Какие на вечность планы?

Сегодняшний апрельский день не мог порадовать аномальной жарой, но яркими солнечными лучами–вполне. Поэтому Николай, даже сидя внутри кофейни, нацепил чёрные очки на переносицу и медленно потягивал из трубочки свой напиток. — Может, просто отсядем на сторону, где тень? — Предложил Фёдор, наблюдая за этой картиной. — Что? Ну нет, тогда придётся их снять. — Коля пальцем указал на очки. — А они круто сочетаются с моим нарядом. Я всю зиму этого ждал! — Не понять мне тебя, стиляга. — Ага, как же. — Ухмыльнулся юноша, очередной раз по привычке склонив голову набок. Впрочем, так делал он почти всегда, когда улыбался, так что и упоминать об этом всякий раз не стоит. — Когда ты тут оказался, ты был одет очень и очень нетипично для тебя. Но так красиво! — А, да у Йосано день рождения. Она попросила принарядиться. — Ах, Йосано! — С ностальгией и некоторой печалью протянул Николай. — Скажи, как вы отметили праздник? Весело было? — Не очень. — Признался Федя, но продолжать мысль не стал. Коля же отвлёкся на свой кофе. Он был налит в крупный бокал, подобный таким, в каких подают шампанское, но этот гораздо шире. Поверх светло-коричневого от молока напитка густая пена из сливок и какие-то остатки от сладостей, что в ней изначально были аккуратно установлены. Это всё выглядело калорийным и сладким до той степени, что от одного только глотка по ощущениям слипались зубы. Но Николаю нравилось. — Может, ещё что-то будешь? Мне кажется, ты мало поел. — Спросил он, осушив стакан до дна. — Мало? Да у тебя зверские аппетиты стали, я смотрю. — Усмехнулся Фёдор. "Стали"? Неужто он говорит это всерьёз? Он что, начинает верить в то, что это–реальный Коля и он способен как-то меняться? Глупец, каков глупец! Мысленно Достоевский стукнул себя по голове. — Я расту. — Шутливо подсказал Николай. — Хотя куда мне ещё? И вправду. Метр девяноста–весьма внушительный рост даже для юноши. — Массу набираешь просто, нечего быть дрыщем. — Я–дрыщ? Ах ты, Федька! Добряк прям! — Не, не совсем, нормальный. Но зато я низкий, можешь в ответ съязвить про это. — Парировал парень. — Не буду. Не хочу. — Пожал плечами Коля. — Ну так что, уходим? — Да. Мы и так обошли уже кучу магазинов, нам твой Сигма обещанно поотрывает головы. — Он указал на несколько пакетов, стоявших возле его ног. — Да он аж составил список бутиков, в которые нам можно зайти, а в какие нет, ты прикинь! Мы будем чем-то в роде его секьюрити, так что пусть потерпит списания со своего счёта. Ну и я не удержался, набрал тебе кучу новых вещей на каждый день. Ничего лишнего! — Так это ты не себе? — Вскинул брови Фёдор. — Это мне? — Конечно, тебе! — Лыбился Николай. — Всё самое лучшее. — Ты что, помнишь мой размер одежды? Спасибо, но.. — Только растерянно и смог выдавить он, разинув рот. — За Сигму не переживай. Он падок на всё гламурное, так что позлится до той поры, пока не осознает, что важные шишки увидят не только его, но и тех, кто его сопровождает, одетыми идеально. Ему важно что о нём думают, хочет быть крутым. Хотя он и без этого крут и креативен! Ну кто ещё воздвиг бы собственный замок в век, когда люди давно расселились по крохотным квартиркам? И вправду. Только дом Сигмы отличался от прочих, что парни сегодня видели по дороге. Как понял Достоевский, они находятся в центре какого-то крупного города на подобии Москвы или Санкт-Петербурга, но это отнюдь не они, он не узнал ни единой улицы. А что это тогда? Надо будет разузнать. Но не у Коли, он точно выкрутится и правды не скажет. Фёдор положил руки на ляжшки, пытаясь нащупать телефон в карманах. Его там быть не могло, конечно, ведь брюки Колины–но гаджета и спросонья вчера тоже не было. Кто его изъял? Хотя.. можно