Какие на вечность планы?

Комната утонула в тишине. Впервые за этот год умиротворённой, ничуть не тревожной, а сонной и ласковой : такой она могла быть только рядом с тобой. Ты спишь, но даже во сне выглядишь очень серьёзным, как и обычно. Я узнаю тебя в каждой черте, в каждой преждевременной морщинке, в слегка сжатых губах : во всём. И не могу удержаться–едва касаясь кожи пальцами, нежно глажу твоё лицо с предельной осторожностю, боясь разбудить. Позволишь мне эту крохотную шалость, Феденька? Мой безмятежный, я растворяюсь рядом с тобой, точно пена у берега, и счастлив этому. Готов покляться, ради того, чтобы увидеть тебя вновь, я бы опять умер, и не раз. Но ты спи, отдыхай, набирайся сил. Тебе их нужно много, ведь ты совсем вырос, по-настоящему возмужал. Глаз не оторвать, дочего красив, я млею. Ты вновь постригся коротко, и мне это даже нравится–обычно я бы поворчал, что тебе больше идёт с длинными волосами, но какая теперь разница? Неважно, как ты выглядишь, главное, ты рядом. Я был глупцом и мечтал о своих идеалах, о том, какими должны быть наши отношения, каким должен быть ты–но это юношеский бред. Минувшие месяца, проведённые в одиночестве, расставили всё по своим местам. В адских страданиях я наконец понял, что всё, что мне нужно–это ты. Такой, как есть. Я очень скучал. Скучал и как верный пёс зубами выгрызал возможность увидеть тебя снова. Вот, видишь, получилось. Не верится самому. Я держу тебя за руку и всё расплывается то ли от слёз, что безостановочно текут из моих глаз, то ли от затмившего рассудок счастья. Феденька. Феденька... Николай сидел у высокой кровати, на которой лежал Достоевский, и охранял его чуткий сон. Он любовался любимым, держа в ладони ладонь того и переодически вытирая слёзы со своих щёк. Парень поначалу что-то тихонечко лепетал о том, что успел надумать за время их разлуки, но позже, осознав, что пробуждение Фёдора всё ближе, затих. Свежи в памяти моменты, когда он давал волю чувствам при Феде, и какая на них была реакция. Он не хотел снова пугать или раздражать его. Он всего лишь хотел быть приятен своей пленительной слабости. Поэтому, пусть не сразу сумев, всё же отпустил руку Достоевского, а свои сложил вместе и положил на них голову. В такой мечтательной позе и оставил печальные мысли, предвкушая момент, когда глаза напротив откроются и сквозь мутную дрёму увидят его. Что Федя подумает в этот момент? Что сделает? Как волнительно. До мурашек. Милый, милый Федя! Здесь, в комнате, было бы абсолютно темно, если бы на дорогих подсвечниках, выполненных не только качественно, но и красиво–они представляли собой причудливые узоры, точно как на кружевных тканях, не горели свечи, пламя которых слегка подрагивало. Язычки света плясали, извиваясь, на изысканной мебели, плотных шторах и двух фигурах парней. — Откуда же такие шрамы, родной? — Шёпотом спросил огорчённый Николай, не надеясь на ответ. — Что с тобой произошло? Однако вопреки ожиданиям, что вопросы уйдут вникуда, юноша заметил задрожавшие ресницы Достоевского. От умиления и сдавившего грудь трепета Коля замер, а на его губах сама собой возникла улыбка. Вскоре Фёдор приоткрыл глаза. Он не до конца проснулся, и не понял, где находится, но радостная моська напротив так позабавила его, что он повторил позу Николая, сложив голову на руки так же, как сделал это он, и по-доброму рассмеялся. — Может, хватит уже мерещиться мне, а, Коль? Я еле-еле держусь, честно. Знакомый голос отозвался светлой болью где-то в рёбрах. — Я не мерещусь, я здесь. Настоящий! — Николай не мог перестать улыбаться. — Хочешь это как-то проверить? — Полюбопытствовал он. — Нет. — Словно резко протрезвев, Фёдор сел на месте, разглядывая Колю в жутком смятении. Стало