Oh, been breaking daily
But only me can save me
So I'm capitulating, crying likе a fucking baby
Краше — только в гроб кладут, а в состоянии лютой мясорубки внутри и снаружи, словно прожевали и выплюнули, прямая дорога куда-то строго прямо в пешее эротическое без пожелания приятного маршрута.
Пьяные голоса в голове заливисто мерзотненько хохочут под остаточный шум битов, продолжая пятничный вечер, давно законченный, в баре вместе с Топаз — такой же не слишком трезвой, куда-то в плечо жмущейся, чьи ловкие пальчики скользят по Авантюриновой груди под кружевным топом, на что с губ срывается смешок и просьба так сделать со «сладкой горячей мамочкой Яшмой», а не с ней, не претендующей на секс по дружбе даже на полшишечки.
Даже если иногда под языком колет, именуемое «белой завистью», лезвие, одиночество выгрызает внутренние органы клыкастой пастью от выжженных жижей электронной сигареты лёгких на пути к сердцу, голосовые связки рвутся парашютными стропами от ночных кошмаров, стоит проснуться одной в холодной постели в очередной раз и понять, что ничего не изменилось и вряд ли изменится вообще.
Авантюрин — просто Авантюрин, абсолютная в своей одинокой нелепости, и это не лечится.
Такие касания — любые, даже дружеская привязанность тактильной Топаз — лишь снятся, и то не от подруги — совсем другого человека, кого-то конкретного, более… холодного, бесстрастного, но такого своего, что рёбра сводит под тонкой веснушчатой кожей. И холодит вовсе не от гуляющего под накинутой на плечи кожаной курткой ночного северного ветра Пир-Пойнта, задравшего ажурную ткань топа, обнажившего сверкнувший в лунном свете камушек пирсинга в пупке, по которому роем мурашек вверх прохлада и вязкая липкая дрожь.
Алкоголя давно нет — весь в организме ядовитыми парами, въелся в кровь, на мозги влияет, психику пошатнув.
И не только психику, но и ещё пару-тройку нейронных процессов нарушает, расстроив их клубничным дайкири с водкой и тремя видами дорогого, самого крепкого коньяка, раз галлюцинации Авантюрин только так ловит, перед собой видя то, что редко на трезвую голову наблюдает, да и то, когда приспичит и Меркурий не в ретроградной фазе.
А он у неё практически всегда в кальянной и в той самой мертвой не сдвигаемой точке.
Зрение и осязание тоже подводят её, подкидывая покалывающие кончики пальцев от прикосновения к фиолетово-синим волосам, струящимся шелковой волнистой гладью до широких плеч Веритас, что практически невозможно, учитывая, что учёная Авантюрин обычно на дух не переносит, как и окружающих её людей, считая «утомительными глупцами», а её, из Отдела Стратегических инвестиций Корпорации Межзвёздного мира, персональным проклятием, неугомонным геморром и шилом в заднице, которую нельзя подпускать не только к игровым автоматам, но и к алкоголю, если дословно и опустить цензуру, присущую Рацио.
Но почему-то Веритас слишком осязаемая — твёрдость натренированных мышц и ворчание под ухом нельзя перепутать ни с чем даже в состоянии нестояния на ногах и будучи полностью «в хлам», и слишком близкая — руку протяни и сильнее в мягкие волосы заройся, забери прядки за уши и поймай идеально красивое лицо с острыми подбородком и античным носом в лютом похерфейсе и еле читаемом «да за что мне это?» в карминовых радужках.
От неё слишком приятно пахнет корицей и вишней. Видимо, опять налегает на кофе, сидя в университете за проверкой студенческих «каракулей» допоздна, домой приходя далеко за полночь с целью урвать пару-тройку часов на сон, чтобы с восьми утра нагонять кошмар на бедных мямлящих студентов. Мятными леденцами, перебивающими сигаретный запах, ведь Веритас без сигарет уже не Веритас, а какая-то внешне похожая на неё надменная, не лишённая эксцентричности, раздражённая женщина, и если нужно найти её по какому-то вопросу, то лучше сразу идти в курилку при учебном заведении — с вероятностью девяносто процентов вас назовут идиотом и пошлют на весёлые буквы.
Остальные десять процентов потратятся на удар тяжёлым учебником по макушке.
Авантюрин знает. Авантюрин в курсе, какой разъяренной может быть эта женщина и с какой скоростью по аудитории летают мелки в чужие головы (в неё тоже), если довести Веритас до белого каления, выпустить её внутренних демонов и позволить им крушить и ломать всё вокруг.
Потому что Веритас Рацио всякая: разносторонняя, совершенно разная, манящая и дурманящая, подобная крепчайшему в мире виски, и испить эту чашу с ней до дна до самого последнего глотка, утонуть в потрясающей глубине карминовых болот и прекрасно сочетающейся твёрдости мышц с мягкой, усыпанной родинками кожей с лёгким налётом загара, дотрагиваясь до которой всякий раз — намеренно или когда ситуация патовая и не совсем трезвая, — Авантюрин ловит себя на далёких от рационализма мыслей.
Хочет-хочет-хочет всегда так делать: касаться Рацио с необходимым давлением, прошибающим до дрожи их обоих, цепляться за неё всеми конечностями и никогда, ни при каких обстоятельствах, не отпускать.
