делось, и Фёдора всё так же трясло. Он мысленно поблагодарил себя за сдержанность в гостях, но ею всё и закончилось : не в силах идти дальше, он садится на ближайшую скамейку во дворе, дабы перевести дыхание и успокоится. Перед глазами пелена, его мир очередной раз остановился. Вдох-выдох. Ещё. И ещё. Стенки черепной коробки чудовищно трещат и вот-вот лопнут. Что это, почему так? Приступ ли какой? Как оказалось, нет. Всего лишь громкий рингтон мобилы сквозь призму измученного сознания, сосредоточенного на скорби. — ... — Молчание стало его своеобразным приветствием, когда он нажал на кнопку "принять вызов". — Нарядись как следует сегодня, понял? — Раздался дивичий голосок по ту сторону экрана. — С чего бы? — Ответил тот своим грубоватым будничным тоном, словно мгновение назад не думал распластаться на скамье и на ней же умереть. — Оденься во что-то кроме твоих засаленных спортивок! Потом объясню, зачем это. — Вслед за раздражающим уши требовательным писком послышались короткие гудки. Сбросила звонок. — Что она опять задумала? Нервная какая-то. Федька, хоть того и не признавал, своей недавней собеседнице был благодарен : внезапным телефонным разговором она прогнала печаль, сменив её раздражением, причина которого был известна ему одному. Суетливо поднявшись с лавочки, Фёдор осознал, что до начала праздника всего-то два часа, а с учётом дороги до пункта назначения и вовсе час. Явился он с опозданием, зато одетый с иголочки, надушенный терпким парфюмом, оснащённый букетом цветов и подарочным пакетом. В зеркале, разуваясь и снимая пальто, он разглядывал своё отражение : бежевые брюки в сочетании со строгой рубашкой сидели недурно, только с его лицом, изуродованным шрамами и неровно зажившим сломанным носом, не сочетались от слова совсем. Это как в красивую коробку от айфона засунуть древний сяоми. Федя чувствовал дискомфорт из-за своего непривычно броского внешнего вида, но тем не менее не мог подвести именниницу, как бы не относился к подобного рода мероприятиям. Просьба есть просьба, мало ли. Он прошёл вглубь дома, замечая знакомые лица. Здесь было много людей, и знал он их смутно–кого-то в школе видел, кого-то на тусовках год назад, а кто-то был знакомым его знакомых. Помещение, надо сказать, внушительных размеров, комнаты здесь огромные и будто бы бесчисленные. Впрочем, у семьи, снявшей этот коттеджный участок для организации праздника своей дочурки, денег всегда достаточно, так что не удивительно. Федя почти физически ощущал на себе чужие любопытные взгляды. Он привык к ним ещё давно, так как обладал приятной наружностью и слыл душой компании, но прошлый июль изменил всё–в том числе и его привычку к общению с людьми. От неё не осталось и следа. Теперь, когда на его лице навсегда остались отпечатки того страшного дня, а желание видеть хоть кого-нибудь стало равно нулю, он лишь ждал момента, когда найдёт виновницу торжества, отдаст ей подарок и сможет уйти. Идея попробовать потусоваться как раньше оказалась безнадёжно провальна. Он ощутил это, унюхав витающий в воздухе запах дешёвого алкоголя, который раньше раззадоривал и звал быстрей к друзьям-одноразкам, а сейчас разве что вызывал приступ тошноты и неприятные ассоциации. Больше ему тут нет места. Как и им всем нет места в его настоящем. — Ну наконец-то! — Появившись изнеоткуда, девушка в роскошном розовом платье мощной хваткой притянула Фёдора ближе к себе за руку. — А ты умница. — Она хищно оценила его наряд и ухмыльнулась. — Всё-таки снял спортивки. Выглядишь ничего так! — Че за быдло ты сюда наприглашала? Ещё парня твоего не хватает для полной картины. — Да ладно, с ними весело. А про парня не напоминай, этот гад планировал приехать сюда только под ночь, а по итогу десять минут назад сказал, что не приедет вообще, так ещё и очень неумело наврал, что мой подарок задерживается в доставке. — Йосано, тебе же никогда не нужна была эта гнида рядом, он не первый раз опрокидывает