ясно–он до сих пор ничего не понимает. Более того, теперь ему ещё и не по себе. Взгляд Достоевского, даже если отбросить эмоции, что он испытывал сейчас, стал каким-то другим–мутным, "уходящим в себя" и до смерти уставшим. Примерно то же самое случилось с Николаем. Они видели это оба, и у них сердца разрывались от тоски друг за друга. Когда Коля поднялся на ноги, Фёдор тоже слез с кровати и стоял напротив, тревожно глядя на него. Но в следующее мгновение сдался сомнениям–приблизившись, крепко-крепко обнял Николая, даже если до конца не верил, что перед ним не мираж. Он прижимал его к себе как можно сильнее, потому что боялся, что тот снова исчезнет. Но он не исчезал : лишь обхватил его руками также крепко, шумно выдохнув. Объятия Достоевского, оказывается, ощущаются как не как полёт или свобода, а как стены родного дома, как неотрывная связь и запах прямиком из прошлого, который ты неожиданно слышишь снова годы спустя. По телу разлилось опьяняющее тепло. Николаю стало так хорошо и правильно, как никогда до этого не было. Вот оно–счастье? — А ты вырос. Больше не дышишь мне в пупок. — Усмехнулся парень. — Похоже на то. — Отозвался Фёдор, отпуская друга из своей хватки. Но разве Коля хотел этого? Нет, точно нет. Ему казалось, что он был способен простоять целую вечность, прижавшись к нему, но Феде знать об этом не обязательно. Да и, честно говоря, он продолжал выглядеть так, будто что-то его настораживает. — Я ждал тебя. Очень ждал. — В попытках окончательно снять напряжение внутри Феди, признался парень. Да вот только поможет ли? — Я тоже. Я скучал, Колька, и сильно! — Положил тот ладони на щёки Коли, чем откровенно потряс его. — Но как ты тут..? Как? — Вот так. — Загадочно ухмыльнулся молодой человек в ответ. Это, пожалуй, стало ошибкой. — Круто, да? — Ничего не понимаю. Я что, в бреду? — Вдруг погрустнел Достоевский, отстранившись. — Такого не может быть. Ты не можешь говорить со мной и так лыбиться. Это не ты, я опять сплю! Ты же умер, Коля.. Отчаяние. Его слова полны глухого отчаяния и попыток рационально объяснить себе происходящее, которые делали только хуже. Он хотел, чтобы Николай был жив, но перед собой видел лишь иллюзию, сотканую из собственных воспоминаний, и её образ уничтожал его жалкие попытки как-то пережить трагедию. После пробуждения снова понадобится неделя для того, чтобы отойти. А, может, и больше. Тем временем кошмар не думал заканчиваться. — Да, ты прав, ты спишь. — Поддержал Николай выводы Феди, выставив перед собой ладони в примирительном жесте. Ему невыносимо наблюдать за тем, как он, словно запуганный зверёк, загнанный в угол, мучается, поэтому предпочёл мучаться самому. — Прости, родной, прости. Я больше так не буду. " — Мне до безумия страшно, Коля. Я не хочу снова привязываться к тому, что так на тебя похоже, но что уже никогда не будет тобой. Я ведь сам тебя придумываю изо сна в сон, и это выматывает. Мне очень больно." — Проснелось в мыслях Фёдора, однако он это, конечно, не озвучил. Во благо собственной психике, ему стоило бы просто дождаться, когда всё закончится, поэтому, коротая свою муку, он начал молча изучать комнату : дорогое, но с излишком напыщенное убранство в помещении вызвало у него недопонимание. Как-то здесь нелепо и навалено, что-ли. Что-то в роде музея, но этот музей организовал человек без хоть какого-то намёка на вкус. Что это за место? — Где мы? — В безопасности, если этого ответа будет достаточно. — Слышно, с каким облегчением выдохнул Коля, когда Достоевский вновь с ним заговорил, так ещё и относительно будничным тоном. — Не очень. Ты знаешь, в чьём мы доме? — Поставил руки в боки парень, продолжая странно озираться по сторонам. Его недоверие и холод сильно