V
9 июля 2024 г., 00:45
***
Со временем Арсению становится легче, он приходит в себя, успокаивается после проигранного суда, отпускает от сердца обиду и боль за не спасённый лес. Всё своё свободное время он проводит с Антоном. Иногда сидят с Серёжей и Сайрахом, иногда только вдвоём. Смотрят фильмы и мультики, слушают музыку Серёжиной гитары, разукрашивают стену Арсовой хижины и вырезают фигурки из поваленного штормом дерева. Арсений отпускает. Улыбается ярко, смеётся звонко и любит так нежно и тепло, что в его руках хочется расплыться бесформенной лунной лужей и впитаться в кожу. Чтобы стать частью этого прекрасного человека и не отлипать от него никогда. Чтобы вместе навечно. Распространение заражения замедлилось, но не прекратилось. Арс отслеживает это по положению своего колышка. Сдвигает его в очередной раз, не подавляя в себе тяжёлого вздоха. Антон до сих пор не знает, что делать. Сегодня вечером смотрели на компьютере фильм. До этого поставили на прогрузку сайт с всевозможными видами снятия проклятий. Разочаровались, конечно, увидев ответы с тремя разными христианскими молитвами для снятия порчи. Это точно не их вариант. Хотя Арсений и это пытался, правда, днями раньше. Антон тогда смотрел на него как на последнего придурка. — Что-то точно найдётся, я чувствую, — говорит Арсений уверенно, играясь с кисточкой на Антоновом хвосте. Лежат в кровати бок к боку. Антону сейчас хочется поговорить совсем о другом. Это всё Серёжа. Это всё Серёжа! — Ты чего затих? — Думаю. — О проклятии? — Нет. Арсений хмурится озадаченно, поворачивается набок, чтобы лучше Антона видеть. — А о чём? У Шаста уши вздрагивают нервно, глаза бегают по потолку комнаты. Судя по замершему хвосту, разговор серьёзный. — Шастик-ушастик… — Не называй так, я же просил! — Прости-прости, — улыбается Арсений. — О чём ты думаешь? — ласково спрашивает Арсений, подпирая голову рукой, смотрит на Антона так… Так! — Помнишь, — решает начать издалека Антон, сжимая свои вспотевшие ладони. — Когда я попробовал впервые вафлю… Я сказал слово, которое использовал не в том значении? Арсений кивает медленно, Шаст буквально видит, как медленно находит на него смущение. — Ты сказал, что это слово для конкретного удовольствия. — Шаст… — Ты не хочешь попробовать? — в лоб спрашивает Антон, глядя на Арсения впритык, не моргая. Взлетает по шее кадык, выдавая тяжёлый глоток. Шаст отчётливо слышит участившееся дыхание, чувствует ускоренный пульс хвостом, оплетённым вокруг Арсового запястья. — Не хочешь? — уязвлённо спрашивает Антон, когда затишье затягивается. — Не хочу тебя осквернить. — Осквернить? — хмурится резко Антон, моргает учащённо от вспышки возмущения. — А может, это не у меня проблема с использованием слов в неверном значении??? — Я использовал то слово, которое считаю уместным, — тяжело вздыхает Арсений, зажмуриваясь. — Ты дух. Ты чистый. А я… — Думаешь не о том, — фыркает Антон. Минута в тишине. Шаст заставляет себя успокоиться, подбирает верные слова. — Арс, послушай, — начинает мягко, успокоив в себе раздражение. — Larendo, любовь — она как мозаика. Каждый человек, каждое существо само решает, из чего эту мозаику складывает. Собираешь ты общую на всех, делаешь своим larendo всех, кого любишь, всё, что любишь. Части этой мозаики — моменты, воспоминания, люди, события. Это большое larendo, общее, всеобъемлющее. Но эта огромная мозаика состоит из маленьких других. Общее larendo состоит из larendo ко мне, к Серёже, к лесу. Из чего будет состоять твоё larendo именно ко мне, тебе решать. Какие кусочки мозаики там окажутся, ты решаешь. И… Страсть может стать одним из кусочков larendo ко мне. И это ничего не оскверняет. Антон переводит нерешительный взгляд к глазам Арсения. Тот выглядит немного удивлённо, но кажется, это удивление всё-таки приятное. — Я, наверно, в твоих глазах совсем глупый, — хмыкает грустно Антон. — Наивный лесной дух. Но я правда не понимаю, как проявление любви может любовь осквернять. Арсений в ответ шепчет что-то неразборчивое, тёплое и нежное. Шепчет уже в губы, притягивая Антона за щёки к себе. Губы Шаста спускаются к подбородку, прихватывают тонкую кожу шеи. Не удержавшись, Антон проводит коротко языком по кадыку, слышит сдавленный громкий вздох Арсения. Делает так ещё раз, а потом ещё, упиваясь каждым звуком и мелкой дрожью Арсового тела. Антон действует по наитию, как чувствует и хочет. Млеющий в его руках Арсений — лучшее подтверждение того, что делает он всё правильно. Делает Арсу хорошо. Избавившись от одежды, Шаст просто прижимается всем телом вплотную, потому что почувствовать так, здесь… Так они друг друга ещё не чувствовали, и это не сравнится ни с кайфом от сахара, ни с восторгом от леопардов. Антон дышит загнанно в шею, выцеловывает кожу, обводит языком ключицы. Ему Арсения слишком мало и хочется ещё на целую бесконечность больше. И хочется, чтобы Арсу так же хотелось его. Безгранично и навечно. Рука Арсения обхватывает их двоих внизу, прижимает разгорячённую твёрдую плоть друг к другу. Антон над ним задыхается, кусает в плечо, почти что хнычет тихо, разрываясь от яркости новых ощущений. Арсений водит размашисто рукой вниз-вверх, сжимает иногда чуть крепче, а Антона за шею подтягивает к себе и целует. Но по-другому как-то, таким поцелуям он ещё Шаста не учил, а оттого тот и теряется, чувствуя влажный жар языка в своём рту. Плавится. Движения руки ускоряются, а Арсений отстраняется от поцелуя, смотрит на мелко дрожащие уши и белые ресницы, на выделяющийся особенно ярко на бледной коже румянец и распухшие губы, блестящие от слюны. И