тебя. Я не пойму, какой дурью ты маешься, но вся эта компашка тупоголовых, заполонившая дом, тебе не ровня. Ты другая и знаешь это. Слова явно задели девушку, но она лишь недовольно дёрнула носиком, а затем как ни в чём не бывало протянула Феде телефон. — Пойдём на второй этаж, сфотографируешь меня там с цветами. Перестарался с размером букета, значит, будем этим пользоваться и ужалим кое-чьё самолюбие. — Он захочет мне втащить, когда увидит у тебя эту фотку. — Тем более! Ты давно мечтал размазать его по стенке. — Мечтал? Да плевать мне на него. — Но на меня-то не плевать. — Йосано потрепала Фёдора по ёжику волос, очаровательно улыбнувшись. Ах, ну какова красавица, чертовка! — Только потому, что помню тебя ещё до всей этой мишуры. — Фыркнул он. — Эй, Достоевский, ты тоже был её частью, не забывай. — Ты права, но я вовремя остановился. — Отрезал парень, явно не желая развивать начатую подружкой тему, однако и её правоты не признать не мог. — Ладно, пошли, пускай усрётся от ревности. — Ура-а-а! Идём! — Точно актриса, наигранно взмахнув руками, она изобразила радость, и, приняв цветы на руки, поспешила на широкую винтовую лестницу. Федя поплёлся следом. — А что в пакетике, кстати? — Любопытство взяло над Йосано верх, когда молодые люди поднялись на второй этаж. — Сюрприз. Но я выбирал из виш-листа, который ты скинула в свой телеграм-канал. Так, ну и где ты тут собралась делать фотки? — На балконе, конечно. Пошли, там просто шикарно! Как и во всём этом доме, конечно. — Горделиво распрямив плечики, девушка открыла дверь в одну из комнат, которая, должно быть, вела к хвалёному балкону. Однако вместо ожидаемого пустого помещения перед друзьями предстала.. парочка, явно желавшая уединения в такой шумный вечер. Парень и девушка, расположившись на огромной кровати, вполне уютно лежали в обнимку и болтали, и даже незваных гостей заметили не сразу. Хоть и в этом не было ничего такого, Федя от неловкости сразу отвёл взгляд, но сделал вид, будто не смущается, а ему очень интересно рассматривать тумбочку. Парню показалось, что этот момент был куда интимнее, чем если бы они с Йосано застали их за чем-то более откровенным. Впрочем, наверняка это так лишь потому, что у самого было подобное.. странное воспоминание, и оно наложилось фильтром на ситуацию, к которой он не имеет никакого отношения. — Так, романтики, а ну брысь отсюда! — Йосано поставила руки в боки, и ребятам ничего не осталось, как лениво подняться с места и, держась за ручки, выйти, прикрыв за собой дверь. Краем глаза именинница заметила, как они оба слишком красноречиво разглядывали Фёдора. И поняла, что он тоже заметил это. — Не обращай внимания, просто идиоты. Шрамов раньше не видели, видать. — Буркнула она в поддержку товарища. — Чего? Да пофигу мне, как люди реагируют на моё лицо. — Совершенно спокойно отозвался тот. — Ну и правильно, тебя как мужчину красит. Неуместный комплимент юноша пропустил мимо ушей. Следующие десять минут они делали фото на большом балконе, к празднику его перила были украшены пышными цветами, розовыми ленточками и бантиками, а вид открывался на водоём и другие симпатичные домики-коттеджи соседей. Ну и на бесконечное высокое небо со звёздами, конечно. — Слушай, тебе не холодно так? Плечи и спина голые совсем. — Прохладно, но что не сделаешь ради красивого снимка! — Крутясь с букетом и так и сяк, воодушевлённо ответила Йосано. — Думаю, мы сделали уже не один такой, пойдём внутрь. — Не, тут же так хорошо! Давай побудем здесь ещё немного. — Тогда сейчас вернусь. — Вернув гаджет хозяйке в руки, Фёдор на пару минут исчез, а затем вернулся уже с пальто в руках. — Надень. — Спасибо, Федька, ты настоящий мужчина! — Да это база же. — Выгнул молодой человек бровь. — А, точно.. но люблю-то я всё равно своего негодяя, который сам никогда не догадается принести мне пальто. — Развела руки в стороны Йосано, поудобнее устроившись на одном из мягких пуфиков, что тут также были предусмотрены. Она принялась выкладывать посты во все свои соц.