Three Cheers for Sweet Revenge

      Говорят, на похоронах часто идёт дождь. На тех похоронах, на которых был Даби всегда сияло солнце.       Это напоминало ему, ещё маленькому мальчику, что миру абсолютно плевать кто ты, и жив ты или мёртв. Даби также абсолютно перманентно безразлично на весь мир, как и миру на него. Он решил отвечать взаимными чувствами ему уже давно. Он знает точно, что, когда умрёт всем будет глубоко плевать, да и ему самому будет глубоко плевать на себя же самого. И солнце будет светить на его новоиспечённую могилку, как сейчас светит на могилу его — уже бывшего — босса.       Картина в лучших традициях импрессионизма. Или барокко, а может вообще реализм? Даби понятия не имеет. У него за плечами не законченное среднее образование и нулевая тяга к искусству, возможно из-за того, что в детстве его заставляли играть на ненавистной ему скрипке и единственное о чём он мог думать в те моменты это не о прекрасном благозвучии пьес, а о том, как бы воткнуть смычок своему преподавателю в глаз или ещё лучше в глотку, чтобы криков было поменьше и помучался по дольше.       Прямо как он каждый раз, когда неправильно играл ноту и получал за это линейкой по пальцам. Но это всё в прошлом, давно забытом и покинутом — ему абсолютно не нужном. Сейчас он стоит в толпе таких же, как он, чёрно-белых людей в костюмах и слушает, что там бубнит священник. Рядом с ними хоронят молодую девушку. Даби подмечает, что та довольно красива, хоть и мертвецки бледна и от этого кажется такой уставшей, как будто ей не около тридцати, а все шестьдесят.       Её чёрные, как смоль волосы контрастируют не только с кожей, но и со всем её белым одеянием, точно она хотела идти под венец, а не в могилу. Это подтверждает всхлипывающие и безнадёжно убивающее существо — нет это не мужчина, по крайней мере так думает Даби, не испытывающий никогда подобных чувств глубокой утраты и горечи потери — полулежащее у гроба мёртвой девушки. А священник, — вроде даже Сококу звать или Сакаки, Даби уже давно не придаёт именам людей хоть какое-то значение — стоящий через три ряда людей от Даби всё продолжает что-то бубнить про благословенья и Божью благодать или что-то типа того, Даби не слушает.       Знакомые слова проносятся мимо него как фура с отвесной скалы без тормозов. И ему, как человеку далёкому как от искусства, так и от мало-мальского уважения к религии и всякого рода приличий, приходит в голову, что для того чтобы присутствовать на похоронах не обязательно стоять по стойке смирно и думать о бренности бытия, сверля спину впередистоящих.       Под шумок, а точнее под бубнёж, он отходит от основной массы и закуривает сигарету. На похоронах нельзя было курить, хотя бы потому что это было бы неуважительно к покойному, но вот сейчас Даби на безопасном расстоянии от бывшего босса, который теперь не более чем мёртвый старик — в дорогом костюме и ещё более дорогом гробу.       Ему никогда не было понятно зачем мёртвым такие дорогие наряды и помпезные деревянные ящики. Какая разница, если всё равно всё сгниёт в земле, как и твоя толстая, отъеденная туша? Последняя показуха в жизни. А что после неё?       Последняя попытка убедить других, что ты не просто кучка, медленно разлагающейся органической массы? Мило, но абсолютно бесполезно. Даби прогулочным шагом минует одетые в золотой и алый клёны, разросшиеся тут не в последнюю очередь благодаря закопанным в земле разумным животным, и держит свой курс на более бедный гроб и на малочисленную процессию, состоящую из одного человека. Вблизи Даби может разглядеть впалые глаза девушки, нос с горбинкой и честно ему вообще плевать на неё, а вот уже бесслышно плачущий рядом с её гробом мужчина действует на нервы.       «Ну умерла и умерла, чего так убиваться? Живи дальше. Будь как Эльза — отпусти и забудь!»       