говорит то же, что и в первый раз, когда увидел Антона вблизи. — Какой ты красивый… Антон зажмуривается сильнее, целует так, как его только что целовал Арсений, проталкивая свой язык в рот. Толкается в жар чужой ладони, тихо хрипя. А через минуту замирает с широко распахнутыми глазами, в которых зрачок на всю радужку, несмотря на лунную вспышку света. Сдавленный стон Арсения заставляет искры удовольствия вспыхнуть второй раз. Шаст падает сверху, смешавшееся пятно на Арсовом животе растекается между телами, липнет к коже. Никто это не чувствует. Только утихающий всплеск удовольствия, после которого остаётся сладкая усталость и чувство удовлетворённости. — Это… И правда другое, — шепчет в шею Антон. — Да… — Лучше вафель. — Знал бы ты, какой ужасный каламбур можно на этом построить… Но вот этим я точно не буду тебя портить, — смеётся тихо Арсений. — Тем ты и не испортил. Я не чувствую, будто осквернён. Я, кажется, польщён… — Не говори так, — смущённо бормочет Арсений, зажмуривая глаза. — Тебе… Тебе понравилось? — Очень, — шепчет Антон, приподнимаясь на руках. Чмокает коротко в губы, потирается кончиком носа о щёку Арсения, вызывая довольную улыбку. — Ioi tes lorendo ro. — Я тоже тебя люблю, — шепчет со счастливой улыбкой Арс, затягивая в долгий поцелуй. Ещё одна деталь мозаики. Ещё одна часть любви.***
— Получилось? — шёпотом спрашивает Серёжа, смотря пронзительно в глаза Антона. — Получилось, — кивает серьёзно Шаст, смотря на Серёжу, так же не моргая, сцепливает с ним ладони, сжимая их. — Не говорите мне, — умоляет Арсений. — О боже, — стонет он, поднимая глаза к небу. — Так, всё, идёмте. У нас совместная прогулка, давайте гулять. Я совершенно не хочу знать подробностей того, что только что увидел. — Сказал бы, что ты так сказку хочешь, Арс, — начинает ехидно Серый, — я бы тебе стриптизёра в костюме феи заказал. — О господи, помоги мне, прошу… — Слыхал, Сайрах, — подбивает рядом идущего медведя плечом Серёжа. — Бога ему после такого подавай, духа ему мало. — Серёжа! — взвывает Арсений, краснея до ушей, смотря на ржущих Матвиенко и Сайраха. — Прошлой ночью одно дерево ветром сломало, — меняет тему Антон, за что тут же получает благодарный взгляд от Арсения. — Его нужно упокоить. — Это ведь тоже в теории мог быть когда-то дух? — любопытствует Серёжа. — Мог, — кивает Антон. — Необязательно очокочи, мог быть другой дух, или зверь, — пожимает плечами. — А люди не могут становиться деревьями или животными после смерти? — Никогда не слышал о таком, — качает головой Антон. — Когда умер тот человек… От него ничего не осталось, ни души, ни светлячка. — Выходит, загадка человечества о том, что там, после смерти, — остаётся неразгаданной? — хмыкает Серёжа. — Может, дело в том, что мы просто слишком примитивный вид, вот нас ничего и не ждёт, — пожимает плечами Арсений. Выглядит он так, будто бы эта тема никак его не касается. А точнее, никак не волнует. Но волнует Шаста. Что будет, когда придёт время Арса? Папа умер гораздо раньше мамы. Она жила с любовью к нему остаток своих дней, скучала, но утрата никак не омрачала её larendo. Антон сможет так же? Разве сможет?.. — Не думай об этом, — улыбается успокаивающе Арсений, замечая резко погрустневшие глаза. — Не хорони меня уже сегодня, ладно? — смешливо спрашивает он, щипая Антона в бок. — А когда придёт время… — Тогда и будет видно. — Тогда уже будет поздно для таких разговоров. У вас разве не принято планировать свою смерть? — О, моя бабушка только этим с выходом на пенсию и занималась, — усмехается Арсений. — У нас пишут завещания, это такой документ, в связи с которым решается, кому перейдёт наше имущество после смерти. — Мне не нужно твоё имущество, — качает резко головой Антон, хмурясь. — Я хочу, чтобы ты сказал, что бы ты хотел… Где бы ты хотел упокоить своё тело? — Не знаю, — озадаченно хмурится Арсений. — Разве это так важно? Разве… Разве мне будет какое-то дело, где лежит мой труп, после смерти? — Странные вы, — передёргивает ушами Антон. — Ну, вообще-то, многие люди хотят быть похоронены в конкретном месте, — начинает поучительно Серёжа. — На кладбище рядом с родителями, но нашему этого в голову не пришло, потому что он даже в делах смерти социофоб, даже трупом с другими лежать не хочет. — Вот так спасибо, Серёж, — кривится Арс. — Если тело после смерти сжигают, — спокойно продолжает Матвиенко. — Многие хотят, чтобы их пепел развеяли над каким-то памятным местом. Высыпали там в реку какую-нибудь, в реку над мостом, где был первый поцелуй, не знаю. Развейте мой прах над Парижем, вся херня. — Я не хочу, чтобы мой прах где-то развевали, — закатывает глаза Арс. — В воду? А потом какой-то заяц моего пепла напьётся? Нет уж, не надо ему это. По воздуху? Вообще непонятно, куда разлечусь. — Хорошо, твой вариант, это эти, блять, как они называются… Урны с пеплом, короче. Будешь у Шаста на полочке в вазе стоять. — А у Шаста ты спросить не хочешь??? — Я бы мог отвести тебе место. — Спасибо, — возмущённо взмахивает руками Арсений. — Это звучало неискренне… — Это называется «сарказм», — усмехается Серёжа. — Слушай. А я знаю твой вариант, — щёлкает он пальцами. — Дерево. Посадить дерево на месте захоронения праха. Так делают. — Почему мы вообще об этом говорим? — поднимая глаза к небу, спрашивает Арс. — Мне сорок, а не восемьдесят, я не планирую умирать! — Но рано или поздно со всем живым… — Помолчи, пожалуйста, — прерывает Антона взмахом ладони Арсений, уходит широкими шагами вглубь леса. — Он боится, — хмыкает Серёжа. — Боится смерти. — Это и делает живое живым, — улыбается грустно Антон. — Мы все боимся смерти. Даже деревья. — Давай поменяем тему, а то он с нами до конца прогулки разговаривать не будет, — приобнимая Антона за пояс, улыбается Серый. — Расскажи, как оно у вас там в первый раз… — СЕРЁЖА, ЗАТКНИСЬ! — Кажется, сегодня прекрасная акустика, — ржёт Матвиенко. — А научишь меня делать краски из водорослей? — Только-о-о если ты научишь играть меня на гитаре, — урчит Антон, строя Серёже щенячьи глазки. — Торгашка, — фыркает Серый. — Научу так, что будешь зайцам концерты устраивать.***