ли из сна дозвониться до действительности? Вряд ли. Всё кажется таким бредовым, но таким осознанным. Федя начал себя чувствовать так, будто он совсем не спит. И это напрягало. — Машина подъехала, пошли. — Вернул его из раздумий Николай, положив руку на плечо. — Какая машина? — Водителя Сигмы. Он, кстати, тоже уже в ней. — Который час? — Всполошился Федя и взглянул на настенные часы. — Шесть вечера, ого. Время пролетело незаметно. — Это потому что я рядом! — Ладно, идём, не думаю, что нужно заставлять его ждать. — Ты что, боишься Сигму? — Рассмеялся Коля. — Чего? Нет! Просто я живу в его доме и трачу его деньги направо и налево, ничуть его не зная. Странно это, так не принято. — Это пока ты так думаешь. Привыкнешь, как и я! *** — Херовато ты его знаешь. — Пробурчал Фёдор, стоя у зеркала и поправляя галстук. Николай притворился, будто ему интересно разглядывать собственные ботинки, и изредка кидал на него виноватые взгляды. — Обычно прокатывало. — Раньше ты у него был один, а теперь я навсегда запомню точное число суммы, которая улетела с его карты за несчастные полдня, что мы с тобой там прохлаждались. Он столько раз её повторил, что я лучше даты рождения запомнил. Оставалось лишь на руке вырезать для полной картины. — Подытожил Достоевский, хохотнув с горькой иронией. — Злишься? — Расстроенно спросил Коля, а затем, оживившись от какой-то идеи, со сверкающими глазами предложил : — Хочешь, это я ему на руке то число вырежу? — Чего? — Тут же опешил Федя, осознав, что он это всерьёз. Не шутит. Николай замер в ожидании ответа с настолько безумным взглядом, что от него мигом бросило в холод. Он был похож не на человека, а на одичавшего зверя, готового молниеносно наброситься на потенциальную добычу без всяческих раздумий. Но он-то не зверь. Так почему же ведёт себя так? Что с ним? — Нет. Одного его слова хватило, чтобы Коля снова стал собой : добрым и покладистым. Ну и несколько печальным из-за случившегося днём, не без этого. Фёдор не злился на него, хотя поступок, безусловно, дурной–скорее, он злился на себя. Злился, потому что не отговорил его, такого воодушевлённого и счастливого, от сомнительных покупок. Он знал, почему не сделал это, но всё равно не давал себе скидку : дело в том, что они просто давно не были вместе, никуда не выбирались и не дурачились, хотя раньше это было неотъемлемой частью их дружбы, и когда вновь появилась такая возможность, забыли обо всём. Нет, не так, не забыли. Они забили! Это нечестно по отношению к Сигме, каким бы непонятным он Феде не показался. Стоит попозже извиниться. — Ладненько. Ты готов? Сигма сказал спуститься к восьми, нам пора. — Да, идём. Пока молодые люди шли вниз по лестнице, с первого этажа доносился голос хозяина дома. Кажется, поднялась вторая волна его злости. Первая была на парней за расточительность, а эта? Кажется, он говорил по телефону, ибо дома, кроме их троих, никого вроде не было. — ...там будет?! — С отторжением и брезгливостью напоследок спросил он, прежде чем увидел на ступеньках Николая и Фёдора. Нет, по телефону он не говорил–напротив мужчины оказался водитель, и их беседа со стороны скорее напоминала не деловую, а дружескую в силу того, как раскрепощённо водитель стоял и покуривал сигарету прямо внутри помещения. В ответ на вопрос Сигмы он с тенью сочувственного понимания кивнул и тоже обернулся к вошедшим. — Все готовы? Можем отправляться? — Да. — Одновременно ответили друзья. Сигма первый двинулся в сторону главного входа. Достоевский не мог не отметить, что он выглядел великолепно, и держался соответствующе. Признаться, его телу он завидовал белой завистью–крупный и фигуристый, причём по-мужски : он имел широкую прямую спину, крепкие руки, сильные