Даже если не так давно Небытие буквально выплюнуло её, благодаря одной записке от учёной из Гильдии Эрудитов, подарив робкую надежду жить дальше, а не плавать в пустоте наедине со своим пороками, каких внутри неё, в травмированном сознании, полно. С борьбой себя из прошлого в образах Какавачи, ребёнка из убитого геноцидом народа, потерявшего в лужах крови своё наследие, свою старшую сестрёнку, маму, остальных близких и знакомых. Себя из настоящего — клейменной рабыни с татуировкой на шее, которую она даже не прячет, нагоняя ужас и слухи вокруг своей персоны, благословлённой Троеокой Гаятрой, а потому и везение тысячапроцентное, и страх в какой-то момент поставить свою жизнь разменной монетой и проиграть, сжав трясущейся левой ладонью игральные фишки за спиной.
Такова жизнь единственного выжившего авгина, пробившегося со дна на вершину, хотя морально ощущается ещё большее пробитое дно, и Авантюрин не до конца уверена, что долго протянет, если продолжит в таком духе пускаться во все тяжкие. Пить по выходным (и не только), тратя баснословные суммы кредитов в казино, выигрывая в десять раз больше, в барах и клубах в поиске приключений, оборачивающихся одинаково: ледяной постелью, плевком в истерзанную душу и смятыми купюрами на утро рядом с пожеланием найти себе уже кого-то, усыпанной синяками и гематомами кожей от сильной хватки чьих-то рук и губ, целующих небрежно, кусающих до боли и жжения с последующей тратой на заживляющие крема и шальной мыслью провериться на бешенство после некоторых индивидуумов, совсем не знающих меры: после них самое лучшее решение — тереть себя мочалкой до крови до тех пор, пока легче не станет, пока веснушчатая кожа не утратит фантомный зуд и касания, полоснувшие следами пальцев, зубов, поцелуями по шее с засосами, смотреть на которые выше всяких сил.
С ней обычно не церемонятся: просто берут и пользуются, удовлетворяя физические потребности. Просто грубо трахают, и неважно где. Хоть на весу, хоть у стены в прихожей, неудобно вжав лицом в твёрдую поверхность и расставляя её ноги так, будто она гнётся во все стороны как балерина, не доходя до спальни, опускают на колени и раздирают членом глотку, заливая лицо спермой, даже если невооружённым глазом понятно, что удовольствием Авантюрин не пахнет, а секс — последнее, что ей нужно в состоянии разбитости за натянутой обворожительной улыбкой, на которую обычно ведутся многие идиоты.
Идиотов много. Придурков тем более. Мудаки окружают не только на работе, но и в клубах по выходным, клеясь к невысокой белокурой фигурке, а потому приходится брать с собой Топаз и Яшму, никогда не отказывающих и всё прекрасно понимающих, почему у Какавачи желание напиться в дребезги.
Заполнить тягучую, ледяную пустоту внутри, залатать созданную временем и обстоятельствами дыру в грудной клетке между третьим и пятым рёбрами и почувствовать хоть что-то, что на миг заставит забыть о происхождении, о реках крови, о клейме на шее и присущем одиночестве, идущем рука об руку с ней на протяжении долгого времени. И пусть рядом милая Топаз, поддерживающая лучше любого психолога, добрая Яшма, относящаяся к ней как к дочери, несмотря на статус в Корпорации и положение в обществе, это всё равно не сравнится с другого рода пустотой внутри и одиночеством, схожим с нахождением в огромной толпе, окружившей со всех сторон. Все идут по своим делам, никто не обращает внимание и никого не касаются истинные чувства, скрываемые за гипсовыми масками, за неискренними, натренированными до совершенствами улыбками, заставляющими невольно верить каждого в честность, что всё в порядке. Что никакой ураган внутри не бушует, нервы не разрывает, пальцы в кулаки не сжимаются, ногтями следы-полумесяцы на внутренней стороне ладони не оставляют, и всё просто прекрасно: ни пожаров, ни крушений Вселенных в розово-голубых глазах, ни таящегося на дне радужки разочарования в людях, в себе, в этом жестоком мире, где выживает сильнейший и подавляет.
Авантюрин тонет.
В алкоголе. В самой себе и случайных связях, ловя разочарование и глуша пустоту на постоянной основе убеждением в ненужности и бесполезности. В людях, окружающих, безразличных, пролетающих мимо линиями цветных импульсов на высокой скорости. В своих непрошенных, странных, таких едких и болезненных, чувствах к той, кому дела до неё никакого нет, но перед кем она сама лично готова стоять на коленях, потому что Веритас прекрасна и идеальна в своей блядской неидеальности, в заносчивости, присущей многим в Гильдии, и в волнении за других, которую та за равнодушием прячет, каждый раз смотря на Авантюрин так, словно та потеряется, исчезнет с лица Вселенной и снова вернётся в Небытие только потому, что не выдержит давления и провалится под лёд.
А под лёд провалиться оптимальный вариант на пьяную голову — качает из стороны в сторону и резко мутит, раздражая чувствительную слизистую всполохами искажённого искусственного света. Кажется, на повороте резко заносит и голова встречается с дверным косяком, а весь путь до дома (нет никакой уверенности, чья именно квартира, так как плывёт и сливается всё пространство в единое мутное пятно перед закатывающимися глазами) — огромный провал, не отпечатывающийся в памяти вообще, и Авантюрин не вспомнит про него, когда протрезвеет и задастся логичным вопросом «откуда шишка на лбу и как она оказалась… где?».
Вот именно, где?
На которое напрашивается лаконичное и звонкое, звучное и в рифму, но не произносится — трата нервов и сил, подкосивших ослабленные, трясущиеся ноги, с которых — Авантюрин смутно чувствует — туфли на двадцати пяти сантиметрах «удовольствия» и пыток снимают, лишая возможности казаться выше родных метра шестидесяти шести. Горячие шершавые женские пальцы гладят ступни массирующими движениями, и это почему-то расслабляет не хуже алкоголя, которого внутри слишком много в этот раз. Больше, чем всегда накидывается, потому что вечер пятницы, неделя трудная и отвратная, напряжённая даже для самого везучего человека во всей Вселенной, и если даже Топаз решилась выпить больше пятидесяти грамм виски…
Дело дрянь.