День за днём. Неделя за неделей. И даже месяц за месяцем. Давно уже началась осень, система показывает, что сегодня перевалило за середину октября, а значит, и за середину осени. Так недалеко и до зимы. Серёжа уже оплакивает своё одиночество, ведь в скором времени Сайраху придётся уйти в спячку. Змеи и ящерицы уже потихоньку уходят в сон, в лесу их всё меньше видно. Зайцы скоро сменят шубы на белые, лисам и волкам станет тяжелее охотиться, ведь уже с начала ноября обещают сильное похолодание и скорее всего снег. Придётся скакать по сугробам, чтобы отловить себе добычу. Лес скидывает с себя жёлтые листья. Белки в ускоренном режиме делают запасы на зиму. Антон бурчит на «рыжих склерозниц», жалуясь, что вечно они норы и дупла набивают, а где их заначки, забывают потом. Жалуется и на рысей, которые становятся в эту пору более агрессивными. Когда выпадет снег, Антона будет заметить тяжелее, будет полностью сливаться с белоснежностью вокруг. Арсений уже готовится к этому квесту: найди зелёные глаза в куче белого. Финский снайпер, чтоб его. Думать о зиме можно сколько угодно, но пока всё ж таки осень. И ею Арсений наслаждается тоже в полную меру. Гуляет с Антоном и Серёжей по лесу. Сайрах уходит в спячку. Пролетают над лесом клины перелётных птиц. Продолжают сыпаться листья. Всё живёт. Даже, если спит. Храп у Сайраха внушительный. Антон предупреждает ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах медведя не будить. Кончится лесной поножовщиной на медвежьих когтях. Этого соню не будить, если жить хотите. И всё живёт, и всё дышит. Всё, кроме мёртвой поляны. Проклятие никуда не ушло, распространение замедлилось, но не остановилось. Уже на полкилометра в радиусе распространилось. А они так и не придумали ответ. Целовались на этой поляне, показывая лесу, что человек и дух смогли полюбить. Не сработало. В «Спящей красавице», «Белоснежке» и «Красавице и Чудовище» работало, здесь — нет. Не спас лес поцелуй истинной любви. Антон смирился. Отпустил ненависть от своего сердца, упокоил Рамилия, подарил злому человеку прощение, зная, что он отплатил за то, что сделал. Отплатил жизнью за жизнь. Самое дорогое, что было, Антон у него забрал. Больше на него он злиться не может. Но прощение тоже не помогает. Прощение, любовь и счастье тормозят распространение проклятия, но не снимают его. Они будто бы лечат симптомы, а не болезнь, которая их вызвала. Это даёт время, это делает лучше их самих, но это не лечит лес.***
Судя по дате на компьютере, уже 14 декабря. Арсений не чувствует времени, не может осознать, что уже как полгода почти он в этом лесу, с этой сказкой, с Антоном. Антон теперь постоянно ночует у него. Озеро, под которым находится его дом, покрылось льдом, да и если проломить лёд даже… Он не хочет идти туда без Арсения, а Арс вполне понятно не хочет мокнуть в зимней ледяной воде. — Шастик-ушастик, — тянет нараспев Арсений, дуя на белое ушко. — Кто-то заспался. Может, всё-таки пойдёшь к Сайраху, с ним зиму проспите? — Не дождёшься, — буркает Антон, оплетая щиколотки Арса хвостом. — Холодно. Не пойдём никуда. — Я хочу сходить на мёртвую поляну. Что, если мороз как-то… — Снял проклятие? — скептично фыркает Шаст. — Вот уж вряд ли. — Хочу осмотреть ещё раз. Вдруг мы что-то упустили. — Мы уже столько «осматривали ещё раз», — вздыхает расстроенно Антон. — Что мы могли упустить? Ни в микроскопе, ни через лупу ничего не видно, Арс… — Но мы всё же посмотрим ещё раз, — командует Арсений, хлопая легонько Шаста по голому бедру. — Пойдём. Зимний воздух тебя взбодрит. Антон выкарабкивается нехотя из кровати, бурчит на Арсения с его шилом в одном месте, не переставая. В целом, Шасту нравится зима и некая её эстетика. Камин в хижине, вечера в обнимку с Арсением под пледом, клубы пара, вздымающиеся от кружки горячего чая. А ещё густые облачка пара, вылетающие из губ Арсения, когда он припускает шарф на лице, чтобы что-то сказать. Арсению очень идёт снег. Теперь, когда всё вокруг белое, его глаза выглядят синими-синими. Невероятно яркими и глубокими. Волшебными. И всё-таки похож Арс на ночных каджи. С этими своими чёрными волосами и синими глазами, с бледной кожей и горделивой самоуверенностью. Арсений бы у каджи прижился, с его рвением, которое в почитании у ветреных, вообще стал бы у них королём. Сугробы высокие, но тропинки, по которым они ходят к мёртвой поляне, протоптаны хорошо. Антон играется со снегом, запрыгивает прытко в сугробы и вылетает резко из-под них вверх, вздымая снежные вихри во все стороны. Вот говорил, что не хочет никуда идти, потому что холодно, видите ли, а сам в сугробы лезет. Всё-таки, научил привирать своего духа, видимо. Хотя, может, это и не ложь, просто в кровати с Арсением очень тепло и, когда приходится из-под жаркого бока выбираться, всё вокруг кажется слишком холодным. Арсению очень идёт зимняя одежда. Антон это сказал сразу, как Арсения в большом пуховике увидел, в перчатках и шарфе. Он стал выглядеть больше и будто бы мягче. Шаст то и дело лезет к нему обниматься, сжимая с силой. И каждый раз Антон