сети, иногда что-то комментируя вслух, но делала это скорее для себя. Федя же, облокотившись на перила балкона, смотрел вдаль, созерцая красоту спящей природы. Этой ночью было свежо, а из-за по-прежнему пронизывающего ветра после долгой зимы и вовсе хотелось сказать, что холодно. Но мысли то и дело возвращали его в другую, тёплую ночь. Они, точно назойливые мухи и извивающиеся черви, заполонили его сознание, прочно укрепившись там настолько, будто бы всегда были в нём. Возможно, именно в тот июль Фёдор тоже погиб, а это всё-лишь жалкая краткая симуляция, чтобы ему было не так страшно гнить. *** Тридцатиградусная жара ничуть не отпускала даже после обеда, и поэтому всё вокруг казалось влажным, душным и замершим. На речке почти никого не было, только они вдвоём–наверное, другие жители ближайших деревень остужались под кондиционерами вприкуску с мороженым. Николай глядел на горизонт, где пёстрое зелёное поле, усыпанное цветами и прочей высокой зеленью, сливалось в одно сплошное полотно с бескрайним голубым небом. Пушистые облака перемещались по нему до того медленно, что наблюдать за ними наскучивало, но отчего-то Николай продолжал это делать, вдыхая свежий загородный воздух, смешанный с водной прохладой. Где-то стрекотали насекомые и пели птицы. Как же хорошо! Атмосфера дивная, неповторимая : именно в этом месте его душа по-настоящему отдыхала, он любил Федину дачу не только благодаря другу, но и флоре и фауне вокруг. Особенно радостно сейчас здесь находиться после месяца, проведённого в кофейне в городе на подработке. Небольшое помещение с потрескивающим кондиционером и надоевшим плейлистом, неустанно крутившемся на фоне неделями подряд, не шло ни в какое сравнение с отдыхом в деревне. — Ты весь красный. — Раздосаванно помотал головой Коля, сняв с плеч полотенце и укрыв им сохнувшего после купания Фёдора. — Совсем забыл взять солнезащитный крем. — Пантенол нам в помощь, че ты. — Отозвался тот. — Я так уже месяц живу, посмотри на этот колхозный загар. — Парень вытащил из-под полотенца руку. До предплечья она имела темный оттенок кожи, а выше него–совсем светлый. — Ещё и рожа красная постоянно, сгорает первой. — Кстати да! — Теперь он ещё и панаму снял, чтобы укрыть ею Федино лицо. — Тебе она вообще не помогала, видимо. — Пробурчал тот сквозь ткань и приподнялся так, что теперь сидел. — Вроде должна бошку защищать, а тебе всё равно прилично так напекло. То, что ты меня всего закрыл, мне уже особо не поможет, а ты остаёшься ни с чем, хотя сам намного бледнее меня. Твой альтруизм поразителен, но подумай о себе хоть раз, ну. — Нахмурился Фёдор. — Ладно-ладно, давай панамку назад. — Примирительно улыбнулся Коля, по привычке едва заметно склонив голову набок. — Нам кстати уже надо бы ехать домой. Я ужин не приготовил, в комнате не прибрался и новые лампочки там в люстру не вкрутил. — Какой деловой. А на участке помощь нужна, цветы полить, например? — Дождь польёт. Передавали, что будет ливень где-то с пяти до шести. Что на ужин хочешь, карбонару свою? — Да-а-а! На том и решили–ещё немного подсохнув, собрали вещи, сели на велосипеды и выдвинулись в сторону дома. Речка прощалась с юношами переливающимися на её поверхности слепящими бликами и шумом колыхающейся на ветру травы. — Надо будет завтра вернуться, я не наплавался! — Сообщил в движении Коля своему другу. — Вернёмся. — Кивнул тот. Впервые гром грянул уже тогда, когда молодые люди уже зашли домой. Фёдор–оснащённый сумкой с полотенцами и мокрыми вещами, Николай–с кошкой в руках. — Разбалуешь её, и она будет сама в дом постоянно забегать. Мне это на кой? — Жалко на улице оставлять в такую погоду. Тем более это только на час, потом гроза стихнет и Маруська сможет дальше бежать по своим кошачьим делам. — Коля опустил пушистика на пол. — Кстати, почему ты называешь её Маруськой, она чья-то соседская, что-ли? — Ничья, это