Если уже не катится в пропасть со сверхзвуковой.
Авантюрин в расфокусе пьяном улыбнуться пытается, но выходит плохо даже при виде Веритас. Неидеальной, прекрасной в своей прохладной манере, без улыбки, но с дурацким и трепетным волнением в глубине красно-коричневых радужек, направленных на неё, вообще не понимающую, почему Рацио ещё здесь (где — непонятно и не так важно,
похуй).
Почему гладит нежно по тазовым косточкам, обхватывает руками с обеих сторон, взвалив её тщедушное тельце на себя: как невесту (убийственная короткая мысль с последующим замыканием под рёбрами, пропустившее удар сердце и вереница мурашечного танго по позвонкам к пояснице), сжав так бережно, что теплота прошибает по клеточкам от корней волос до кончиков ногтей. Однако Авантюрин возможность не теряет прочувствовать эту женщину рядышком: обнимает за шею вспотевшими ладошками, носом тычется в надключичную ямку и не может надышаться особым ароматом из корицы, мяты и чего-то медового, тягучего, карамельного послевкусия на языке оставляющего.
Веритас сильная, чтобы удержать Авантюрин. Никакого страха оказаться на полу — намеренно или случайно, уже неважно. Её руки крепко под коленями и на спине ладонь — без шансов разбить себе голову или получить сотрясение мозга. Пиджака на теле давно нет — валяется где-то возле вешалки, а потому жар прикосновения ладони ещё интенсивнее между лопатками, приятнее, отдаёт лёгкостью и теми самыми колкими мурашками, как всякий раз, стоит Веритас ненароком дотронуться до Авантюрин, довести её сердце простыми жестами без подтекста до тахикардии и разволновать до сладкого жара румянца на щеках, за какой невольно стыдно: возраст не тот и обстоятельства не подходящие для того, чтобы краснеть по-девственному, смущаться дикой влюблённой школьницей, чей романтический интерес — взрослая женщина, преподающая у них один из предметов, но для неё — большее.
Гораздо большее, чем просто «понравилось, но через пару месяцев интерес переключится на кого-то другого и всё благополучно забудется, сотрётся из памяти, словно человека не существовало, а всё было лишь сном».
Так не работает.
Не в случае с Веритас, чувства к которой больше года не вытравляются из раскрошенного сердца Авантюрин, и сопротивляться этому равносильно операции без анестезии на внутренних органах и с наличием ясного сознания: невыносимо, адски, до воплей болезненно, с ощущением ледяного хирургического скальпеля, режущего плоть с особым садистским удовольствием.
Смириться проще. Глушить чувства, не показывать, прятать и никогда не признаваться в не просто симпатии к Веритас Рацио, ставшей близкой за всё время пребывания на сделках и миссиях, после заключения контракта Корпорации с Гильдией, в котором чётко всё прописано: сопровождать, прикрывать спины друг друга и полагаться на свою партнёршу. В случае отказа… всё плачевно, и увольнение с волчьим билетом — не самое страшное, что может сулить за нарушение хоть одного из пунктов. И пусть про отношения там ничего не сказано, не запрещено, вроде бы, где вероятность того, что вся такая правильная Веритас станет опускаться до не показушного дружелюбия с авгином с не самой идеальной репутацией, вокруг чьей персоны слухов больше, чем ей лет?
Столько сплетен не летает даже вокруг Яшмы, потому что та в ход пустит свою змею и хлыст, наступит дорогими тонкими шпильками на грудную клетку и проткнёт чисто из принципа, а Авантюрин так не может.
Авантюрин лишь улыбнётся и мимо пройдёт, сделав вид, будто не волнует разговор крыс за спиной у кошки, пусть даже кошка слабая и больная, но с остатками гордости.
Однако от неё остаются щепки и звёздная пыль на дней разноцветной — розово-голубой «рассветной» — радужки, стоит пальцам Веритас легонько подцепить её топ и потянуть вверх, задевая самыми кончиками пальцев пупка и блеснувший пирсинг в сиянии напольной лампы, отбросить ткань в сторону и звякнуть пряжкой её ремня.
Страшно. Неловко. Дико странно.
Невольно вынуждает вздрогнуть и взглянуть на женщину совсем под другим углом: уцепиться за её бесстрастность, за грациозные, отточенные до идеала действия (словно имеет девятую докторскую за умение раздевать пьяных невыносимых коллег с особой аккуратностью, не присущей даже любовникам, — что-то из раздела «за гранью»), какими она освобождает Какавачу от одежды, оставив только крупицы выдержки, накидывает на обнажённое тело шёлковый халат, знакомым ощущением прохлады скользнувший по разгорячённой коже, и опустить на кровать, скрипнувшую под небольшим весом.
Однако в этом всём Авантюрин чувствует негласную, не озвученную заботу, давящую на болевые точки изощрённой пыткой, и электрический стул после этого покажется райским местом, номером отеля класса «люкс», потому что экзекуция хотя бы понятна, зачем и для чего проводится: сломать, уничтожить и выбросить на свалку в вырытую могилу среди прочего хлама на осколки разбитого сердца и искорёженных тел таких же несчастных безрассудных.
Влюблённых.