ранили Николая. Они ведь всегда были так близки! Он не рад его видеть? Нет, такого не может быть! Они же, они же.. лучшие друзья. — Человек, которому он принадлежит, приютил меня, так что считай, что он мой друг. Хочешь, я вас познакомлю? — ... — Фёдор коротко кивнул. Ему, в целом, было всё равно, что именно произойдёт–лишь бы произошло побыстрее, и он вернулся бы к реальности. — Он называет себя Сигмой. Это что-то типа псевдонима, мне кажется. От него самого и наших соседей его настоящих имени и фамилии я никогда не слышал, все зовут исключительно так. Он тот ещё засранец, злобный и жадный. Часто ходит хмурый, попрекает меня, но не прогоняет. Пойдём, он как раз где-то внизу! — Тут несколько этажей? — Конечно! Четыре. Мы на третьем. — Нехило. — У Достоевского аж глаза на лоб полезли от услышанного. — Ну, веди, что-ли. — Веду-веду. — Коля вышел из комнаты первым, взяв на себя роль гида, Федя же поплёлся за ним, прикрыв за собой дверь. Перед ними предстал широкий коридор, длина которого с лёгкостью смутила неподготовленного гостя своими гигантскими размерами. Казалось, в этих стенах, под высокими потолками, жил великан. Даже Николай, ростом без преувеличений почти в два метра, передвигался здесь свободно, хотя раньше то и дело склонял голову, чтобы вписаться в проёмы. Атмосфера стояла мрачная. Возможно, дело в освещении–свет люстр(благо, уже не свечей!) крайне приглушённый, а в половине от них недостовало лампочек. — Вы по этой громадине наощупь двигаетесь? Невозможно же, как кроты! — Потирая глаза, возмущался Федя. — При Сигме, главное, подобное не говори. — Коля приложил к губам указательный палец, изображая молчание. — У него особая эстетика, весь дом такой. Думаю, он тут сам с нуля всё делал. Любит каждую побрякушку больше, чем собственное отражение в зеркале. — Он пренебрежительно махнул рукой. — Нелестно ты о нём отзываешься. — Мы привыкли говорить друг о друге то, что думаем. — Молодой человек пожал плечами. Достоевский же продолжал цепляться взглядом за новые предметы декора, что встречались им на пути до лестницы вниз. На стенах висели гобелены с какими-то нелицеприятными сюжетами, похожими скорее на психоделические картинки, чем на изображения, содержащие в себе какую-то идею. Когда видишь подобное, по спине невольно бежит холодок–кто вообще повесит подобное на стену? Люди, животные и другие непонятные твари, что там вышиты, вызывали не только отторжение, но и страх. Словно вот-вот сойдут со своих шёлковых убежищ и придушат тебя, пока ты медленно ни о чём не подозревая вдыхаешь запах воска. Он стоит повсюду, и от него кружится голова. — Этот Сигма какой-то извращенец. — Смекнул Фёдор. — Забей, они просто стоят больше, чем мы с тобой вместе взятые, вот и висят тут. Чем дороже, тем ему лучше. Вдруг откуда-то из-за спины повеяло сыростью и старостью. Холодный ветер гулял по жуткому зданию, и для полной картины не доставало лишь скрипящих половиц. Коле всегда нравилось всё светлое и уютное, как он смирился с такими условиями? И что значило слово "приютил"? Разве ему негде жить? У него же есть родительский дом! Федя успел задаться тысячей вопросов, пока случайно не боднул друга плечом. Его слегка повело в бок, а он и не заметил. — ... — Отходя от Николая, потёр виски. — Ой! Ты чего? Федя, да ты бледный весь! — Засуетился тот в ответ, обратив внимание на Достоевского. — Нормально всё. — По привычке отрезал тот, пусть и действительно ощутил недомогание. — Ты всегда так говоришь. Позволь мне помочь хотя бы разок. Ты что, голоден? — Нет. Не голоден. — Хорошо. Но если я всё-таки буду нужен–скажи, не стесняйся. " — Нужен. Только там, не здесь, не в мире снов." Впереди ждала лестница. Вполне простая в сравнении