я придумал. А какое ещё имя может быть у кошки? — Вопрос был риторическим, ведь, задав его, Достоевский скрылся на втором этаже, кинув напоследок лишь "сделай чайку, да погорячее". И какой человек после пекла сядет пить чай?.. Фёдор, несомненно. Оказавшись на кухне, Николай в компании молчаливой Маруськи поставил чайник на плиту и уселся на диванчик, расчёсывая руками запутавшиеся от влаги волосы. Благо, он недавно немного подстриг их, и теперь они всего лишь достигали плеч, справляться с ними ему стало гораздо проще. Сверху послышалась какая-то возня, когда блондин изучал содержимое холодильника : хозяин комнаты на верхнем этаже старательно работал над освещением в своих хоромах. Нужна ли ему помощь? Хотя.. в чём? За коленки подержать, чтобы с табуретки не завалился? — Коленки, это, конечно, хорошо.. — Подумал Коля. — ..но опять будет беситься, что я над ним трясусь. Лучше сделаю чай с его любимым тортом. Последний кусочек торта, обнаруженный на одной из полок холодильника, сошёл бы за неплохой перекус перед основным приёмом пищи. Вспомнив о планах на ужин, юноша проверил наличие нужных для карбонары ингредиентов, и не нашёл главного–пасты. Что ж, об этом получиться позаботиться только через время : дождь не прекращался, всё так же убаюкивающе стуча по стеклу окон. Маруська задремала на одном из подоконников. Хотел бы Коля так же. Аккуратно установив на поднос две чашки чая, тарелку с тортиком и пачку крекеров, парень поднялся к другу. Тот, распластавшись на кровати в позе морской звезды, отдыхал, и даже когда его одиночество было нарушено, не шелохнулся. В комнате слегка прохладно, но комфортно, и достаточно темно благодаря задвинутым шторам–горела лишь фиолетовая подсветка за телевизором, и в этом полумраке вдруг обострились все чувства. Николай засмотрелся на небольшой букетик цветов, стоящий в симпатичной вазе на тумбочке у кровати–его юноша ещё вчера лично насобирал и принёс Достоевскому. Приятно, что он ценит такие мелочи и относится к ним бережно, пусть всегда и смотрит как-то странно. Стеснялся получать, наверное. Ему присуща грубая мужская привычка не уметь принимать не то что бы цветов, а вообще что-либо в подарок. Но ведь именно ему и хотелось дарить, пожалуй, как минимум весь мир. В этой комнате даже воздух пах иначе, чем в других–Фединым парфюмом вперемешку с ароматом, исходящим от букета. Вдыхать бы его полной грудью, тихонечко устроившись рядом и прикрыв глаза! Он с щемящей душу нежностью вгляделся в умиротворённое лицо отдыхающего–тени легли на него, делая Фёдоровы черты ещё более точёными, аккуратными и, как Коля любил их называть, аристократическими. Хотя, если быть предельно честным, освещение тут совсем не играло роли–Федя вызывал в нём необыкновенный трепет при любых обстоятельствах. И отвести взгляда от него он не смог ровно до того момента, пока парень сам не открыл глаза. — Чего застыл, а? Я свой чай ещё полчаса ждать буду? Тон случайно получился настолько грубым, Достоевский не хотел этого. Однако и не заметить направленного на себя взора не мог. Не мог не заметить, каким он был. Сглотнув внешне спокойно, будто прочищает горло, на деле он сделал это нервно. Ему вдруг стало мерзко. И всё вокруг тоже стало мерзким. И он стал как птица в клетке, а Коля–кошка, хищно наблюдаюшая за ним по ту сторону прутьев. Внезапная агрессия одержала над ним верх, и он поморщился, но ничего не сказал. — Извини. Я принёс и торт с печеньем, нам нужно будет перекусить перед поездкой. — Николай, переполненный чувством вины перед другом, поставил поднос на бортики кровати. Федя редко так огрызался с кем-либо вообще, а он своим поведением только злит его и заставляет хмуриться. Коля ощутил себя противным и каким-то грязным. Стоит покончить со своими нелепыми знаками никому не нужного внимания. — Какой поездкой? Куда это? — У нас закончилась паста, без неё карбонару никак не сделать. — Да? А другое тогда может что-то? Не