А Веритас просто ломает Авантюрин. Своей заботой, с какой перебирает её растрёпанные волосы, присаживаясь на краешек кровати, одновременно и давая личное комфортное пространство, и находясь рядом в миге близости, отчего та вздрагивает и смотрит на женщину во все свои яркие глаза, чувствуя, как что-то внутри рушится и не склеивается вновь; своими касаниями, до боли нежными, скользя мозолистыми кончиками пальцев по щекам, почему-то влажным и горячим, дарующим соль с горечью на кончике языка, рождающими в грудной клетке дикие шумы, вырывающиеся наружу вместо всхлипами, сдерживать которые не имеет большого смысла.
Многие плачут на пьяную голову, обнажая слабости, не в силах сделать это трезвыми, так как существует огромный риск повесить на себя клеймо запомнившегося позора, а под алкоголем большая вероятность забыть об инциденте и жить дальше с чистой совестью.
А как жить, если в такие моменты долго встраиваемую плотину прорывает с самого основания, выпуская наружу давно сдерживаемую обратную сторону эйфории, и ты просто не в силах сделать что-то с этим: одни щепки остаются, больше не построишь идеальный внешне фасад, пока что-то влажное по щекам — на матрас, частично тонет на мягких губах Веритас, стирающей поцелуями слезинки, кто успокаивающе шепчет что-то, что не воспринимается на слух из-за дикой пульсации в висках и тремора рук, вцепившись которыми в воротник чужой рубашки, Авантюрин проваливается с головой в омут — на дно с гадкой мыслью.
Стыдно. Как же стыдно. Падать ниже некуда, всё — конечная остановка тахикардия и севший заряд дефибриллятора.
За гранью, полная задница и непрошенная мысль больше не пить в таком количестве.
Осуждение долго ждать не заставит, однако Веритас сегодня все чудеса тактичности и доброты проявляет. Бережно и нежно массирует спину круговыми движениями, второй рукой зарывшись в золотистые волосы на затылке, позволяя использовать себя в качестве подушки для слёз и очень удобного стула. На её коленях Авантюрин имеет наглость пристроиться, игнорируя плывущими от переизбытка тактильности мозгами тот факт, что данные действия тянут на приставания как минимум и последующее чувство стыда, когда утром Рацио ей напомнит о её безалаберности, назовёт алкоголичкой, не умеющей держать себя в руках, а штаны — застёгнутыми (несмотря на то, что на Авантюрин их вообще нет,
и белья тоже), и ей не протестуют, с колен не прогоняют и подозрительно затихают, уткнувшись носом в затылок.
Видимо, Меркурий в ретроградной фазе не только у Какавачи прогрессирует и бесится, сбрасывая заводские настройки разума до тактильного контакта, объятиям крепким, размазывающим в щепки, чтобы под руками кожа плавилась и горела в мурашечном танго, начиная от шейных позвонков, ведя дорожку скользящим шагом ниже под шёлковую ткань, по рёбрам к груди, по которой пальцы Веритас начинают гулять свободно, вызвав нервную сладкую дрожь.
Не такое ожидалось, но Авантюрин, ошалев от действий
трезвой Веритас, не слишком протестует, подавшись доверчиво вперёд, чтобы больше и ближе. Больше-больше-больше пальцев, гладящих мягкую грудь, идеально уместившуюся в ладонях женщины, кто позволяет себе отодвинуть шёлковую ткань халата в сторону и прильнуть губами к твёрдому от удовольствия соску, сорвав с искусанных губ шумный вздох, говорящий громче всяких слов о
продолжении.
Потому что такое раз в жизни, а может — никогда, чтобы Веритас первой Авантюрин касалась, облизывалась голодной кошкой и лезла под одежду, а не наоборот.
Потому что такая Веритас горячее жерла вулкана, обрушившегося на близлежащие города, стеревшего их с лица планеты так же, как Авантюрин рассыпается и крошится, стоит Рацио начать касаться смелее: чередование поцелуев по шее, по разлёту ключиц игривой лаской из вылизываний и ниже; сжать груди в ладонях и уткнуться между ними лицом, отчего под рёбрами Авантюрин тепло рождается, стелется во все стороны и в каждые клеточки организма. Ладонью она касается мягко тёмных волос, вплетает туда пальцы и гладит нежно, как умеет и хочет, стараясь подбодрить продолжать, поймав себя на мысли, ударившей током, что это сильно отличается от того, что происходит с ней обычно по будням и выходным, как капля алкоголя попадёт в организм.
Никакой грубости. Никакой похоти и стремления быстро начать и кончить, получив удовольствие собственное, а партнёр обойдётся. Наоборот, всё внимание ей и только ей, и становится на несколько мучительно долгих секунд не по себе: непривычно, контраст пугает, заставляет нервно поджать пальцы на ногах и окончательно прийти в себя, возразить, спрашивая,
во имя Янтаря, Веритас, что ты нахрен со мной творишь, но что-то в глазах учёной — тёмное, внимательное, обжигающее ядовитыми парами виски, — затыкает рот и держит его на замке, позволив установить зрительный контакт и не отрываться.
Кажется, время замирает, стрелкой электронных часов остановившись на четырёх утра по местному, заморозив ход движения пространственных материй, обозначая этот момент в календаре кислотно-красным облаком со взрывом Сверхновых в глазах, стоит Веритас прижаться к искусанным, обветренным от холода губам Авантюрин, в чьём разуме вся жизнь проносится коротким замыканием до блаженной пустоты, стоит ей ответить на поцелуй, закрывая глаза и посылая всё мысленно в пешее эротическое.
Даже если на утро пожалеет об этом, вспомнив до мельчайших подробностей вечер и его окончание.