Но, видимо, мужчина сидящий на жёлтых осенних листьях в потрёпанном костюмчике (которому явно не первый десяток, а возможно он старше самого владельца) жизнь не кажется такой лёгкой. Стульев вокруг гроба немного, четыре, если быть точным, и на один из них присаживается Даби, пододвигаясь ближе к скорбящему; тот замечает его не скоро, но поворачивает растрёпанную голову и заплаканные глаза в немом вопросе о том, что весь татуированный и шрамированный парень с сигаретой между тонкими линиями губ, увенчанных пирсингом, как ровно и всё его лицо, делает на похоронах его близкого человека. Даби молчит ещё минут пять, небрежно глядя на мужчину, замечая глубокие морщины, седину и трёхдневную растительность на лице, тоже с сединой. А потом непринуждённо начинает, выдыхая дым и отстраняя сигарету:       — Как звали?       Мужчина вопросительно вскидывает брови и провожает взгляд Даби, выходя из оцепенения, понимая, что речь идёт о покойнице.       — Вивея. В честь бабушки, — хрипло отвечает мужчина и дырявит взглядом гроб.        Даби на ответ лишь тихо хмыкает: многие в мафии так или иначе относились к итальянской культуре, даже если ни разу не бывали в Италии и не видали Средиземного моря, так что в порядке вещей было говорить некоторые фразы на итальянском, скорее не потому что не знаешь, как сказать на английском, а из-за некой дани уважения к предкам; к истокам, так сказать. Мужчина, кажется, не замечает его явно не подходящей под ситуацию ухмылки и лишь продолжает тоскливо смотреть на труп.       — Не правда ли, она прекрасна? Моя дочурка…       Даби не знает, как ответить на этот вопрос и можно ли вообще называть хладный труп красивым или не красивым? Он только медленно вдыхает никотин, специально зажимая посильнее фильтр. Вообще, он искал место, чтобы покурить, но если уж завязывается разговор… Даби только рад потрепать кому-нибудь нервы. Он абсолютно бестактно задал следующий вопрос — из перечня интересующих его дилемм:       — От чего скоропостижнулась?       Спрашивать подобное в приличном обществе на похоронах считалось моветоном, но сейчас «приличное общество» состояло исключительно из Даби и этого мужчины, как там его… а в прочем, не важно, так что на половину оно являлось абсолютно не приличным. Мы ведь не берём в расчёт ту мёртвую девушку, да?       У мужчины брови полетели ещё выше, а морщины над ними стали ещё выразительнее от подобной наглости. Он не отвечает с минуту, хлопая глазами — понимая всю несуразность ситуации.       — Она… Сама… И её жених тоже, — по мужчине видно, как трудно ему даются эти слова.       Он буквально выдавливает их из себя, принимая смерть дочери, говоря это вслух, медленно осознавая груз потери.       — А, значит, как лебеди, — фыркнул Даби и с ухмылкой посмотрел на впередистоящий гроб:       — Мда, не повезло тебе, папаша, — Даби бросает окурок на газон слева от себя.       Ему нравится тишина и спокойствие в этом месте.       С его работой найти тихий, укромный уголок — та ещё задача.       Осеннее солнце светит, но практически не греет, вызывая желание накинуть на плечи что-то кроме пиджака.       А ветер всё навязчиво хочет залезть под рубашку — своим холодным дыханием. Но тут так спокойно. Где-то там, в городе, его ждёт гора работы, он ведь теперь что-то на подобии правой руки новоиспечённого босса, которому придётся подчищать за «отцом» и выковывать к себе доверие, а Даби вместе ещё с тройкой приближённых придётся выгребать всякий мусор.       В принципе, Даби привык возиться во всяком дерьме, но он не любит работать сверхурочно, а ситуация скорее всего потребует и вообще Даби сейчас бы не сидел на этом убогом пластиковом стуле и не смотрел бы на…       — Извините, а Вы кто такой? — раздаётся от мужчины справа.       «О, ты ещё здесь? Я и забыл про тебя…»       — Забавно, что вы доверили мне причину смерти вашей дочери, даже не узнав моего имени. Знаете ли, самоубийство — страшный грех, вроде. Я не особо хорошо разбираюсь в законах божьих, но один мой знакомый-священник сказал бы вам что-нибудь дельное. Кстати о священниках, вы сам проповедуете или денег не хватило на бесполезный источник шума во благо почившей?       — Я бы попросил Вас уйти, — раздражённо начал мужчина, сверкнув гневными серыми глазами.       — Хэй-эй. Не кипятись. Я это не со зла, понимаешь? Просто интересуюсь, — он развалился на бедном стульчике и тупо глядя в небо, щурясь, хрустя шеей стал напевать себе под нос незатейливую мелодию.       — Даби.       Мужчина встрепенулся:       — А?       — Имя моё. Ты, вроде, спрашивал, — Даби снова достал пачку сигарет и закурил.       Сигареты всегда у него нарасхват, от него воняет этим мерзопакостным дымом за километр, что кажется, если оставаться долгое время рядом, то можно отравиться или задохнуться.       Краем глаза Даби всё ещё следит за погребальной процессией в честь отца Томуры, по-последнему тоже не было особо видно, что он в трауре. Теперь Шигараки глава мафии, как завещал его «отец», и Даби вовсе не тупой и хорошо понимает, что такой расклад некоторым придётся не по вкусу.       Томура тоже не глупый. Поэтому сейчас он больше похож на студента с кучей дедлайнов и сессий на носу, чем на убитого горем сына. Хотя, он всегда был каким-то нервным, но сейчас старая вредная привычка даёт о себе знать и даже от сюда можно заметить красную шею, расчёсанную до крови.       Его готовили к этому моменту; всех их готовили, но как-то хреново получилось подготовиться. Старик умер слишком неожиданно, даже для самого себя. Прямо за письменным столом, уваленным бумагами, по которым растеклось виски со льдом.       Гараки — его личный доктор, который продлевал ему жизнь уже не первый год, а то и десяток, сказал, что инсульты нельзя предвидеть. Быстро и неожиданно. Даби бы не хотел себе такой скучной смерти. Девушка, лежащая в гробу перед ним, тоже умерла скучной смертью.       — А сколько ей лет?       Даби кивнул на девушку, а отец погибшей приглушённо ответил:       — Двадцать восемь.       — Хм. Она продержалась на год дольше, чем я, — он сказал это так, будто завтра уже для него не наступит, зажал сигарету между передних зубов, нащупал в кармане пиджака, специально купленного для похорон, пластиковую одноразовую зажигалку и закурил, безразлично смотря на гроб.       — Будешь? — предложил сигаретку мужчине он.       — Я бросил.       — Кажется, самое время возобновить привычку, не думаешь? — мужчина на него подозрительно сощурился, но сигарету всё же взял, а Даби услужливо подкинул ему зажигалку.       — Тут неподалёку моего старого босса хоронят, — с какой-то садистской улыбкой начал Даби.       Мужчина напрягся, делая первую затяжку и отдавая зажигалку, кидая будто в огонь или в кипящую воду, боясь обжечься или ошпариться.       Даби ловит и крутит зажигалку в руках, вдыхая дым.       — У него на вечеринке много гостей, а на сходку к твоей дочурке почему-то никто не пришёл. Неужели приглашения не разослал? Или они не дошли до адресатов, а может, она просто никому не нужна была?       В глазах Даби сверкнуло какое-то адское пламя, но к его везению новоиспечённая жертва этого не заметила, а лишь напряжённо продолжила курить свою сигарету, иногда кашляя от никотина, который давно не поступал в лёгкие.       — У неё никого кроме меня то и не было… Ну, ещё быть может, Уолтер… Это её жених. Царство ему небесное, — Даби аж стало жалко этого доходягу, который нервно втягивал сигаретный дым всё ещё на половину сидя на земле, а на половину на бедном пластиковом стуле для пикников или походов. Почему бы не прекратить его страдания, думалось Даби.       — И правда, почему?       — Простите? — не понял мужчина.       — Так. Мысли вслух, — Даби глубоко вдохнул дым, прожигая им лёгкие.       