на вид ноги в выигрышном сочетании с высоким ростом. Федя, само собой, сразу прикинул, сколько нужно над собой пыхтеть для такого результата, потому что испытал на собственном примере, как важно и нелегко держать себя в тонусе. Сигма надел солидный бордовый костюм, строгий и бросающийся в глаза за счёт глубокой насыщенности цвета. Иного у такого, как он, и быть не могло, ведь так? И волосы. Волосы в абы каком виде у него тоже быть не могут. Федя понял, почему он так рано уехал–его длинные локоны кем-то уложены в аккуратную причёску. Она представляла собой обычный низкий хвост, но при корнях мастер, кажется, своеобразно добавил у лица объёма, чтобы не получилось прилизано, и корни выглядели будто бы... мокрыми? Необычно, по крайней мере для Достоевского. Ногти Сигмы выделялись тем, что покрашены в чёрный, хотя ещё вчера были без лака. Ну всё, что только мог, сегодня сделал! Что же за мероприятие такое, куда он их позвал? — К парню своему на день рождения, что-ли. — Подумал Федя. — Ну реально педиковатый какой-то. Я понимаю, у него имидж и особое чувство стиля, но это слишком, мужики же так не ходят. Красноречивый оценивающий взгляд не прошёл мимо Николая, и он решил вывести из раздумий Федю тем, что взял его под руку. Тот одёрнул её почти сразу. — Зачем? — Просто привлекаю твоё внимание. А то ты с таким злобным видом пялился в одну точку! Достоевский покинул Замок последним, вернее, сделал он это одновременно с водителем. Мужчина, докурив сигарету уже во внутреннем дворе на территории участка, выкинул её в урну, а затем сделал громкий демонстративный вдох. — Опасно. — Лишь сказал он Феде, прежде чем сел в автомобиль. Следующие полчаса обстановка внутри салона не отличалась комфортом и дружелюбием. Сигму точно на иглы посадили, Коля же скучал и не отрывался от окна. По радио не играла никакая музыка, был слышен только шум дороги, и то если прислушаться к нему специально–машина Сигмы как развалюха дребезжать попросту права не имеет. И откуда у него это всё? Стоит ли попробовать спросить его о секрете финансового успеха? Фёдор ущипнул себя за время поездки раза три-четыре, но без толку–на холодном кафеле так и не проснулся. *** Этот сад не отличался ухоженностью, но теми растениями, что украшали его своим разнообразием–определённо. Ведомый Сигмой, Фёдор неспеша перебирал ноги, при этом поочерёдно глядя по сторонам. До этих пор его не очень-то привлекала флора, но именно здесь она зацепила самые тонкие и далёкие нити души, обвивая их тёмно-зелёными ветвями с мелкими ягодками. Здесь почти нет цветов, из почвы тянутся большие старые деревья, кустарники и лечебные травы. Бабушка Николая частенько рассказывала о них, поэтому Федя без труда узнал некоторые : шалфей, иван-чай, зверобой, ромашки и другие. Нет, это не беспорядочный поросший всякой дрянью кусочек земли, а намеренная реконструкция настоящего леса, хоть и не без определённых корректив, внесённых для удобства : например, чистая каменная дорожка, петляющая среди крон настоящих великанов–ясеней и лип, многочисленные почки которых давно проросли и стали листьями. " — Апрель же только! Быть этого не может." — Осенило Достоевского, когда он вскинул голову и не увидел никакого купола над собой. Его дыхание вдруг замедлилось, и парню стало ещё тревожней, чем было до сих пор. С этим местом очевидно что-то не так. Не конкретно с садом, не конкретно с Замком Сигмы, а вообще, в целом с городом. К горлу опять подступила тошнота, живот резко скрутило. Вязкий страх, сковавший тело, не предвещал ничего хорошего. — Чудеса. — Прошептал Николай, поровнявшись с другом. — Чудеса. — Согласился тот, мирно выдохнув, дабы ничуть не выдать своё состояние. — Безвкусица. — Бросил Сигма, не