бурчит, когда, дойдя до мёртвой поляны, запыхавшись, Арсений пуховик с себя стягивает, оставаясь в одном лишь светло-сером свитере. Ругается, что Арс может простыть. Арсений его никогда в этом не слушает, не следит за своим здоровьем так, как следит Шаст. — Ну вот, я же говорил, — вздыхает Антон, следя за Арсением, переставляющим колышек на новую границу заражения. — Мороз никак не влияет. — Но лес такой красивый, не пройтись было грехом, — посмеивается Арсений, указывая ладонью на заснеженные деревья. Антон с Арсением спорить не любит. Один раз они поссорились, пока Шаст доказывал свою правоту, но со своей правдой он потом себя хорошо не чувствовал, когда Арсений, злясь и обижаясь, не разговаривал с ним остаток дня. Не разговаривать — это вражда. Антон с Арсением враждовать не хочет от слова совсем. Вот и сейчас не спорит, наученный горьким опытом. Заскакивает на ветку дуба. Светлячков с ним больше нет, духи предков ушли на покой. Весной они переродятся новыми духами, деревьями и животными. За это Антон отдельно любит зиму: за тишину. Арсений, стоящий в центре поляны, вбирает морозный воздух полной грудью, чуть закинув голову, а потом выдыхает большое и густое облако пара. Из Антона такие не вырываются. Его тело, чтобы чувствовать себя в гармонии с лесом, меняет температуру в соответствии с временем года. И он сейчас такой же холодный, как и снег. До тех пор, пока Арсений, придя в хижину, не отогревает его до своей температуры. Это любимая Шастова часть, но он этого никогда не скажет. Не признается. Арс улыбается, замечая, как Антон за ним подглядывает, хочет сказать, как сегодня в лесу приятно тихо. Будто бы сглазил этой мыслью. Скрипит за спиной снег. У Шаста резко навостряются уши, зрачки сужаются, а потом резко округляются, чтобы лучше видеть, чтобы заметить, от чего шёл звук. Сайрах в спячке, другие животные сторонятся мёртвой поляны. Арсений выставляет руку вперёд, приказывая не шевелиться и молчать. Нашёл источник звука раньше Антона. — Вам нужна помощь? — громко спрашивает Арсений. Антон весь вытягивается, смотрит с ветки дуба вниз, в направлении взгляда Арса, но со своего ракурса ничего не видит. — Что вы здесь делаете? Звук оружия Антон узнает из тысячи. Как звучит выстрел, как щёлкает спусковой крючок или предохранитель, как шуршит древко ствола в ладонях, как перещёлкивает затвор. Антон знает эти звуки наизусть. — Здесь запрещена охота, — едва ли не по слогам, громко говорит Арсений, выпрямляясь резко в спине. — Либо вы сейчас же уйдёте, либо я вызываю службу охраны природы. — У меня есть разрешение, — отвечает мужской сиплый голос. — Не в этом месте, — категорично качает головой Арсений, сильнее хмурясь. Голос его холоднее снега. — И уж точно не в это время. Слова о том, что для убийства нет подходящего времени или места, Арсений в себе сдерживает. Знает, что такое с охотниками только усугубит всё. — У вас уже есть дичь? — Пока нет. — И не будет! Уходите, иначе я вызы… — С кем ты говорил? Антон весь натягивается, готовясь прыгать человеку на голову. Потому что точно слышал: тот вздёрнул в руках ружьё, он угрожает Арсению оружием, держит на мушке. — Я лесопатолог, работающий здесь лесником. Я привык говорить с самим собой. — Нет. Я слышал, как тебе кто-то отвечал. Ты не один. Кто здесь ещё? — Я не понимаю, к чему этот вопрос, — раздражённо улыбается Арс. — Если тут есть ещё один человек, то что? Или вы собираетесь меня убить и надо знать, что нет свидетелей? Опустите ружьё и покиньте лес, пожалуйста. — Ровно на этом месте… — Что? — Ровно на этом месте, — громче говорит мужчина, не опуская ружьё. — Ровно на этом месте какая-то тварь убила моего брата чуть меньше года назад. Арсений отступает на шаг назад, выставляя перед собой ладони в успокаивающем жесте. — Послушайте… — Где прошлый лесник?! Его тоже та тварь убила?! — Нет, послушайте, это был зверь… — Нет, — зло смеётся мужчина, голос его болезненно надламывается. — Нет, не зверь. И не человек. Ни звери, ни люди таких увечий на теле не оставляют! Это был какой-то монстр, с кем ты говорил?! Арсений дёргается, когда охотник встряхивает ружьё, сдвигая затвор. Отступает ещё на шаг назад, оказываясь в центре мёртвой поляны. Только не здесь, никаких око за око… — Не надо, — просит Антон, выскочивший сбоку, заслоняет Арсения собой, выставляя вперёд ладони. — Пожалуйста. Не надо. Он ни в чём не виноват. Это я, это был я. Антон сжимается весь, вздрагивая, слыша, как щёлкнул предохранитель. Поднимает ладони, прижав плотно к голове уши. — Он убил моего друга. Я вышел из себя. Я не должен был, — тараторит Антон, заставляя себя силой открыть глаза и посмотреть в глаза охотнику. Зло рождает зло. И так по бесконечному кругу, пока кто-то не сможет преодолеть себя. — Пожалуйста, — умоляет Антон, делая шаг вперёд. Замирает, когда охотник дёргает ружьём, приказывая стоять на месте. — Пусть он уйдёт, отпусти его, он ни в чём не виноват. Кровь за кровь. Жизнь за жизнь. Любовь за любовь. Пока кто-то не остановится. — Пожалуйста, он здесь не причём, — умоляет истончающимся голосом Антон. — Отпусти его. Охотник машет ружьём вбок, глядя в глаза Арсения. Приказывает ему уйти. Арс не уходит. — Мы должны остановиться, это никогда не кончится, если мы не перестанем! Ненависть нас всех погубит, если мы не остановимся! — Арс, уходи, — просит Антон. — Всё закончится. На тебе закончится. Ты не станешь за меня мстить и всё кончится. — Я не позволю. Око за око и мир ослепнет, я не позволю, я не… — Арс, пожалуйста. Это мой шанс, может, после этого лес вылечится. — А может, нет! Откуда нам знать! Давайте