На самом деле он спокойный человек и практически 24/7 ловит свой дзен, только там периодами либо агрессия, либо цирк уехал, но клоун Даби хочет выйти «на бис». А ещё иногда под кожей так и чешется, чтобы кого-нибудь ударить или убить, обычно, это подавляется тоннами табака или алкоголя, или чего покрепче и незаконней…       — А в какой компании вы работаете?       — ИП «Завершение вашего жалкого существования с улыбкой», — и мерзопакостно оскалился.       Этот мужчина уже в которой раз прерывает его полёт мыслей и Даби это уже изрядно раздражает, но он правда старается это не показывать, лишь нервно топает ногой, старая привычка, закрепившаяся за ним с детства.       — Это шутка такая?       — От части, — Даби не любил людей, которые задают много вопросов, особенно людей, которые задают глупые вопросы.       Даби вообще не очень любит людей, но это уже вторично. Или в нём играл ещё не прошедший юношеский максимализм или уже началась пора экзистенциального кризиса… Если так посмотреть, то вся жизнь — это сплошные кризисы.       — Значит ли это, что вы меня убьёте? — устало спросил мужчина, садясь на стул, потирая переносицу и выкидывая докуренную сигарету.       — Ты сам предложил. Но объясни мне подробно: почему ты хочешь умереть? Неужели у тебя ничего не осталось в этом мире, что ты ещё не сделал и то, что ты хотел создать? — в глазах снова заиграли садистские огонёчки, а чертята в голубых глазах затанцевали свои бесовские пляски.       Даби любил людей, которые находятся в отчаянии, возможно, потому что это были одни из немногих созданий на всей земле, которые могли его понять, а возможно, потому что он был последней мразью и обожал страдания людей.       — Я сделал всё, что от меня хотело общество. Я воспитал свою дочь, даровал ей свободу, благословил на замужество. Я отдал ей всё, даже то, чего никогда не было у меня. Вы вряд ли меня понимаете молодой человек, но поймёте, когда у вас будут свои дети, — Даби брезгливо покривился; пока что ему — отпетому уголовнику с оравой тараканов в голове — смутно подставляется не то что бы ближайшее десятилетие, он не знает точно, что будет завтра и проснётся ли он в своей кровати или в потрёпанном гробике. Так что о каких детях может идти речь?       — У меня было любимое дело: маленькая лавочка с цветами, ближе к окраине города, которую мы открыли вместе с моей amata moglie. Но не так давно она покинула меня, мучаясь от рака. Я находил успокоение в Вивеи, — его голос дрогнул.       — Она собралась замуж за приличного молодого человека. Я пытался помогать им как мог, но… На них столько всего свалилось… А меня не было рядом. И правда. Я во всём ведь виноват. Я мог ответить на тот звонок, я мог приехать пораньше, я мог не ругаться с тем мужчиной на парковке. Я мог успеть спасти хотя бы её. Но я не успел. И зачем же мне жить, если единственная моя радость и смысл моего существования лежит сейчас в гробу хладным трупом?       Даби довольно улыбнулся, как кот наевшийся сметаны, которому теперь предлагали перейти к сливкам.       — Не думаю, что я тот, кто может ответить на твой вопрос, да и должен ли? — в его голосе была доля иронии.       Даби, у которого попросили помощи в конце, как почтенный священник, сказал мол «Пути Господни неисповедимы. Пеняй на себя, никто тебе не поможет».       Впрочем, как доказала практика, из Даби крайне хуёвый священник, так что он просто взглянул своими усталыми глазами на мужчину, медленно встал перед ним и начал шарить по карманам в поисках какого-то неопознанного объекта.       А потом приставил маленький, чуть ли не дамский, но, скорее, просто миниатюрный пистолет ко лбу человека напротив. Тот даже не испугался, а лишь спокойно закрыл глаза с тенью улыбки на губах.       Даби спустил курок.       И…       Ничего не произошло. Мозги не разлетелись по пожухлому газону и тело не упало обессиленно, пытаясь продлить себе существование; естественно безуспешно. На конце пистолетика горели два огонька: тоненький голубой и каплевидный оранжево-жёлтый.       