Даже если Веритас в своей привычной манере скажет, что это — ошибка — было лишь ради восполнения
серотонинового запаса в организме, чтобы навязчивые мысли не преследовали, разум и душа окончательно не всколыхнулись и не растворились в мерзости Небытия, потому что у Авантюрин явные проблемы с дисбалансом химии и людьми, тотальное одиночество и «подарите мне тепло кто-нибудь, я вот-вот сдохну от холода» в закатывающихся сияющих глазах со звёздами в глубине, заполнить которую чертями и удовольствием — главный приоритет той, кто целует рвано, дышит загнанно и касается-касается-касается так, что короткое замыкание в голове и ничего хорошего, в самом низу живота скручивается морской узел и горит от единственной брошенной спички.
Даже если остановится утром сердце на холодных смятых простынях от терпкого привкуса горечи с лезвием под языком, никакого сожаления не будет. Авантюрин знает, уверена так же, как в беспроигрышных ставках в казино, в том факте, что проще схавать и жить дальше в случае тотального провала и впившихся в рёбра осколков стекла, спровоцированных холодом в прокуренном голосе Веритас, но винить её в этом Какавача не станет: никому не нравятся такие люди вроде неё. Яркие, нелепые, лезущие в каждую дырку с неуместными комментариями и шутками, громкие, выставляющие напоказ якобы богатство и власть на высокой должности в небезызвестной организации, в то время как внутри среди сломанных игрушек и рек крови из воспоминаний рыдает ребёнок — отголосок прошлой себя, потерянный во времени, кого показать не то, чтобы стыдно, а просто
нежелательно. В большом мире, наполненном грязью и пороками, поглотившими веру в светлое будущее, эту сторону сломают как игрушку, большие дяди поиграются и пустят в расход на корм акулам, просто выкинут без приложенной инструкции по восстановлению ментального здоровья и душевных ран.
Судьба одного клеймённого условно свободного авгина никого не волнует.
И, возможно, Веритас лишь из жалости нежничает, снисходя до того, чтобы во время поцелуя смотреть прямо в глаза Авантюрин, не покрытые розовым стеклом любимых очков, отвлекающих всё внимание от цвета радужек, ловить трепет ресниц и гладить мокрые щёки подушечками пальцев.
Возможно, Веритас просто сумасшедшая, отбросившая свои железные принципы ради научного эксперимента, в процессе которого из горла Авантюрин можно извлекать постыдные звуки не менее постыдного удовольствия, за которые обязательно будет неловко с наступлением окончательной трезвости.
Возможно, у Веритас свои причуды, замучивший недотрах и растущее в геометрической прогрессии безумная тяга исследовать и ломать в процессе изучения чужую выдержку, мучать до всхлипов кончиком длинного языка, способным не только много говорить на лекциях, но и делать настолько приятно и хорошо физически, что у Авантюрин с губ всхлипы срываются, в поцелуе мокром тонут, стоит пальцам женщины огладить её бледные бёдра, забраться под съехавшую в сторону ткань халата и скользнуть ими на внутреннюю сторону, дразня тонкую чувствительную кожу.
Ни одной здравой мысли в голове. Там только блаженное ничего и одновременно всё в этом мире, сомкнувшееся до одного конкретного человека в нескольких сантиметров, кого до дрожи в ногах и впившихся в шёлковую простынь трясущихся пальцев хочется себе присвоить, залюбить целиком и полностью, впечатать в собственное тело и ни при каких обстоятельствах не расставаться со спасительным целительным источником, дающим задышать полной грудью и впервые за всё время
от касаний почувствовать себя человеком.
Не подобием, потерянным и не найденным, не жалкой тенью с порушенной гордостью, а именно живым разумным существом, из плоти и крови, со своими мыслями, чувствами и желаниями, некоторые из которых вырвутся наружу и
найдут свою смерть на двуспальной кровати в клубке сплетения не только тел, но и одиноких душ
.
—
Ты убийственно выглядишь, картёжница, — Веритас прямо в Авантюриновы губы распухшие шепчет, прижавшись к её лбу своим, ловя шальной взгляд в расфокусе, смакуя привкус сбитого до хрипа дыхания на своих губах и каждую деталь в прекрасном лице подмечая. Каждую маленькую веснушку, соединив которые можно получить карту созвездий на лице, озарённой искренней улыбкой редко, но метко — попадает прямо в сердце шальной пулей и остаётся там надолго.
Желательно — навсегда.
Авантюрин ясно мыслить не может. Только чувствовать жар чужой кожи, восхищение Веритас в свой адрес как водку со спрайтом мешать и дышать в распухшие губы, балансируя на тонкой грани между сдержанностью — оставить всё как есть, посмеяться и лечь спать со стыдом на утро, и рухнуть с головой в омут и на эти пальцы на внутренней стороне бедра молиться всю ночь, растечься безвольной лужей и стонать так, чтобы соседи за стенкой знали, что может вытворять Рацио своим ртом помимо болтовни и пальцами.
Своими длинными, мозолистыми, ловкими пальцами… красивыми сильными руками с выпирающими венками под кожей, глядя на которые, ей хочется оказаться во власти их, чтобы сжимали крепко, до лёгкой боли и чтобы задохнуться, заземляли и дарили то самое чувство, ради которого летишь мотыльком на раскалённое пламя и так глупо погибаешь.
От подобной мысли возбуждение ждать себя не заставляет, морским узлом в низу живота затягивается, импульсы по телу вновь посылая, и из всех возможных вариантов развития вечера чаша весов склоняется с сторону быть счастливой с вероятностью быть посланной с утра, рухнуть с высоты собственных иллюзий и разбиться о скалы суровой реальности с хмурой, холодной, хоть и заботящейся о ней Веритас.