тогда все здесь застрелимся, надеясь на то, что это лес спасёт! Арсений стоит в шаге от Антона. Они не заслоняют друг друга, расстояние достаточное. Антон не успевает возразить, как слышится щелчок спускового крючка. Арсений отдёргивает его в сторону, пуля проходит мимо Антона, не задела. А вот вспышка злости охватывает мгновенно. — Я сказал отпустить его сначала, — рычит Шаст, оказываясь рядом с охотником, вырывает ружьё из рук, отбрасывая его в сторону. — Шаст, — зовёт встревоженно Арсений. — Я сказал дать ему уйти, я бы не сбежал от тебя, неужели нельзя было подождать! — Антон… — А если бы ты!.. — Антон! Шаст оборачивается резко на Арсения, тут же меняясь в лице. Арс белее снега, смотрит на ладонь, приставленную к правому боку. На ладонь, в которую стекает кровь. — Нет… — Я не хотел… — Убирайся! — рыкает громко Антон, оказываясь уже рядом с упавшим на колени Арсением. — Сейчас… Снег, снег сузит сосуды, — тараторит Антон, укладывая Арсения в сугроб, насыпает ладонями снег на рану, подняв свитер. — Это печень, Антон… — Я мигом за водорослями! — Шаст, — с дрожащей улыбкой на губах зовёт Арсений. — Сейчас зима. Их не будет. — Нет-нет-нет, они просто маленькие, в спячке, они… — Антон качает резко головой, промаргивается от испуганных слёз. — Я сейчас их принесу. — Они вырастут только после схода льда… Побудь со мной, Шаст… Антон падает на колени рядом, зажимает пальцами рану. Он не умеет исцелять, он никогда не умел. — Может, если достать пулю и больше снега, то что-то получится, — качает головой Антон. — Арс? Арс! Нет, не так. Люди умирают медленно. Даже от пули. Они успевают сказать, как любят и будут скучать. Они успевают толкнуть целую речь и попрощаться с улыбкой. Они успевают ещё столько всего сказать. Антон в Серёжинах фильмах видел. Люди не умирают так быстро. Люди не… Арсений мёртв. Синие глаза стеклянные, губы недвижимы. И кровь больше не выходит толчками из раны, стекает медленно, окрашивая белый снег. Не так, как смешивалась краска на их ладонях, не так… Антон слышит, как убегает охотник. Но ему нет до этого никакого дела. Он смотрит на недвижимое тело Арсения, на окрашенный кровью свитер и снег. Боль забирает контроль над телом, Антон не может пошевелиться. Прерывистый вздох вперемешку с всхлипом. Он падает лицом на застывшую грудь, в которой больше не бьётся сердце. Шепчет что-то, умоляя вернуть, целует ледяные щёки, пытаясь согреть Арсения так, как тот согревал его. Но ничего не помогает. И не поможет. Антон видит, как подбираются к телу Арсения мёртвые корни проклятых деревьев, забирают под землю, не давая у себя Арса отобрать, как Антон ни упрямится, как ни пытается вспороть корень рогами и как ни жжёт лунным светом. Корни утягивают Арсения под землю, забирают к себе. И в шорохе земли, шелесте сухих безжизненных веток слышится то, что Антон желал услышать больше всего. Облегчённый вздох. Но это не радует. Не так. Только не так. Кровь за кровь. Жизнь за жизнь. Любовь за любовь. Дух, навлёкший проклятие, убив человека. И человек, избавивший от проклятья, защитив духа ценой своей жизни. И всё-таки всё оказалось так топорно, как и думал Арсений. Арсений, который больше не думает. Не дышит. Арсений, который не живёт. Арсений, который умер.***
— Привет, Шаст, — здоровается с улыбкой Серёжа. — Арсений… Ты поранился? — обеспокоенно спрашивает он, хватая ледяные ладони Антона, ладони, вымазанные кровью. — Нет, — глухо отвечает Шаст, смотря в пустоту перед собой. — Шаст?.. Шаст, чья это кровь?.. Антон переводит потухший взгляд, встречаясь с испуганными глазами Серёжи. Они у него цвета шапочек боровиков, цвета осенней листвы и молодых веток. Цвета лесных орехов. У Арсения были совсем другие. — Лес забрал его, — шепчет Антон. — Кого? Шаст, пожалуйста, — умоляет Серёжа. Умоляет, не говоря, умоляет, чтобы не его. Духи не люди. Духи не врут. — Лес забрал Арса. — Я не понимаю, — качает головой Серёжа, отстраняясь от Антона так резко, будто бы тот прокажённый. Наверняка, так и есть. — Там был человек с ружьём. Брат человека, которого я убил за Рамилия… Арс… Арсений меня защитил. Он истёк кровью. Лес его забрал, — выдавливает из себя Антон. — Мне жаль, — безжизненно говорит он и уходит.***
Антон не моет руки, не смывает с себя высохшую кровь третий день. Кровавая корочка обсохла, будто бы кровь Арсения держит его за ладонь. Но это неприятно, совсем не так, как было ощущать ладонь Арса в своей. Антон молил лес. Просил забрать и его. Но лес живёт по своим законам, которые, как оказалось, даже очокочи толком не знают. Антон спит и просыпается в центре живой поляны. Закончились истерики с мольбами, Антон больше не пытается вспороть рогами землю в том месте, где корни похоронили чужое тело, забрав из него душу. Антон просто лежит на этом месте больным раненым зверем. Греет землю. Так, как грел его в кровати Арсений, оплетая ногами и руками со всех сторон. Антон больше не светится. Его тело не выделяется в снегу, слилось с ним, даже животные, снова заходящие в эту часть леса, будто бы не замечают его. Через месяц по лесу начинают бродить группы людей. Они одеты в яркие жилетки, чтобы видеть друг друга издалека, светят фонариками после наступления темноты. Шумят рациями. И зовут. Кричат всего одно слово, которое рвёт Антону сердце и душу. «Арсений!». Антону так хочется показаться им на глаза и накричать. Сказать, что они его не найдут. Сказать, что это так не работает, что зовёшь мёртвого человека по имени, и он оживает. Но люди этого не знают. Антон видит в один день Лизу и Серёжу. Они говорят что-то о поисковой группе. Антон не знает, почему Серёжа всё это начал, почему все эти люди здесь. Серёжа не мог это просто оставить и решил сделать видимость, что Арсений пропал без вести? Тела ведь нет. Или Серёжа ему не поверил? «Арсений!». Антон прижимает плотнее уши к голове, чтобы ничего не слышать. Скулит болезненно, видя, как обнимаются у сосны плачущие Серёжа и Лиза. Они его не найдут.***