оборачиваясь к ним. — И неудобно. Представьте, как каждый раз он прётся домой через эту грязюку. — "Он"? — Уточняюще спросил Фёдор. — Мори Огай. Так зовут человека, чей юбилей мы с вами приехали праздновать. Всё, что от вас требуется, это помалкивать, когда к вам никто не обращается, и отделываться дежурными краткими фразами, если всё же кто-то подойдёт. Это жесты вежливости, не более, особенно к незнакомцам типа вас, так что не докучайте никому. Из настоятельных просьб–много не пейте и не пытайтесь уйти отсюда самостоятельно. Поняли? — Просьб? — Теперь уточнил уже Коля. — Да, это просьбы. Но если не выполните, получите не только выговор, а то, вижу, вам его мало. Больно расслабленные плетётесь. — Выполним. — Хором ответили товарищи. — Натяните улыбки и прикиньтесь, что вам тут хочется находиться. — Это было последнее, что сказал мужчина, прежде чем Николай приоткрыл перед ним массивную входную дверь в очередной дом-музей, и они втроём вошли в густо украшенный всякой всячиной коридор. Достоевский последний раз обернулся к саду–и увидел вдали цветущую сакуру. Чертовщина какая. Праздник проходил спокойно, точно как по шаблону : гости по приезде кружили вокруг Мори Огая, сыпая любезностями, а затем уходили, наговорившись с ним вдоволь, потом понемногу налегали на алкогольные напитки, несытные угощения и, если новая беседа с именниником не затянулась, заскучав, танцевали, скрашивая ожидание очередной порции горячего. Феде было совсем не сложно поддерживать диалог с любым из присутствующих, ведь, как оказалось, Сигма прав–они словно одолжение делали, обращаясь к нему и Николаю, поэтому после пары реплик исчезали в толпе, позволяя парням выдохнуть с облегчением и дальше болтать друг с дружкой ни о чём. — Тут почти все выглядят неординарно или вообще эпотажно. Кто этот Огай? Творческий человек? — Спросил Федя, попивая шампанское. — В точку! Он известный художник. И все его знакомые тоже связаны с искусством. Ты знал, что наш Сигма писатель? — Правда? — Юноша неподдельно удивился. — Правда. Тебе не по себе среди них? — Нет, нормально, я привык к большому скоплению людей, ты же знаешь. Не нравится только их показушная экстравагантность. — Ему не хотелось говорить Коле, что от этой привычки за последний год ничего не осталось, и он провёл его в одиночестве, не подпуская к себе ни знакомых, ни родителей. — А вот мне не по себе. Без тебя бы меня сюда и силком не затащили, не люблю быть у кого-то на виду. Огай весь вечер пялится на нас, и я уже не в силах молчать об этом. Пожалуйста, давай уйдём хотя бы наверх. — Да, давай. Только я бы ещё шампанского с собой захватил. — Тогда я мигом в уборную и заодно возьму напитки, а ты пока найди место, где бы нам разместиться. Сейчас разделимся и он наконец потеряет нас из виду! А то надоел пердун старый. — Согласен. — Фёдор отдал опустошённый бокал другу. — Знаешь, лучше принеси что-нибудь покрепче. Вернее, самое крепкое из того, что нальют. — Хорошо! И он, отсалютовав, удалился. Достоевский собирался двинуться к лестнице, но боковым зрением заметил мужскую фигуру в чёрном, внезапно очутившуюся неподалёку от него. Опять Мори Огай. Он продолжал прожигать его взглядом, и это уже не на шутку напрягало. Не удостоив его ответного взора, Федя устремился на второй этаж. По пути он снова ущипнул себя и бегло прошептал молитву по памяти. " — Я жалок. Я узник собственного воображения. Нет, это не сон! Всё творящееся вокруг меня пусть и абсурдно, но ведь функционирует как-то по своему! Я сошёл с ума и всерьёз начинаю верить, что это мой Коля, несмотря на здравый рассудок и чутьё, которое подсказывает, что мне нужно бежать отсюда. Тут плохо. Мне не нравятся эти дома, не нравятся люди в