охота мне мотаться. — Ну пожалуйста, я весь день о ней мечтал! — Взмолился юноша. — На мотоцикле до ларька быстро доедем. — На мотоцикле? Ладно, уговорил. — Кажется, этой фразой он заключил между ними немое перемирие, и обоим должно полегчать. По крайней мере, на то был намёк в более лояльной интонации. — Ура! И действительно уговорил. Шум на улице уже стих, Маруська куда-то убежала, скрывшись за соседским забором, а мотоцикл выкатили из гаража. Прохладный ветер приятно обдувал тела сквозь тонкую ткань футболок и шорт, поэтому даже ожоги не так сильно болели. Однако, несмотря на свежесть после грозы, всё ещё было тепло–стрелки часов показывали всего лишь семь. Летом в это время никак не могло холодать. Достоевский путём каких-то махинаций завёл их сегодняшний транспорт и смахнул ладонью пот со лба. — Готово. Открой ворота пока. — А шлемы? Наденем? — Да ну, зачем они нужны? — Отмахнулся Фёдор. — До соседнего села же, не до Китая. — Ладно, ты прав. — И Коля послушно побрёл к воротам. Позже он оказался на сидении за Достоевским, покрепче сцепив руки у него на животе. Это едва ли было безопасным, и при других обстоятельствах он ни за что бы не согласился ехать так, но за спиной Феди–как за каменной стеной. Так и выехали. Узкие тропки маленьких деревенских улиц, усыпанных небольшими домиками, исчезали где-то позади и вскоре сменились более широкой, двуполосной дорогой, по обе стороны от которой раскинулись рапсовые поля. Из-за их ярко-жёлтого цвета рябило в глазах, поэтому Коля на секундочку зажмурился. Пальцы его рук тоже непроизвольно сжались сильнее. От чувства полёта, подхваченного рёвом мотора и вольным ветром, закружилась голова. Адреналин от набранной скорости и шлейф свободы заряжал Николая энергией, ему безумно нравилось происходящее. Парень ловил себя на мысли, что желает отказаться от работы и частых визитов в родительский дом, лишь бы провести как можно больше летних деньков здесь, в деревне, с Федей. Он любил это место так, как может любить только юношеское сердце, ещё совсем наивное и не израненное жестокой реальностью; оно невинно бьётся с таким воодушевлённым упоением и жаром, что можно лишь позавидовать. Впрочем, ложь–любил он совсем не место, а Федю. Сильно-сильно. До слёз и мурашек. Николай вновь прикрыл глаза. Последнее, что он видел–Фёдоров затылок. Интересно, о чём он сейчас думает? О скорости? Об ужине? О завтрашних делах? А, может, тоже о нём? Хотелось бы верить в это, но надежда так мала, что её было даже жаль, точно голодного котёнка–накормить бы, да нечем. Коля сделал глубокий вдох. Один из последних его вдохов. Идиллию разрезал оглушающий сигнал клаксона, что издал Достоевский, с ужасом заметив, как огромная машина, вынырнув из-за поворота, летит на них по встречной полосе. Внутри него всё похододело, кровь застыла в жилах, а костяшки пальцев побледнели, если вовсе не посинели. Автомобиль напротив двигался стремительно. Слишком стремительно. Не дыша, Фёдор быстро сообразил, как даже на таком крошечном участке дороги, что у них остался в противовес чуть ли не фуре, можно свернуть. Задуманный им манёвр объективно опасен, но разве у них есть выбор? Либо он, либо под колёса. Собрав волю в кулак, молодой человек ещё крепче, до боли, которую на нервах не почувствовал, ухватился за руль. Он вырулил, едва избежав столкновения со страшной громадиной, но крайне неудачно. Из-за глубоких луж, оставшихся после дождя, и без того находящийся под чудовищным наклоном мотоцикл повело сильней. Падение в кювет было неизбежным. Душа Фёдора будто покинула тело, когда он осознал, что не чувствует на себе хватки Николая. Она не просто ослабла, она отсутствовала. Он упал. Коля упал! И ему тоже придётся вылететь с ещё заведённого мотоцикла, иначе переломы или даже смерть ему обеспечены. Достоевский, пересилив страх и инстинкт самосохранения, отпустил руль и попытался как можно безопаснее завалиться на дорогу, но это было