А Авантюрин никогда на поводу у разума не идёт, слушая только сердце, до престиссимо сбившееся, колющее иголкой с каждым ударом по рёбрам от действий Веритас: от пальцев, развязавших халат наполовину, оставив его просто безвольно болтаться на локтях, на ключице, задохнуться и умереть можно, от переизбытка разгорающегося жара то самое желание оказаться под ней возводится в чистейший абсолют и толкает вперёд — строго прямо губами по чужим губам мазнуть и качнуть призывно бёдрами, проезжаясь аккурат по ширинке брюк в намёке действовать.
И это окончательно срывает выдержку, строящуюся на честном слове, сжигает мосты терпения и долгого воздержания Веритас, заставив рухнуть следом в губительный омут чистого удовольствия, какое можно подарить Авантюрин, выглядевшей влажной мечтой любого, хоть что-то понимающего в красоте, человека.
О, Эоны, она невыносима!
Проносится в голове, потому что Авантюрин перед ней вся такая раскрасневшаяся, с этими чудесными веснушками, исцеловать которые хочется порой до скрежета зубов и потери сознания, растрёпанные золотистые кудряшки во все стороны —
мило-мило-мило, елозящая на её коленях, ласку котёнком выпрашивающая, тычась в плечо и шею носом и губами, целуя кожу, отчего в груди растёт тепло и нежность к ней, сменяющиеся тягучим жаром и по венам патокой, не поддающиеся контролю.
Да и не нужен он — и без него всё кругом воспламеняется, каждая клеточка тела молит и неистовствует.
Довести до трясучки, чтобы молила не останавливаться, кусала свои невыносимые, манящие губы и не сдерживалась — ломалась не от ножа в спине и шипов роз на шее, а только от удовольствия и нежности, какие заслуживает вместо всей боли, что привыкла получать. И сама мысль об этом щёлкает в голове ударом в гонг, а Веритас действует так, как считает правильно, а не потому, что в книжке заумной написано.
Подмять под себя это хрупкое снаружи, но такое сильное внутри изящное тело картёжницы, нависнув сверху и раздвинув коленом трясущиеся от нетерпения ноги с поджавшимися пальцами. Веритас смотрит на неё сверху вниз, ловит
тот самый взгляд и рассыпается на атомы, поцелуем накрывая выступ ключиц — чувствительных, прикосновения к которым дрожью отдаются в теле Авантюрин: ёрзает, пальцы в тёмные волосы запускает, ногу на бедро требовательно забрасывает и тянет близко-близко, чертовски близко, не оставив ни промежутка между телами.
Жарко-жарко-жарко, чертовски жарко.
Авантюрин на несколько секунд всё же теряется.
Потому что не знает, что и думать от действий Веритас, стянувшей с неё полностью халат, оставляя обнажённой: слишком уязвимой, слишком открытой под потемневшим взглядом карминовых радужек. Такой, какой видели многие и пользовались, метили укусами, плевали в лицо словами о маленькой груди и непропорционально широких бёдрах (трахать им её это не мешало), но не Веритас Рацио, в чьих глазах утонуть и не выплыть можно запросто. Потому что лежа под ней вот так, Авантюрин на мысль себя наводит, что ей чертовски приятно, хоть и непривычно, видеть написанное на лице этой женщины восхищение, а не то самое «ты всё делаешь неправильно, тупица» выражение, от какого эти тёмные волосы нередко хочется намотать на кулак и откусить античный нос, не то ещё зазнается.
Но вместо этого губы находят уголок рта, дарят поцелуй благодарный, нежный, от какого теплота в груди и алый росчерк на скулах, к которым губы Веритас прижимаются и скользят, покусывая кожу, на мочку уха.
—
Ты очень красивая, — снова контрольным выстрелом по слуховым рецепторам Авантюрин, которая глаза невольно расширяет, услышав второй комплимент от Рацио за эти мгновения. —
Пожалуйста, не закрывайся от меня, — руки сжимают тонкие ладони, потянувшиеся к простыне в попытках спрятаться
от такого взгляда такой женщины, — ты идеальна такой, какая есть, — губы Веритас прижимаются к её татуировке на шее. — Хорошо?
И как тут можно вообще здраво мыслить, если вся шея — эрогенная зона, а этим так нагло пользуются?
Ничего святого — только зарождающийся трепет в груди и свербящая под языком нежность вместо привычного лезвия.
Однако буквы складываются в слова, слова — в целые предложения, и, выдавив согласие (
или простонав — утром не вспомнит, да и похуй), под закатившимися от удовольствия глазами Авантюрин звёзды в персональном микрокосмосе пересчитывает и льнёт ближе, выгибаясь безвольной куклой, подвязанной на верёвочки и вверенной в руки кукловоду, но только с той разницей, что Веритас хоть свою жизнь доверить можно — не чужой человек как-никак, все остальные формальности — утром или никогда вообще, забыть и не возвращаться к ним.
Потому что сейчас ничего не волнует.
Сейчас Авантюрин может только стоны с губ срывать бесстыдно и лежать под Веритас, под которой мечтает оказаться каждая третья, если не каждая вторая, ведь краше Рацио — высокой, широкоплечей — раза в полтора-два точно, не обделённой выдающимися формами, привлекательными, мягкими, куда уткнуться лицом и остаться жить тянет, в сочетании с натренированными, в меру накаченными мускулами, — никого не бывает.
А у Авантюрин фетиш на сильных женщин и сайз-кинк, кажется.
Кажется, дело дрянь и пахнет палёной водкой со спрайтом, просящимися наружу в подавляемом тошнотворном рефлексе от осознания в перемешанных с той же дрянью в мозгах, что у Рацио тяга к «дамам в беде», пересчитывать костлявые рёбра Авантюрин губами и тискать ладонями то, что не потискаешь особо, но той откровенно плевать: в её ладони маленькая грудь снова лежит идеально и так правильно, что где-то под косточками нестерпимо тянет и скручивается в лозу терновника в моменте полного безумия, окутавшего комнату туманной дымкой желания раздвинуть ноги, залюбить и присвоить.