них, они похожи на разукрашенных фломастерами кукол или бесов. Мне дурно. Я хочу к родителям, но и Колю оставить не могу. Колю? Оставить? Нет, он давно мёртв! Что я несу?!" Нервно заламывая пальцы, Достоевский брёл, и сам себя не узнал, когда понял, что по пути обернулся уже третий раз–опасался преследования? Но чьего? Мори не станет идти за ним по пятам, да и не пугает он его. Кто тогда? Или.. что? " — Нет, хватит. В моём положении нельзя так расклеиваться." Долго слоняться по коридору не пришлось–среди запертых изнутри на замок дверей показалась приоткрытая, за которой либо не было никого, либо мог находиться Сигма. Он-то вечно забывает закрывать за собой. Фёдор вспомнил, что хотел извиниться, так что заглянул в крошечную щель, чтобы следом для приличия постучать и войти. Но он обомлел. Сигма правда был там, однако не один. Достоевскому показалось, что его челюсть встретилась с полом, а щёки залились пунцом, когда он в полной мере разглядел, что происходит по ту сторону стены. Сигма, сидя к нему спиной на диване, наблюдал за двумя полуобнажёнными девушками. Они целовались, да с такой пылкой страстью, что воздух чуть ли не ощутимо накалялся от их необузданно бешеной энергетики. Юные тела полюбовно прижимались друг к другу, тонкими руками скользя то по спинам, то по груди, то по длинным атласным юбкам, висящим так низко, почти на бёдрах, что, казалось, одежда сама сейчас спадёт с обеих незнакомок. Складывалось ощущение, будто они и не ведают о присутствии Сигмы. " — Охереть! Просто охереть." Но лишь смотреть, кажется, мужчину устраивало до поры-до времени, и последнее, что Фёдор увидел, прежде чем перед его глазами возникла непонятная пелена–это то, что Сигма, неспешно поднявшись, тоже раздевался, пока девушки, согласно им же выдвинутому требованию, продолжали ласкать друг друга на широкой кровати, придвинутой вплотную к окнам. Не закрытыми шторами, само собой. Проморгавшись, Фёдор понял, что перед ним толстым пластом висят пряди чьих-то светлых кудрявых волос. Он отшатнулся от двери настолько бесшумно, насколько мог, и человек, что так внезапно возник рядом с ним, сделал то же самое. Это оказалась ещё одна девушка, притом весьма неопрятной наружности–её отличием стали соломенные волосы, густой неумело нанесённый макияж и непонятное платье, усыпанное блёстками, которых с каждой секундой на полу оставалось всё больше. Осыпались они нещадно. — Что, тоже подглядываешь? — Усмехнувшись, спросила она, чем ввела Федю в ещё больший ступор. Голос-то из "её" уст слышен отнюдь не дивичий. — Тихо! — Шикнул Достоевский, а затем увёл кудрявую поближе к лестнице, чтобы им действительно лишнего не наслушаться. Когда они оказались в более мирной обстановке, можно было и поговорить. — Ты чего так странно вырядился? Ты что, транс? — Выгнул бровь Федя, вглядевшись в лицо напротив. Кажется, за тонной тоналки скрывался его ровесник. И этот ровесник ещё секунду назад стоял в туфлях на высоком каблуке, но снял их. Видимо, неудобные. — Как грубо! Вообще некрасиво такое спрашивать с ходу в лоб, не разобравшись в ситуации. Ты кто такой, а, невежа? Я тебя раньше не видел. — Я сопровождаю Сигму. А ты? Ты кто? Парень рассмеялся. — А Сигму давно стало тянуть на мальчишек? Ты уже второй или третий там по счёту? Раньше он даже ночевать никому у себя не позволял, не говоря уже о сожительстве. Как думаешь, с чем связаны такие перемены? Скажи мне всё! — Ты много говоришь, но так и не ответил на мой простой вопрос. Повторяю–ты кто? — Ла-а-адно, меня зовут Огури и я журналист. Теперь твоя очередь! — Фёдор. Я пока только в выпускном классе. Ну всё, квиты? — Вполне. — Заулыбался напомаженный Огури. — Мне пришлось так вырядиться для того, чтобы никто