Приходит весна. Антон этого не замечает. Ни по растаявшему снегу, ни по вернувшимся птицам. Он лежит в грязи из-за талого снега, прижимается щекой к потеплевшей земле. Арсению должно стать теплее. На следующий день Антон просыпается от того, что кто-то тычется ему влажной мордой в щёку, дышит шумно на ухо. Вспыхнувшая надежда гаснет, едва Шаст видит чёрные глаза проснувшегося Сайраха. Он спрашивает, что случилось. Спрашивает, где Арсений. Антон впервые за долгое время начинает говорить. А как начинает говорить, так сразу разрывается плачем. Бесконтрольными слезами. Чуть притупившаяся со временем боль разрывает изнутри с новой силой. Сайрах плачет вместе с ним. Плачущие медведи — самое тоскливое, что знает этот лес и Антон. Самое тоскливое после смерти Арсения.***
К лету в центре ожившей поляны вырастает маленькое деревце. Антон хотел бы, чтобы Арсений вернулся к нему не так, чтобы прежним собой, чтобы с ним можно было говорить и смеяться, чтобы он мог обнять и согреть, чтобы он мог целовать. Это эгоистично. Антон заставляет себя это понять, вбивает себе это в голову. Мысль о том, что это может быть даже не Арсений, а какой-то случайно пробившийся на этом месте росток, ранит куда сильнее, чем мысль, что Арс с ним не поговорит. По распустившимся листьям Шаст понимает, что это за дерево. Узнаёт его. Магнолия. Это точно Арсений. Магнолии тут не растут. Семени неоткуда было взяться. Это точно Арсений. Потому что только это дерево могло сравниться с ним в красоте. Потому что такого цвета, нежно-розового, как лепестки распустившихся цветов дерева, были щёки Арса, когда он краснел. Такого цвета была краска, смешавшаяся между их ладонями в день, когда они впервые поцеловались. Антон не отходит от дерева больше ни на секунду. По ночам оборачивается вокруг тонкого пока ствола, чтобы согреть. Оглаживает хвостом ветки, чуть играясь с ними. Арсению нравилось трогать белую кисточку. Видимо, из-за того, что Антон постоянно греет молодое дерево лунным светом и поливает время от времени слезами, то вырастает довольно быстро. Магнолии в целом не вырастают до размеров дуба, они низенькие, утончённые, хрупкие. Антон видел Арсения именно таким. Дерево растёт. Оно большое и крепкое, больше тех, какими Антон видел магнолии много лет назад. На ветвях выросшей магнолии Антон может лежать, спать, прячась в густой листве. Выросла огромной всего за лето, слушая бесконечные «larendo» от Антона. Larendo — это Любовь. Любимый. Любить. Larendo — это Сердце леса и душа человека. Larendo — это Арсений. Larendo — это имя этой прекрасной магнолии.***
Незаметно подбирается осень. Магнолия давно отцвела и начала сбрасывать листья. Через две недели уже стоит с голыми ветками. Антону хочется её украсить. Он решает, что сделает много разных подвесок, как те, что были над его лежанкой. Арсению они нравились. Антон соберёт материалы, сплетёт нити, вырежет бусины и маленькие фигурки, которые тоже можно будет подвесить. Насобирает красивых пёрышек и украсит ветви магнолии. Эта идея как глоток воздуха. Не первый за время смерти Арсения, но редкий, а оттого и необходимый. Антон запрыгивает в озеро, выныривает в своей пещере. Вспыхивает, суша себя и зажигая фонарики. Тут всё немного запылилось, обросло илом и водорослями. Шаст давно здесь не был. Он хватает из угла корзину и начинает собирать в неё все инструменты, необходимые для создания подвесок. Замирает, глядя на изрисованную стену. Руки вздрагивают и корзина валится из пальцев, откатывается в угол пещеры. Антон подходит медленно к стене, шаркая босыми ногами по каменистому полу. Их портреты, их дома, их орнамент. Дай пять. Шаст прижимает свою ладонь к белому отпечатку на стене, вжимается с силой рогами в каменистый склон пещеры и скулит тихо, оседая на пол. Антон жмётся мокрой щекой к белому отпечатку ладони, но становится только больнее. Камень холодный и твёрдый. У Арса ладони были мягкие и тёплые. Антон неправильный. Неправильный дух. Неправильный очокочи. Он не умеет принимать смерть. Не умеет продолжать жить с larendo после его смерти. Антон скучает безумно. Так и остаётся в пещере, тулясь к белому отпечатку ладони. Плачет часами. Он не помнит, когда ел. Теперь и не спит. Добравшись до лежанки, Антон бесконечно пересматривает воспоминания. Так проходит второй месяц осени.***
Сделав, как считает Антон, самые красивые на свете подвески и украсив ими ветви магнолии, Шаст уходит на три месяца к себе в пещеру. Потому что начинается зима. Антон не может видеть снег, не может видеть зиму. От увиденной россыпи рябины на снегу его начинает трясти и бросает в лихорадку. Закрывается в своей пещере и не выходит из неё до тех пор, пока с поверхности озёра не сходит лёд. За зиму к подножию магнолии кто-то принёс венки. Много искусственных цветов лежат у корней. Почки распускаются, звенят и шумят на ветру подвески. Сайрах выходит из спячки и пытается мордой затолкать куда-то в сторону другой части леса. Антон понимает, что его пытаются увести к Серёже. Он не готов. Ни к разговорам, ни к взглядам, ни к воспоминаниям. Шаст прячется ото всех в распустивших листьях, лежит под кроной дерева и рассказывает Арсению обо всём подряд. Всё, что видит. Рядом кружат