нереально. Поднялся с асфальта он уже со сломанным носом и кровавой кашей вместо лица, рук и туловища. Тем не менее, ему было плевать на это–главное, живой. Но Коля.. Коля неподвижно лежал не так далеко оттуда, и Фёдор пополз к нему сквозь агонию боли. Когда Достоевский оказался совсем близко к другу, его будто парализовало. Он не верил в то, что видел. Николая в этом мессиве почти невозможно узнать –разве что по длинным светлым волосам, окрашенным теперь тёмно-бордовой кровью. От его головы не осталось ничего. Ни-че-го. А самое страшное в том, что среди всей асфальтированной дороги, он упал именно туда, где по непонятной причине лежал здоровый камень, с которого теперь останется лишь соскребать мозговое вещество и мелкие куски черепа некогда ходящего по земле человека. Фёдор навсегда запомнил, как нервно он пытался нащупать разбитую мобилу в кармане шорт, вытирая пот и кровь с лица, а затем и с чудом уцелевшего(ну, насколько это возможно..) телефона. Он дрожащим голосом набирал сотрудников полиции и скорой, и поначалу не мог выговорить ни слова, кроме одного-единственного имени : "Коля". Он сумбурно объяснил им, что произошло, но сам до конца ни во что не верил : не в то, что его лучший друг–труп, ни в том, что, переходя на крик, он рыдал, на полном серьёзе прося все Высшие Силы обернуть это обыкновенным кошмарным сном. Боги не услышали его. Он сидел над изуродованным телом своего самого близкого человека, сжимая челюсти до скрипа, умываясь слезами и ожидая помощи хотя бы от обычных людей. Но, несмотря на прибытие сотрудников полиции и врачей, помощь не пришла. Мёртвых они всё равно не возвращают. С этого дня Николая больше нет. Он не вернётся, как не скули и не проси. Достоевского никогда не отпустит эта ситуация. Ни странного водилу, ни резко возникшего камня посреди ровной дороги, ни совсем неудачного манёвра он не мог себе объяснить. Он был способен вырулить иначе, он мог! Но почему не сделал? Почему? И почему именно там, ни ближе, ни дальше, лежал чёртов камень? Почему машина летела на них с такой бешенной скоростью, будто намеренно? Почему именно в этот день ему показалось, что можно пренебречь защитой головы шлемами? Почему хватки Николая не хватило для того, чтобы удержаться? Почему? Почему?... И как ему жить дальше после произошедшего? Как смотреть в глаза родителям Коли, его бабушке? Всем, кого они оба знали? Как самому не умереть от горя? Как? Почему?... *** С тех пор прошло восемь месяцев. Фёдор по просьбе своей матери и отчима посетил несколько сеансов психотерапии, но быстро от неё отказался. В сентябре почти не ходил в школу, и вернулся(возвращением это едва ли возможно назвать с приличной натяжкой,) к социуму только к октябрю. Часто навещал родителей Николая и помогал им чем мог. Они говорили, что им легче, когда они видят его, ведь частичка Коли продолжала жить в его лучшем друге. Да, несомненно, они были похожи–за много лет общения мимика, привычки и частоупотребляемые выражения у них синхронизировались. Тем не менее, он продолжал видеть, как им невыносимо тяжело, и в его присутствии всё будто становилось только хуже. Он чувствовал себя палачом, которого всем отчего-то жаль, и ненавидел это. Единственной Фёдоровой отдушиной стали походы с бабушкой Николая в церковь. С ней ему почему-то было спокойнее всего, поэтому он целыми днями мог пропадать у неё дома, нещадно забросив подготовку к экзаменам. Удивительно, но ежедневные молитвы, запах ладана и монастырь в их городе показались ему лучшим способом отвлечься, чем походы к "мозгоправу". Он окончательно закрылся в себе к августу и заблокировал почти всех знакомых ребят. Единственной, кого он просто долго игнорировал, стала его старая подруга Йосано. Впервые после случившегося он заговорил с ней только в конце февраля. Больше подытожить нечего. Дни его тянулись медленно, мучительно и однообразно. Это была не просто потеря товарища. Это было нечто большее. *** — Федь, а