с прочими дизайнерскими решениями, выполненными внутри этой чёрной изысканной клетки. Державшись за перила, Фёдор спускался по ступеням нехарактерно живо для человека, на которого внезапно напала слабость. Коля, поровнявшись с ним, шёл рядом и в какой-то момент начал тихонечко напевать "Знак бесконечность" от Земфиры. При жизни он обожал эту песню, её припев даже стоял у него на рингтоне. Ловушка, установленная собственным мозгом, ударила Достоевского под дых. В груди бешенно забилось сердце. Да почему конкретно сейчас нужно давить на самое больное, а, сознание? "Я так боюсь не успеть хотя бы что-то успеть". — О, да он там в воде нежится! — Прервав пение, отметил Николай, и, судя по всему, двинулся в сторону ванной комнаты–среди прочих, явно запертых, она одна оказалась с приотрытой дверью. Через крупную щель просачивалась чёткая яркая дорожка света, от которой рябило в глазах. — То есть, мы прямо сейчас к нему зайдём? — Да, что такого? Его это нисколечки не смутит. А тебя? — Игриво ухмыльнувшись, спросил Николай. — Чего? Нет. — Буркнул Фёдор. Когда парни вошли без стука, Сигма подал голос первым, хотя сидел в большой ванной спиной к ним. Наверное, в коридоре стоило говорить менее громко. — Что надо? — Не очень-то дружелюбно бросил мужчина. Тут же Достоевский приметил в нём одну особенность–длинные волосы, добрая часть прядей которых окрашена в лиловый. Они, прилипнув к мокрой коже, лежали плотным пластом на широкой спине. Телосложнение, надо сказать, у Сигмы нехилое. Ради подобного Феде приходилось ходить в зал не один месяц. — Мы познакомиться пришли. Федя проснулся! — Будто хвастаясь, с восторгом воскликнул Николай. Сигма в ответ многозначительно хмыкнул и махнул рукой в свою сторону, мол, чего встали, давайте ко мне. Прежде чем увидеть загадочного хозяина особняка-дворца-дома-музея, Фёдор отметил, что здесь невыносимо душно : его рубашка прилипла к торсу, а штаны к ляжкам. Воздух стал осязаемым, горячий пар заполонил пространство, и все трое могли разглядеть друг друга только сквозь белую дымку. Впереди, на одной из стен, располагались внушительных размеров панорамные окна. В данный момент за ними было темно, значит, ночь никак не отступала. Пахло чем-то приторно-сладким, словно мылась принцесса, а не здоровый дядька со спиной шириной во весь рост Феди. Ну, это если утрировать, конечно. Вскоре юноша догадался, откуда исходит запах–стоило ему развернуться, как перед ним предстало множество аромасвечек и благовоний, установленных прямо на бортиках. Сама же ванна, заполненная кипятком(без шуток!), могла похвастаться обильной пеной на поверхности воды. — Фёдор. — Протянул Достоевский руку для пожатия, когда понял, что Николай сверлит его призывающим хоть к каким-то действиям взглядом. Послышался плеск воды, Сигма тоже вытащил свою руку, но вместо ожидаемого жеста вежливости с её помощью притянул к себе молодого человека за локоть. Он, не ожидая этого, очень легко поддался вперёд. Сигма, нахмурив брови, принюхался к нему. — Пока сойдёт. — Коротко сказал он, полностью уйдя на несколько секунд под воду. — Что он имел в виду? — Развернулся Федя к другу. — Зачем он меня понюхал? — Не знаю. Вкусный, может? — Николай лишь издал смешок, хотя было видно, что он уловил смысл слов, сказанных мужчиной. Сигма вынырнул и, когда понял, что до сих пор не один, раздражённо зыркнул на Достоевского. — Что ещё? Остальное тебе твой отчаянный рассказал, пока вы ползли сюда. У стен есть уши, дорогуши. Ещё раз услышу пустой трёп обо мне, скормлю обоих Малышке. Услышав заключительное слово такой угрожающей речи, Фёдор не удержался и заржал как конь. Коля в секунду подлетел к нему и зажал дураку рот одной ладонью, а второй поддерживал