бабочки. Выходит, в этом году духи предков в таком виде… Впрочем, и привычные светлячки тоже на месте. Духи предков шепчут Антону, что он прощён, что он больше не изгнанник. Он искупил вину сполна, ему надо вернуться к своему народу. Шаст улыбается им грустно. Нет. Он никуда не уйдёт, его место здесь. Рядом с Арсением. Рядом с его Larendo. В середине лета на живую теперь поляну, к подножию магнолии приходит человек с цветами. Антон его узнает с трудом и едва не взрывается вспышкой гнева, понимая, что это тот самый охотник. Шаст прижимает уши к макушке, сдавливает зубы готовясь рычать, но столбенеет в ветвях дерева, видя, как мужчина падает на колени рядом с деревом, кладя букет гвоздик под корни. И разрывается плачем. Он потерял брата. Антон убил его брата. А этот мужчина убил Арсения. Нелепая, жестокая случайность. Кровь за кровь. Любовь за любовь. Антон показывается на глаза, склоняет колени рядом с мужчиной и говорит. Готовясь к ударам, крикам, новой волне жестокости. Но ничего не происходит. Шаст рассказывает историю Рамилия, рассказывает то, что видел, как вышел из себя. Мужчина извиняется, плача. Не оправдывает чужую жестокость, не оправдывает и свою. Ненависть слишком многое у них забрала. На этом самом месте. Забрала немало по всей планете. И они не знают, сможет ли измениться вся планета, но меняют себя. Они прощают друг друга. Антону после этой встречи легче дышать. У него новая идея, дающая глоток кислорода. Он возвращается в свою пещеру, делает раствор новой краски, смешивая белый и красный. Берёт кисть, обмакивает её в розовый цвет магнолии и обводит отпечатки их с Арсом ладоней. Сначала толстой линией в круг, а круг потом ещё волнистой линией обводит. У очокочи в орнаменте это значит «любовь». Арсений помнит. Антон его научил.***
Август. Антон лежит на ветви магнолии, оплетя её хвостом. Он так Арсовы щиколотки обматывал, Арсению нравилось. Шаст рассказывает о том, как планирует расписать ещё одну стену в пещере. Как расскажет через узор орнамента их историю. Антон уже сейчас чётко видит, как оно будет в итоге, говорит, будет очень красиво. Резкий громкий крик пугает. Антон чуть не валится с дерева. Хватается за ветвь, навострив уши, смотрит испуганно на тяжело дышащего чуть поодаль Серёжу. — Антон!!! — снова кричит он, глядя себе под ноги. — Покажись немедленно! Вот оно… То, чего Шаст боялся. Серёжа на него злится. Он его винит в том, что случилось с Арсением. Он его ненавидит. — Дух леса, защитник животных, — зло шипит Серёжа. — Да ты просто рогатый трус! Выйди сюда!!! Шаст, я приказываю тебе, покажись на глаза! Антон жмёт уши к голове, жмётся плотнее к ветви, желая слиться с ней. — Больше года прошло, — сипит зло Серёжа, крепко сжимая кулаки. — Больше года, как ты сказал… Сказал и пропал! Он и моим другом был!!! И мне тоже больно! Я любил его не меньше твоего! Я не могу с этим один, — дрожащим голосом выдавливает из себя Серёжа, качая головой. — Даже Сайрах ко мне приходит, но с ним мне не поговорить! Мы оба его потеряли! Мне нужно поговорить, — умоляет Серёжа, поднимая слезящиеся глаза к небу. Антон появляется рядом блеклой вспышкой лунного света, смотрит боязливо, уши жмёт к голове, хвостом обнял себя за пояс. Серёжа подходит к нему широкими шагами, но не бьёт. Не кричит. Обнимает Антона безумно крепко. Они вцепливаются друг в друга, как утопающие в соломинки. Но им легче. Со временем легче. Серёжа говорит, что всегда так, когда уходит кто-то близкий, любимый, тебе кажется, что это изменит твою жизнь навсегда, что ничего уже не будет как прежде. Но боль притупится, не уйдёт окончательно, но станет тише. И тогда останется только светлое: в памяти, в сердце, в любви. Антон не хотел, чтобы в мозаике их с Арсением larendo оказалось так много боли. Но Шасту нужно просто больше времени. Он сможет убрать колючие кусочки, о которые режет пальцы.***
У них с Серёжей получается. Не каждый их разговор об Арсении, но о нём они говорят очень много и часто. Иногда смеются, иногда плачут, иногда очень много плачут. Но главное, что разговаривают, делятся. И им действительно становится лучше. Август подходит к концу. Сентябрь. Антон смог избавиться от колющих частей мозаики, оставил только светлое. И скучает по Арсению по-светлому. Они с Серёжей часто сидят у костра, Серый-таки научил играть на гитаре. Это было долго и Антон часто бесился, но восторг от впервые сыгранной без ошибки мелодии затмил всё. Серёжа говорит, что устал, ему надо идти вздремнуть. Антон прощается с ним, благодаря за вечер. Руки они друг другу не жмут, обнимаются всегда. Шаста это лечит. Сайрах уходит ночевать в свою берлогу, Серёжа — в свою. Ладно, в свою хижину. Хотя Антон до сих пор поражается тому, как Сайрах с Серёжей похожи. Вот честно, без шуток. Шуток ему и от этих двоих хватает. Бабочки и светлячки сегодня не беспокоят. Видимо, нашли более наивную жертву, более молодого духа, которому будут читать свои морали. Что ж, Антон ему может только посочувствовать. Сам он возвращается к ожившей поляне, ночует на ветвях магнолии, пока стоит полнолуние. Именно в полную луну особенно получается ларрэн, получается петь душой. Вчера и позавчера так пел, Арсению наверняка понравилось бы. А может, сказал бы, что у Антона страшна душа, отыгрываясь за то, что когда-то сказал Шаст. Это было так давно… Будто бы целый век назад, а не год. Антон взмахивает коротко головой, заставляя лишние мысли покинуть голову. Скачет по верхушкам сосен в свою часть леса, к магнолии, подпрыгивает и едва успевает схватиться за верхушку ели, когда резкий порыв воздуха сносит его