Даби расхохотался:       — Думаешь всё так просто? Хочешь свалить на какого-то странного парня всю ответственность? Ну уж нет. Если в твоей жизни появилась огромная куча дерьма, то бери лопату побольше и хоть вымажься в нём с ног до головы, но разгреби. В конце концов, ты ведь сам сказал, что именно ты её и насрал. Но в любом случае, — он погасил зажигалку в форме пистолета. И почесал дулом затылок. Интересно, как её не отобрали у него ещё на входе в церковь, где все сдавали оружие разных видов и калибровок.       — У тебя всегда есть простой путь наименьшего сопротивления.       Даби шуточно застрелил себя из зажигалки.       А мужчина сидел в какой-то прострации и абсолютно не осмысленно вглядывался в хохочущую морду этого ублюдка. Даби знал, что тот его сейчас скорее всего ненавидел и хотел, чтобы этот пистолет оказался реальным и вправду вышиб преступнику мозги, но сначала чтобы застрелил его.       Краем глаза Даби замечает, что похоронная процессия, в честь его бывшего босса потихонечку начинает рассасываться и все гости направляются к выходу с кладбища. Даби тоже собирается уходить. А ещё Даби собирается вручить мужчине реальный пистолет, который он забрал из своей машины, и пожелать успехов.       Так он и сделал. Ради эксперимента и, конечно же, ради забавы.       Он знает точно, что в него не выстрелят.       Даби не знает хватит ли этому мужчине сил пристрелить хотя бы самого себя, но другого человека — точно нет. Слишком он добрый для этого. И, к сожалению, такие люди редко выживают во взрослом и суровом мире. Ну, по крайней мере так Даби говорила жизнь каждый раз, когда он пытался поступать правильно.       — Ты где шастал, патлатый? — с издёвкой спросила девушка, с аккуратно уложенными длинными, блондинистыми волосами.       — Там где надо. А ты видимо внимательно слушала весь церковный бубнёж? — с такой же издёвкой ответил Даби, подходя к основной массе, уходивших с кладбища людей.       — Неее, я играла в «три в ряд». В отличие от тебя, мне пришлось стоять в середине толпы и сбежать не получилось.       — Не сочувствую и не от всего сердца, — хмыкнул парень и не обращая внимания ни на что в этом мире, как будто он вообще тут никого не знал и просто заскочил сказать:       «Привет! Я всё ещё жив, кстати».

***

      Даби садится в свою засранную машину и едет домой по улицам вечернего Чикаго. Повсюду начинают загораться неоновые вывески, а улицы меняют свой приветливый и миролюбивый образ на, казалось бы, давно забытый, потрёпанный и неблагоприятный видок из начала тридцатых годов прошлого столетия, скрывающийся за дневным лоском.       Чикаго — промышленный город, сердце Америки, многие американцы даже считают его негласной столицей, сюда с самого основания съезжались рабочие для развития металлургии, так что не удивительно, что город быстро разросся. А пролетариату нужно было место где жить, желательно дешёвое и быстрое в своей постройке, которое можно было возвести за пару-тройку недель и жить пока не останется только фундамент.       В добавок к развитой индустрии идёт ещё озёрный порт, одна из главных дорожных развязок страны и куча рабочих, живших в начале двадцатого века за чертой бедности. Чем не лакомый кусочек для преступных группировок? Если так подумать, то с того времени в городе мало что поменялось.       Ну, сократили площадь трущоб и люди перебрались в многоквартирные дома, которые были из кирпича и бетона, а не из говна и палок, но бедность и преступность никуда не делись, хотя власти и пытались. Тому доказательством является группировка, в которой сам Даби и работал, как он раньше выразился ИП «Завершение вашего жалкого существования с улыбкой», — одна из самых массовых преступных организаций в Чикаго, если не во всей стране. Но всё это было построено старым Боссом, и всё это могло распасться на частицы в руках нового босса.       