Потому что в едином моменте Веритас грудь терзает губами, засосы и укусы чередуя, каждую веснушку обводит, будто карты звёздного неба расчерчивает на холсте, словно художница давно ушедшей эпохи, подарившей миру какую-то там улыбающуюся женщину, собирающую миллионы на аукционах, — Авантюрин не сильна в искусстве, но знает, что прямо сейчас её частью является, выдавая что-то на меццо-сопрано своим горлом, на утро которое охрипнет и пошлёт Топаз одну ходить по магазинам.
От молчания её точно разорвёт, да и раз сказали не прикрываться, то незачем — стеснение прочь всякое, да и кроме матов — пустота во всех отделах головного мозга, отдавшего весь контроль сердцу, перескочившему с престо на престиссимо за тридцать секунд, за которые Авантюрин четыре микроинфаркта ловит и расплывается лужей на шёлковых простынях, стоит губам Веритас перестать терзать её ребра, грудь с ноющими от ласки сосками и перейти на внутреннюю сторону бедра с кусачими поцелуями, разматывающими клубок удовольствия со скоростью света в вакууме, оседающим там, где больше всего хочется ощутить эти пальцы.
Блядские пальцы Веритас Рацио, внутрь, ну пожалуйста.
Те самые, о которых по ночам молишь, губы кусаешь и от мыслей вульгарных в подушку кричишь и меняешь трусы от влажных снов с участием не просто одних возносящих на небеса рук — от самого непосредственного присутствия Веритас, чей язык до Лофу доведёт в таких фантазиях быстрее, чем до двадцати сосчитаешь и не собьёшься ни разу.
Авантюрин знает, её отсчёт сбился после пяти сразу на двадцать и сокрушительный оргазм.
А Веритас как чувствует её мысли, ухмыльнувшись по-сучьи в кожу бедра, — Авантюрин даже смотреть туда не надо, да и сил нет — неловко удивительным образом становится сразу. И сообразить не успевает — взвизгивает, стоит языку Рацио щёлкнуть по капюшончику клитора и прижаться к промежности ртом в подобии самого извращённого поцелуя, существующего во всех галактиках и системах, и это всё.
Вообще всё — конечная остановка, пациент скончался от остановки сердца и вовремя не оказанной первой помощи.
Бабочки сдохшие в животе давно — убиты натиском жара и тиранией устроившей пир Веритас между её бёдер, каждую капельку, по ним текущую, слизывающую, свою сучий рот облизывающей, когда наблюдает за реакцией Авантюрин, стонущей в изгиб локтя, не прерывающейся ни на миг, даже когда пальцы тонкие в тёмные пряди вплетаются и лицо в вульву вжимают, прося — нет, умоляя — не останавливаться и дальше творить магию своим
способным ртом, блять, Рацио.
Дважды её просить не нужно — действия выверены и на максимум выкручены с одной лишь целью: подарить удовольствие, ключ от Райских ворот прямо в нежные ручки раскрасневшейся Авантюрин, от чьих пальцев в волосах в грудной клетке рождается то ли стон, то ли рычание неприрученного зверя, требующего больше ласки, чьё возбуждение не менее сильное и тоже освобождения требует. Однако в приоритете другой человек, не она, это потом — Авантюрин нужнее в десятки и сотни тысяч раз: ту выгибает от двух пальцев сразу, начавших размашисто двигаться внутри вместе с учтиво — языком.
Эоны, она точно станет причиной смерти от микроинфаркта и эстетической передозировки.
Сумасшедшая, ненормальная, и такая горячая, точно знающая, что и как Авантюрин необходимо: умеренно, чередуя быстрые размашистые глубокие толчки пальцами и растягиванием на манер ножниц с медленными, почти издевательскими движениями губ, терпкий вкус возбуждения смакующих, из-за чего нервная дрожь по позвонкам и растущая тяга быстрее довести до освобождения и самой кончить. С кожи градом катится пот, и это с учётом работы кондиционера, и Веритас от узости внутри этой невыносимой картёжницы дуреет и срывается на что-то дикое, первобытное, убивающее по кусочку внутри Авантюрин всякую сдерживаемую преграду до слёз в уголках глаз, стекающих по скулам на подушки под головой, куда бы лицом уткнуться, но нельзя. Хватка Рацио крепкая на бёдрах, до синяков, не сдвинешься, да и вряд ли пошевелишься нормально и вообще протестовать начнёшь.
Только дураку не понравится возносящий в царство удовольствия рот, языком стимулирующий все восемь тысяч нервных окончаний клитора, чёрт побери, а Авантюрин вовсе не дура и знает, чувствует тактильно каждой клеточкой, как ломает хорошо.
Ломает с треском конкретно, разрывая тонкие струны молодой души. Осознание её под Веритас лежащей, обнажённой на контрасте с одетой и уверенной (с приставкой «само» тоже) женщиной, видящей её такой уязвимой, на себя нормально в зеркало смотреть не способной и в себе вообще не уверенной,
обычной до мозга костей, мелкой тенью на фоне Рацио, — каждая мысль гвоздём в крышку гроба забивается и хоронит в комплексах, скрываемых под масками.
А учёная из Гильдии все эти маски срывает и сжигает на каждые толчков пять, выбивая чарующие звуки пальцами, губы Авантюриновы находит и в поцелуй затягивает, языком в рот толкаясь и стоны ловя, лишь бы вся эта неуверенность вылетела из прелестной головки
Какавачи, и та была собой хотя бы с теми, кто принимает любой.