назад. Шаст навостряет уши, смотрит внимательно перед собой, качаясь почему-то из стороны в сторону. — Аргх, где вы! — восклицает Антон, понимая в чём дело. Давно в его лесу каджи не было. Он уже и забыл, как эти зазнайки развлекаются. Никто не отвечает. Антон прислушивается к ощущениям, улавливает источник порывов ветра. Глаза распахиваются тут же. Это поляна с магнолией, возле неё источник. Эти дурные ветряки ему дерево поломают! Антон мчит лунным светом к поляне, порывается через резкие порывы ветра. Возле поляны — настоящая воронка. Шаст прорывается в неё с огромным трудом. — Не вздумайте, слышите?! — орёт Антон, прикрывая лицо локтем от ветра. Ветер затихает. Шаст жмурит глаза, проходит к магнолии широкими шагами, собираясь ветряных шутников за уши поучительно тягать. — Привет, — улыбается ему тёмный, ночной каджи. Антон замирает, смотрит неверяще перед собой. Это невозможно… — Ты будто призрака увидел, — усмехается Арсений, передёргивая чёрными ушами, торчащими из вороха волос. — Не смешно… Совсем не смешно, — сипит Антон, подходя на негнущихся ногах ближе. — Ты настоящий?.. — Как ты тогда сказал? Сказки — это вымышленные истории, а я настоящий. Шаст протягивает дрожащие ладони к чужому лицу, Арсений ластится щеками к рукам, улыбается со стоящими в глазах слезами. — Прости, что так долго, — шепчет Арсений, прижимаясь лбом к ключицам. — Я устал… Мне надо было немного отдохнуть. Антон ничего не отвечает, обнимает со всей силы, плача. Кажется, он всё ещё не верит, что это по-настоящему. — Очокочи не должны сходить от такого с ума? — Только не те, что этой встречи всю жизнь ждали… — Ты ждал со мной встречи всю жизнь? — улыбается ярко Арсений, поднимая лицо. — Да, — выдыхает Шаст, прижимаясь плотно лбом ко лбу Арса. — У тебя нет рогов. И хорошо. Было бы неудобно, — смеётся всё ещё неверяще. — Зато у меня на три хвоста больше, чем у тебя. — Да, у каджи их четыре, — широко улыбается Антон, глядя на Арсения слезящимися глазами. — Я так скучал… — Я тоже. Антон тянется к чужой улыбке своими губами, но Арс его останавливает, чуть нажимая на грудь. Усмехается довольно. — Я не умею целоваться. — Я научу, — смеётся хрипло Шаст, прижимаясь к губам поцелуем. Уши дрожат у них теперь одинаково. И довольный стрёкот один на двоих. — Серёжа ушёл спать, но думаю, для такого стоит его разбудить… — Нет, пусть спит, — качает головой Арсений. — А то потом уснуть не сможет. Утром. А сейчас… Арс ловит за ладони, подпрыгивает с Антоном выше верхушек лесных деревьев, чуть крутясь в воздухе и замирает, смотря искрящимися глазами на Шаста. Их силуэты целуются на фоне полной луны, а потом гравитация всё-таки напоминает о себе. — Я немного замёрз, — шепчет на ухо Арсений, ловко приземлившись на босые ноги. — Согреешь? — урчит, оплетая руками и хвостами Шаста со всех сторон. — Шаст? — Я так по тебе скучал… Арсений улыбается мягко, утирает подушечками больших пальцев катящиеся по щекам слёзы. — Я знаю, я всё знаю… — Мне так тебя не хватало. Арсений гладит успокаивающе по лопаткам, обнимает, прижимая мягко к себе. — Пойдём домой, Шаст. Нам надо отдохнуть и согреться. Я будто… Всё это время был в сугробе… Я правда очень замёрз. Антон ловит крутящийся в воздухе, опавший цветок магнолии, оставляет его у Арсения за ухом, говоря, что это его цвет, его цветок, его дерево. Их любовь, их larendo. Шаст целует улыбающегося Арсения в кончик носа, говоря, что нос у Арса всё ещё очень красивый. Арсений бормочет что-то смущённо, а Антон подтягивает его к себе на руки и уносит домой. Ему надо показать Арсу столько новых рисунков и фигурок… Ему надо очень много Арсу сказать.***
Серёжа на возвращение и новый вид Арсения реагирует так же, как Сайрах. Валится с ног, бухаясь на задницу, смотрит неверяще и повторяет, кажется, в сотый раз «как?». Много слёз. И очень много объятий. Много слов и чувств. Оказывается, добрые люди становятся духами. Оказывается, защитник леса — это клеймо на жизнь даже после смерти. На такие каламбуры Антон начинает предупредительно шипеть, Арсений поднимает ладони, сдаваясь. Не шутит больше на тему своей смерти. Кажется, будет у них с Антоном причина ругаться. Но нестрашно. У духов даже враждуют мирно. В молчанке Арсений всегда побеждает, но вот если Антон перейдёт к тяжёлой артиллерии в виде кидания чьего-то помёта, вот тогда Арс, конечно, не выдержит. Но а пока всё хорошо. Счастье затапливает каждую клеточку тела. Со временем о их секрете, о тайне леса узнаёт Лиза. Арсений не может держать её в неведении после всего. Не может после того, как увидел в воспоминаниях Антона, как Лиза бегала по лесу с поисковыми группами, не отдыхая. Не рассказать ей было бы слишком жестоко и несправедливо. И так получается, что День рождения Серёжи они отмечают вчетвером: Серый, Лиза, Антон и Арсений. Ну и Сайрах, конечно, он тут вообще-то гость номер один (по словам Серёжи). Вскоре в пещере появляются портреты Лизы и Серёжи. Антон рисует Лизин фургончик и Серёжину хижину, пока Арс зачем-то вырисовывает Серёже рога. Вот был человеком, не рисовал то, что было, а сейчас духом рисует то, чего нет. И узоры на рогах Антона Арс теперь видит, кстати. Красивые. Безумно. Как и весь Антон. И как Арсений. И как магнолия. Как их Larendo. Бесконечное во времени. Вечное. Волшебное. Настоящее. Арсений говорит о том, что мечтал встретиться со сказкой, с магией, а в итоге сам оказался ей. Антон отвечает, что Арс всегда был магией, ещё до становления духом, ещё человеком. Арсений был и остаётся самой настоящей и самой чистой магией этого мира. Потому что у Арсения доброе сердце.