Федь! — Йосано, тряхнув Достоевского за плечо, привлекла к себе его внимание. Парень, постаравшись прогнать прочь воспоминания, нахмурился, увидев бутылку в руках девушки. — Убери от меня свою отраву, я такое не пью. — Да это не мои балбесы купили, это родительская! Давай хоть немного, ну, в честь моего дня рождения? — Изящно хлопая ресничками, она не просила, а требовала. Йосано в принципе создавала видимость капризной девочки в миленьком платьице, на деле являясь далеко не дурочкой. — Родительская? — Да-а! — На родительскую согласен. Какой-то не очень женский напиток, надо сказать. — Хмыкнул Федя. — Да ну, с тобой рядом можно не притворяться, что я могу только мартини потягивать. — Она отмахнулась и обратно уселась на пуфик. На точно такой же, но напротив неё, сел Достоевский. Он разлил напитки по рюмкам и протянул одну своей компаньонше. Свою же осушил мгновенно, не дав именнинице и рта открыть, чтобы та озвучила тост. За ней пошла и вторая. — Эй, а ну притормози! Сам скажи хоть что-нибудь, дубина. — Ладно. — Юноша на какое-то время затих, обдумывая слова. — Я рад быть рядом с тобой в этот день и видеть тебя такой красивой. Ты заметно выросла и многое успела за минувший год. Надеюсь, твоё восемнадцатилетие принесёт тебе много позитивных моментов и успехов. Пусть разум будет в гармонии с сердцем, а сама ты будешь самым счастливым человеком на Земле. С днём рождения, Йосано, с твоим праздником. — О-о-оу, это так трогательно! Не думала, что ты способен на подобные речи. Иди, Федька, обниму! — Растрогалась виновница торжества. Она крепко обняла друга и после этого они оба вернулись на свои места. — Очень мило, спасибо. Да и над подарком, вижу, ты запарился. Никто из них так не сделал, только пожрать нахаляву пришли. — Я бы на твоём месте их давно выгнал. — Не церемонясь, отчеканил Фёдор. — Да чёрт бы с ними! Я о другом сказать хочу. Может, ты помнишь, в декабре у нас была очередная годовщина дружбы. Юбилейная, десять лет! Представляешь, как много мы общаемся? — Да, и вправду достаточно. — Конечно! Мы тогда не смогли отметить.. — Она избежала прямого упоминания того, что он просто не вышел на связь ни в тот самый, ни в какой-либо другой день. — ..Но подарок же я могу передать когда угодно! Не отказывайся, бери. Поздравляю нас с тобой, Феденька. Тот аж опешил, когда увидел в руках подруги красивую коробочку, перевязанную ленточкой. Достоевский молча взял её в руки. — Спасибо. — Ответил он растерянно. Фёдор действительно не помнил ни о какой годовщине. Ему вообще не до этого было. Да и сейчас, в целом, всё так же. — Что там? — Откроешь дома, иначе захочешь обратно мне его всучить, я твою скромность знаю. Значит, что-то дорогое. Йосано никогда не дарила безделушки, тратилась прилично, лишь бы удивить и порадовать близких. — Поставь её пока к моему подарку, пусть вместе побудут. Завтра утром заберёшь. — Завтра утром? — Ну не пойдёшь же ты пьяный домой в поздноту. Ладно, давай за нас! Осушили ещё по рюмке. Йосано это делала до того мастерки и непринуждённо, что Достоевский опешил. Впрочем, он толком не проводил с ней время почти год, мало ли какие в ней могли случиться изменения. И, слово за слово, они понемногу продолжали пить. Позднее, где-то через часа полтора, Фёдора начало жутко мутить. Нет, это было не просто опьянение, и он понял это сразу. Дело было даже не в том, что он давно не пил, нет. Его словно вывернет наизнанку сейчас : желудок перекрутило, тошнота подступила к горлу, а тело стало необычайно горячим–поднялась температура. На ватных ногах он встал с пуфика. — Сиди тут, я скоро. — А, ладно. — Ей, собственно, и не очень хотелось составлять другу компанию : Йосано с кем-то переписывалась, давя широкую лыбу. Ей не до него. Федя, шатаясь, поплёлся искать туалет. " — Напиздела, дура. Конечно, прям родительская водка, да! Паль, это отвратная паль, почему я вообще доверился и не посмотрел на бутылку внимательнее? Теперь