Просто откройся уже и не хорони себя настоящую совсем, ну пожалуйста.
Просто не сломайся, картёжница, пожалуйста, я без тебя пропаду так же, как ты без игральных фишек.
Набатом в голове и стуком в висках Веритас Рацио проносятся ураганы, запускающие терпение в космос, а все чувства в кучу и в чистейшее удовольствие, похоронившее под бетонной плитой из блаженного трепета губ Авантюрин, целовать бы которые дольше из-за сладости, граничащей с солёной горечью и терпким алкоголем, трещинки мелкие от которого жгут постоянно, но той также плевать. Особенно на пьяную голову всё здравомыслие покидает молодой организм, слова Веритас об осторожности становятся пустым звуком (на трезвую, наверное, тоже так) и игнорируются нагло, чтобы утром краснеть, глаза свои красивые за стаканчиком кофе прятать, лишь бы отстала.
И вот как от неё отстать, когда давно обратного хочется, а возможности подходящей всё не было, а сейчас та на грани, чтобы кончиться как личности и просто кончить?
У Веритас все действия выверены и будто по методичке воспроизводятся, но стонет Авантюрин лучше любой порноактрисы вовсе не по сценарию, которого не было, нет и не будет. Это ночь диктует правила —
ночь, которую никогда не забудут, — как быть, как действовать, сердца в рёберных темницах разрываются в унисон под аккомпанементы сбитого дыхания и хлюпающих звуков вперемешку с мольбами в унисон и шёпотом
не сдерживаться и отпустить себя на ухо
.
Просьба учёной лучше всякого безоговорочного приказа от Алмаза и действует хорошим ударом под дых, нужную пружину запустив в стратосферу со всеми вытекающими: оргазм долго ждать себя не заставляет, по бёдрам стекая горячими каплями и взрывая сверхновые в разноцветных, потемневших от возбуждения радужках, и Авантюрин просто-напросто выгибает в спине до хруста позвоночника и навернувшихся снова предательских слезинок, на дрожащих пальцах Веритас сжимается отчаянно, скуля бессвязно в чужую шею, по-котёночьи ткнувшись туда носом в попытках заземлиться и прийти в себя от переизбытка долгожданного удовольствия, во что перетёк обычный пьяный вечер в баре, однако с той разницей, что этот секс — самый лучший за всё время, да и вообще в этой жизни лучше не будет.
Если только Веритас как-нибудь не расщедрится и сама не окажется под Авантюрин, не позволит распробовать её целиком и не задушит её голову этими своими сочными бёдрами в дурацких классических брюках.
Минуты молчания не кажутся тяжёлыми и мрачными. Наоборот — успокаивают, дарят расслабление в нарушаемой тиканьем часов тишине прокуренной комнаты, освещённой диском выглянувшей из-за тучек полной Луны. Обмахиваясь ладонью и вытирая бисеринки пота со взмокшего лба, Веритас курит в открытое на проветривание окно: потому что привычка дурацкая с подросткового максимализма перенята, а после хорошего секса это — классика, а не моветон, но до чужого мнения дела никогда нет.
И откровенное удовольствие затянуться чем-то новым — вишней и чужими-родными губами, отдающими не менее любопытным послевкусием железа (снова искусала все, дурочка) с малиновой гигиеничкой, стоит Авантюрин, завёрнутой в одеяло на манер античной богини из кабинета истории в Академии, прижаться к тёплому боку и поцеловать с невысказанным, в полумраке повисшем безмолвно,
«останься» между ними.
Хотя бы на эту ночь.
Хотя бы до тех пор, пока баланс химии в организме не будет восстановлен, люди не перестанут быть придурками, что вряд ли изменится в ближайшее будущее, тяга менять маски как перчатки и шляпы не сотрётся из памяти и не исчезнет из привычек, вбитых в Авантюринов разум сколько та себя помнит, а между третьим и пятым рёбрами болеть от горечи и разочарования вовсе перестанет.
Пока не онемеют губы от нежности поцелуев, получать которые гораздо приятнее и так легко, оказывается, если рядом тот самый человек, предназначенный кем-то Свыше, ну или просто дело и в этот раз сработавшем везении, и Авантюрин впервые за все годы искреннюю благодарность испытывает к богине своего народа, ведь губы Веритас — самая сладкая конфетка с привкусом ментола и вишни, а ещё — её самой, что просто до дрожи и снова-снова-снова рождающихся с комом в горле рыданий.
От счастья, кажется.
Нет, точно от счастья.
От осознания, что с ней останутся рядом, дав обещание также прикрывать спину на заданиях от Корпорации, лицезреть хитрые ухмылочки и шалость в рассветных красках под стёклами розовых очков, таких невыносимых для Рацио. Когда-нибудь они с вероятностью в восемьдесят процентов полетят с тридцатого этажа с её подачи, потому что в них картёжница на павлина больше похожа, пока остальные двадцать перевесят все остальные разумные доводы. И ко всему прочему будут дарить любовь и ласку, пока Авантюрин в свою привлекательность верить не начнёт и не научится принимать наполненные искренностью комплименты, будящие те самые мурашки по шейным позвонкам под пальцами учёной, к которым льнуть всякий раз на рефлексах выходит с вибрирующими звуками подобно кошачьим, слабость к которым та не скрывает.
Пока Веритас Рацио один сплошной серотониновый переизбыток, способный восполнить дефицит в организме Авантюрин — довольной, счастливой до костного мозга, нашедшей пристанище лицом в разлёте ключиц и чувствах в разрезе рваного, топящих ледяную корочку на истерзанном сердце, —
всё остальное в этом мире подождёт.