спину, выводя его оттуда настолько быстрым шагом, насколько это представлялось возможным. — Малышка–это пантера Сигмы! Такая большая Муська, которая реально сожрёт нас на завтрак и усом не поведёт. А я этого не хочу. — Он сначала ослабил хватку, а после того, как Достоевского отпустило, убрал ладонь с его губ. — Чш! — Абсурд какой-то. Как тебя сюда занесло вообще? — Долгая история. Если кратко, то его зацепила моя настойчивость, он назвал меня бараном и сказал, что ему любопытно наблюдать за мной, поэтому я могу остаться под его крылом. — Ты в лапах взрослого повёртнутого мужика. — Прошептал Фёдор. — И тебя это устраивает? Иди лучше домой, Коль. — Это самое безопасное место, где мы могли бы быть. Доверься мне, я это точно знаю. — Ладно, поговорим об этом позже. Я всё-таки голоден, есть у вас что пожевать? Под влиянием жары плохое самочувствие Достоевского только усилилось, и он полагал, что с сытым желудком переносить его будет проще. Если не стошнит, конечно. — Вот чего сразу отказался, а? Да, кажется, в холодильнике остался вишнёвый пирог! Пойдём, Федь, накормлю. Когда пирог оказался в тарелке, а чай к нему–в кружке причудливой формы, Фёдор принялся за свой аппетитный ужин, и жевал его медленно–наслаждался. — Где вы такой купили? — Спросил он. — Очень вкусный! — Я сам готовил. — Засмущавшись, признался Николай, стоявший у столешницы. — Правда? Ты ведь не любил готовить. Ну, по крайней мере, я тебя ни разу не видел у плиты. — Я просто любил то, что готовишь ты. — Последовало ещё одно откровение, и юноша поспешно отвернулся, проворачивая какие-то махинации над кофемашиной. Кажется, она совсем не хотела работать. Достоевский узнал его в том выражении лица, которое он сделал сразу после того, как выдал.. комплимент? Ему стыдно. Лишнего сболтнул. И так всегда. Раньше, пожалуй, Фёдор бы по обыкновению осудительно поморщился–ему не нравилось такое неоднозначное внимание друга. Сейчас же он отнёсся к этому чуть проще, потому что скучал. И если этот мираж так похож на настоящего Колю, он постарается не обидеть хотя бы его. Всё равно он исчезнет вместе с наступлением утра. Следующие пять минут прошли без обмена репликами, и только издали слышался плеск воды и стук когтей по полу, словно большой зверь скоро зайдёт на кухню, но никто на так ней и не появился. Интересно, помимо Малышки у Сигмы есть питомцы? И насколько они экзотичны? Это место начало вызывать любопытсво, но вместе с ним и зародившуюся глубоко в душе тревогу, унять которую ни в силах, пожалуй, ничто. Она напоминала, что нужно быть внимательнее. Но зачем? — Помочь? — С пустыми тарелками и чашкой Фёдор подошёл к до сих пор капошащемуся у электроустройства Коле. — А, не, я разобрался. Сейчас будет готов кофе для Сигмы. Может, ты тоже будешь? — Нет, не хочется. — Достоевский поставил посуду в раковину, чтобы вымыть её. — Тогда я потом отведу тебя в твою комнату. На каком этаже обоснуешься? — На первом, наверное. Не охота таскаться по этим лабиринтам. Посуда была вымыта, а кофе готов. Аккуратно неся белую чашку с напитком, Николай присматривался к дверям–за любой, что не прикрыта, потенциально мог оказаться Сигма. Как сказал Коля, у него есть дряная привычка никогда не закрывать за собой двери, но зато это значительно облегчало задачу найти его. Оказалось, сегодня Сигме приспичило провести ночь в большом зале с камином. Под языками пламени приятно для слуха потрескивало дерево, и треск этот звучал в унисон с мурчанием Малышки, расположившейся в ногах развалившегося на диване Сигмы. Поразительно, но даже в такой беспечной позе он продолжал выглядеть строгим, по-своему величественным. На его бледной коже красовался халат–роскошные ткани выглядели качественными