пиздец мне." — Подумал он. Добравшись до ванной комнаты, молодой человек заполз внутрь и закрыл за собой дверь. Опираясь на бортик, умыл лицо, и ужаснулся от собственного отражения, но сейчас ему не было дела до внешнего вида. Живот скручивало от боли, стало ещё жарче. Хотелось воды, но он понимал, что пока не может дойти до неё самостоятельно, поэтому хлебнул как есть–из под крана. Достоевский выпил прилично, но не очень уж много, поэтому должно было скоро отпустить... Он сполз по стене на пол и прикрыл глаза. Было больно. Очень. Свет лампочек сквозь тяжёлые веки в какой-то момент сменился абсолютной тьмой. *** Он провалился в самый ужасный из возможных своих снов. Снов? Нет. Это не сон и даже не кошмар. Желудок продолжал болеть, но теперь вдвое сильнее. Лежавший до этого Фёдор с горем пополам встал на ноги. Морщась и шипя, он огляделся. Откуда-то послышались медленные шаги, но, потеряв координацию, Достоевский не мог понять, откуда конкретно. Число шедших(а он точно был не один!) тоже не определить. Эхом от стен отражался стук каблуков. Вокруг всё чёрное, пахнет сыростью, а пол под ногами подозрительно мягок. На чём он стоит? Фёдора опять затошнило. Обняв себя за живот, он опёрся о невидимую, но осязаему стену. Сердце его стучало где-то в ушах. Ему ужасно страшно, потому что он понимал, что с этой болью едва ли сможет достойно встретить то, что неумолимо двигалось к нему. Вдруг оно враждебно? Как драться? И помогут ли кулаки вообще? Скорее бы проснуться! Пока он мечтал, чтобы Йосано нашла его в уборной и хорошенько ущипнула, сквозь вуаль мрака вышли четыре силуэта в мантиях. Их лиц, рук и ног Федя не видел, а сама ткань, закрывающая кожу, и вовсе была не чёрной, как показалось сначала, а антрацитовой. Да и на ткань не походила от слова совсем. Четвёрка продолжала медленно шагать, нет–плыть во воздуху без единой запинки, не обращая внимания на парня, а он зачарованно наблюдал за ними, пока не разглядел, что именно они несли–они несли большой гроб. Украшенный цветами, какими-то странными магическими атрибутами и бесконечными цепочками. Неужели он пуст? Достоевский, сам не понимая зачем, подошёл к нему ближе. Любопытство движело им, но он сразу же пожалел о содеянном. В гробу лежал Николай. Целый и невредимый, бледный, накрытый такой же странной мантией, как жуткие незнакомцы, но белой. На месте, где должно располагаться сердце, у него выделялось пятно запёкшейся крови. Федя замер, но лишь на секунду. Потом он, крича как обезумевший, просил шедших остановиться. — Коля! Это мой, мой Коля! Остановитесь, прошу, он должен быть со мной, не уносите, не уносите его никуда! Просьба не была услышана. Движение вникуда продолжалось. — Пожалуйста, он мне нужен! — Взяв в руки Колину ладонь, он прижимал её к груди, тщетно пытаясь согреть. Он впервые за столько времени казался настоящим, его можно было коснуться. Жаль, что вновь мёртвого. И жаль, что лишь во сне. В кошмаре, вернее. Но это лучше, чем ничего. Ком очередной раз подступил к Фединому горлу. Исповедь шёпотом началась. — Хватит терзать меня, Коля, я же скоро с ума сойду. Я не могу забыть тебя, дружище, и не хочу, но мне плохо до жути. Прости меня, прости. Я молюсь за тебя каждый день и много плачу. Я никогда ни слезинки не ронял и в церковь меня было не затащить, ты знаешь. Мне очень не хватает тебя. Внезапно Достоевский ощутил, как сильная рука сзади подняла его в воздух за ворот рубашки. Она, не медля ни секунды, лёгким движением бросила его в гроб, а через мгновение его крышка захлопнулась над головой Фёдора. Тьма вернулась. В следующий раз он очнулся в месте, которое никогда до этих пор не видел. Ну, вернее, не очнулся–то было продолжение мучительного сна, после которого ему снова прийдётся отходить сутками, как от других подобных снов, что рисовало ему воображение раньше. Почему же мучительного? Потому что Коля, теперь уже будто живой, сидел напротив него, счастливо улыбаясь.