не узнал, а то они меня запомнили и ни на одно подобное мероприятие не пускают. Года три как. — Нос раньше сувал куда не надо, что-ли? Я слышал, журналисты это вши на теле человечества. — Тебя волки в детстве воспитали? Тактичность явно не твой конёк. Нет, я просто всё про всех быстро узнал за счёт своей.. скажем, наблюдательности. И продолжу узнавать новое дальше. Мне нужен материал для статьи, и вечер в доме Огая–прекрасный повод нарыть его. Надо же обнародовать правду о том, что творится в таких местах. — Разве у тебя не возникнут новые проблемы из-за статьи? Огури промолчал, словно не хотел никак реагировать на его слова, и тогда Фёдор продолжил : — Нужна ли им такая нелицеприятная правда? Я бы с удовольствием стёр из памяти то, свидетелем чего был пару минут назад. — Да че ты, тут помощнее оргии бывали, это же дом Мори. То, что ты видел, фигня. — Огури махнул рукой. — Могу потом подробнее рассказать, но сейчас мне надо взяться за работу, пока наш с тобой разговор не подслушали. У стен есть уши, помни об этом! Что ж, лесное дитя, будем знакомы. Найдёшь меня здесь. — Молодой человек достал из-под резинки своего чудного парика какую-то самодельную визитку и протянул её Достоевскому. — Немного запотела, но ты забей. Это она ещё неплохо сохранилась под такой-то парилкой. До встречи! Я знаю, ты придёшь. Заодно и интервью у тебя возьму! Махнув канекалоновыми прядями, тот обратно надел на ноги туфли и с поразительной скоростью рванул вниз. Вместе со стуком каблуков, что надел на себя юноша, и рваными вздохами раздевающих друг друга женщин консервативный тихий мир Фёдора бесповоротно рухнул. Он был не то, что изумлён или шокирован, он буквально застыл и глупо глядел в пол, ни думая ни о чём. Тупняк у него, перезагрузка. Согласно мировоззрению Достоевского, гомосексуальность и всё прочее выделяющееся, что нельзя ежедневно увидеть на улице, по телевизору или в кино, слишком дико и ненормально, чтобы существовать. Но оно существовало и всё время было повсюду–лишь Федя этого не замечал. У него был дом, семья, Коля и Йосано с её проблемными любовями. Типичные дни обыкновенного русского парня с не менее обыкновенной рутиной и знакомыми, так что совершенно ожидаемо, что он вырос таким. Поэтому даже с Николаем ему моментами крайне сложно–ну как он может таскать ему цветочки, клясться в том, что ото всего непременно защитит, сыпать комплиментами и задаривать любыми приятными мелочами, при этом утверждая, что дорожит им как другом? Фёдор до последнего момента не хотел себе признаваться в том, что незадолго до его смерти начал замечать нетипичный для товарища трепет в свою сторону. Да и отношений ни с кем у Коли ни тогда, ни когда-либо вообще не было. Он всегда преданно и неизменно проводил любую свободную минутку с Достоевским. Федя в ответ был искренен с ним и надеялся на крепкую дружбу, которая пройдёт с ними сквозь года. Но у Коли, похоже, планы на "них" были другими. Или планов не было? Нет, он не самоубийца, чтобы ждать от гомофоба, мечтающего о семье, ответных чувств. Сердце Фёдора корёжило от того, что он глубоко уважает своего друга, но не может принять его полностью. Как мужчина вообще умудряется хотеть другого мужчину? А он.. он его хотел? Парень поморщился от одной только мысли, что это возможно. Какой отврат. Настоящая мерзость и гадость. — Федь, возьми. — Коля, внезапно оказавшись возле друга, робко протянул ему бокал, не понимая, почему Достоевский вновь так растерян и бледен. — Есть только вино, надеюсь, пойдёт. С тобой всё хорошо? В ответ Фёдор за раз осушил стакан и, вытерев губы рукавом, ответил : — Да, порядок, я просто задумался. — Соврал он, так и не сумев отделаться от стойкой неприязни, принесённой его