и лёгкими. Длинные волосы мужчины со свежим окрашиванием разбросаны по подушке, а он сам будто бы без интереса читает какую-то старую книгу, притом потрёпанную настолько, что та даже диссоционировала с другими, безупречно прекрасными, явно новыми вещами в комнате. — Кофемашину чинить надо. Плохо работает. — Уведомил хозяина дома Николай, протянув ему чашку кофе. — Закажу новую. — Ответил тот, приняв напиток. — На Малышку не наступи, бестолочь! Малышка тем временем недовольно похлопывала хвостом по мягкому ковру, пусть и делала вид, что спит–опустила веки, хоть и бодрствовала. — Не наступаю, видишь? — Совершенно не обидевшись, Коля указал на кусочек пола, где стоял. — Мы хотели пожелать тебе спокойной ночи. Что читаешь, кстати? — Вы? — Обернулся Сигма на стоящего поотдаль Фёдора. — А, и этот тут. Перечитываю Дракулу Стокера. — Хороший выбор. А Федя не любит читать, да, Федь? — Мгм. — Кивнул тот, разглядывая огромные стеллажи с книгами, расположившиеся вдоль длинной стены. — За всю жизнь столько не прочитать. — Да жизни на что угодно мало. Бесполезная штука. — Согласился Сигма. — После неё есть что-то лучше, думаешь? — Внезапно Достоевский заинтересовался разговором. Скучающий вид Сигмы тоже преобразовался в какое-никакое любопытство. Его глаза хитро улыбались, но губы оставались неподвижны. — А ты верил в Бога? — Я пришёл к Нему, но не думаю, что верю по-настоящему, как делают это другие. Они верят вопреки всему, а я верю потому, что мне кроме этого ничего не остаётся. — То есть, ты отчаялся и поэтому обратился к церкви? — Думаю, да, отчаялся. — Честно ответил Фёдор, не вдаваясь в подробности. Поймав себя на какой-то известной только ему мысли, Сигма рассмеялся. Его смех был совершенно негромким, бархатным и заразительным. А ещё доводящим до мурашек. Мужчина напрягал Достоевского всё больше, ведь он ненавидел загадки, а он ими только и разговаривал. Раздражало ещё то, что он вёл себя так, словно знает всё. А что это–всё? Разве ему есть что знать? — С утра кофе мне не приноси, я рано уеду. — Обратился Сигма сначала к Николаю, а затем и к обоим парням. — К вечеру вернусь и заберу вас кое-куда. Вы должны будете выглядеть прилично, поэтому днём купите себе нормальные шмотки. Карту оставлю на кухонном столе. — Ясно. — Ответил Коля. — Люблю принаряжаться. Деньги тратить на некоторые личные нужды можно? — Специально спросил он, зная, как отреагирует Сигма. Он с ним игрался? Весьма опрометчиво, показалось Феде. — Руки поотрываю! Всё, идите отсюда. Повторять дважды не пришлось. Вышли. Но, благо, долго петлять по импровизированному готическому замку, рождённым фантазиями Сигмы, было не нужно. Николай отвёл Фёдора в выбранную им комнату. Когда встал вопрос, где ему остановиться, он исходил из соображений удобства и безопасноти–расположился на первом этаже, в крайней из всех возможных комнат, так как она ближе к выходу. Если что, будет два пути, чтобы улизнуть к себе домой–в окно и в дверь. Но делать он это будет точно не сегодня, иначе завалится где-то в кустах и не встанет. — Как ты себя чувствуешь? — Так себе. — Я тоже немного устал. Сейчас где-то три часа ночи, а я на ногах весь день. Нужно хоть ненадолго прилечь поспать. — Ну да, давай. — Ага. — По Коле было видно, что он не хотел покидать Федю. Он сделал неловкий шаг назад, немного помялся на месте, как бы взвешивая некое решение, и, собрав волю в кулак, сказал : — Но если хочешь, я останусь ещё ненадолго, пока ты не уснёшь. Вдруг тебе станет хуже. — Оставайся, но я вряд ли усну. — Значит, в этот раз мой сон поохраняешь ты! — Лучезарно улыбнулся юноша, плюхнувшись на кровать. Фёдор же занял удобное кресло, стоявшее ближе к окну. Завтрашний день обещал быть интересным.