же собственными мыслями. Но она не адресована Николаю–просто была, и всё тут. — Кх-м. — Деланно прокашлялся тот с читаемой неловкостью. Из коридора, несмотря на внушительное расстояние между лестничным пролётом, где стояли друзья, и комнаты с приотрытой дверью, слышались откровенно ничем не приглушаемые стоны, переходящие во вскрики. — Там Сигма, кстати. Видишь, дверь не до конца закрыта? Его привычка. — Реально?! — Взвизгнул Коля, из-за чего получил пинок в бок. — Тише, ну! Да, реально, я видел. Поэтому пойдём-ка в сад, если не планируешь к ним присоединяться. — Ой, не! Не хочу! — Кстати, что там с Огаем? Не подходил он к тебе? — Подходил. И получил порцию недовольства, ведь мне не нравится его повышенное внимание к твоей персоне. — Моей? Он на нас обоих смотрел. — Нет, в основном на тебя, я же знаю. — Вокруг меня мир не крутится. "Смотря чей, родной". — Поверь, иногда я вижу больше. И ради твоего комфорта не побоюсь поругаться даже с таким, как он. Я и поругался, ты уж извини. — Ладно, отпустим тему. Я хочу посмотреть на звёзды. — Уже развернувшись и зашагав по ступеням, кинул Достоевский. И вот опять. Дружеская забота, как же! Днём Коля на полном серьёзе был готов порезать чужую руку из-за одного Фединого слова, а сейчас, надумав себе невесть что, разругался со знакомым Сигмы(это могло быть чревато!) из-за пустых переживаний о нём. Уму непостижимо. — А в тебе проснулся романтик! Я тоже люблю звёзды. Хочешь ещё вина? — Нам нельзя много пить, помнишь? — А, да. Кстати, как там Ваня? Я вдруг вспомнил, у него же проблемы с алкоголем были. Он бросил? Фёдор вспомнил Ваню Гончарова–их общего знакомого, которого также знала и Йосано. Они все вместе изредка пересекались и гуляли, но в основном он тусовался с другой компанией. Втечение дня Николай то и дело вспоминал тех, кого знал при жизни, и интересовался их судьбой. — Я слышал, что, вроде, всё по-старому, пьёт как лошадь. Мы с ним давно не общаемся. — Про кого не спрошу, ты ни с кем не общаешься. Федь. — А? — Я не хотел, чтобы ты так горевал. Пообещай, что когда проснёшься, пригласишь Йосано погулять и проведёшь с ней день как следует, а не в мыслях. Мне невыносимо видеть, что и сейчас ты как призрак–весь в себе. Я.. прости. — Он закрыл ладонью лицо, стыдясь того, что мог расплакаться. — Обещаю. Но на могилу полевые цветы, как потеплеет, не перестану таскать. — Что? Ты приносил мне полевые цветы? — Ещё сильнее растрогался Коля. Пожалуй, парни впервые заговорили о том, что было после того, как его сердце навсегда перестало биться. И это оказалось в тысячу раз больнее, чем получать те кровавые ссадины от падения на асфальт. — Да. Ты же их любил. — До сих пор люблю. Но тебе лучше перестать делать это, только раны бередишь. Тебе нужно жить без меня. Ты после той аварии не закончился. И он заплакал. Горько, бесшумно. Лишь плечи еле заметно подрагивали. — Коль. — М? — Я не хочу. Не хочу забывать, Коля, мы же друзья. — Но тебе противно, я знаю, точно противно от меня. Я это чувствую. Извини, я хотел как лучше, извини! — Вырывалось у него от всепоглощающей безысходности, зияющей огромной дырой в груди. — Это ты извини. Не ты тогда не справился с управлением. — Что? Ты вздумал винить себя? Нет, не смей! Ты не виноват в моей смерти. — Я так не считаю. — А я считаю! Это всё карбонара. Он попытался отшутиться, но слёз юмор не остановил–наоборот, стало гораздо грустнее. — Уже ничего не изменить. — Положил Фёдор руку ему на плечо. — Давай хотя бы смиримся с этим вместе, пока я не проснулся. Удивительно, но Николай согласился, кивнув, и больше ничего не сказал. Так и стояли посреди сада, растворяясь в прохладе ночи. Верил ли Достоевский в то, что проснётся? Нет. Уже нисколько.