Ухх…       Отдыха на ближайшие годы не намечается.       Машина гонит по шоссе в приделах приемлемой нормы, а у Даби уже глаза болят от света фар, вывесок и других источников света. Он устало потирает переносицу, прислоняясь виском к холодному стеклу автомобиля. Всё это так утомляет: все эти домыслы о предстоящей работе и том, что если Шигараки не справится, то он окажется в той самой яме, из которой так упорно выбирался столько лет.       Они нагружают его и без того не особо лёгкие мысли, и тащатся за ним всю дорогу: пока он едет в машине, пока паркуется за три квартала от своего дома на парковке ТЦ, пока идёт от более-менее мирных районов ближе к своему, а по дороге ему всё чаще встречаются темнокожие парни с убогими широкими штанами.       Эти мысли поджидают его в подъезде многоэтажки, зажимают между собой и дверью на втором этаже и даже светлые мысли о том, что соседка сверху — добрая женщина в летах, иногда угощающая жильцов дома миской супа — готовит своё пряно пахнущее гамбо, не могут побороть осознание, что фактически жизнь Даби зависит исключительно от их меланхоличного знакомого босса Шигараки.       Закрывая дверь квартиры на три оборота, Даби хочется что-нибудь сломать. Или кого-нибудь. Он же обещал себе, что больше не будет допускать ситуаций, когда его жизнь зависит от одного человека сверху.       Раньше это был отец, считающий его инструментом для реализации своих потерянных возможностей, сейчас — Шигараки, которого хоть и готовили к роли лидера мафии, но он блять младше даже самого Даби, кто в здравом уме примет его в авторитет? Не то чтобы Даби вообще не доверял Мистеру Шигараки Младшему. Они работали вместе пять лет и были даже чем-то вроде друзей, Даби мог доверить ему прикрывать свою спину, но никак не мог доверить ему свою жизнь полностью.       Ну уж нет, мы это уже проходили.       Повесив цепочку на дверь, Даби запер отвратительные мысли на лестничной площадке и тяжело выдохнул. Квартира встречала его глухой темнотой, которая разрезалась лишь линиями света из-за штор от фонарей на улице. У него была маленькая однокомнатная квартирка, главным плюсом которой Даби считал отличный обзор на все входы в здание и удобство пожарной лестницы, которая была в паре сантиметров от окна спальни. В принципе, ему больше ничего не было нужно, он не был привередлив в плане жилья.       Даби идёт к кровати через заставленный всяким хламом коридор и валится на неё прямо в своих тяжёлых ботинках, измазанных в городской осенней грязи. Под кроватью лежат сумки и кейсы с деньгами, с зарплатой Даби, которые хранить на кредитке — вызывать множественные вопросы у налоговой: как среднестатистический тату-мастер может зарабатывать за один вечер раз в месяц до ста тысяч долларов?       Томура конечно пытался придумать какую-то свою закрытую платёжную систему и вроде бы что-то этакое даже выдумал, но наличными всегда было надёжнее. Налоговая была и причиной, почему у Даби такая захаянная машина и квартира не в лучшем районе. А ещё это были накопления на «чёрный день» с его профессией он мог наступить, когда угодно и где угодно, да хоть сейчас войдёт в твою квартиру без стука и притащит за собой те самые отвратительные мысли, которые ты так добропорядочно запер на замок.       Сил вообще ни на что нет, хотя сегодня Даби не делал чего-то физически сложного. Наверное, во всём, как всегда, виноват недосып. И именно от него сейчас веки такие тяжёлые, хотя, когда их закрываешь, белки жгутся и требуют мозг поднять веки и сохранять рабочее состояние. Но Даби плевать, что там кто-то хочет и что просит, даже если это его собственное тело.       И он просто засыпает, забыв, раздеться, поесть, умыться и почистить зубы перед сном. Ему не снится ничего уже слишком давно и честно говоря, он очень этому рад. Потому что если снятся, то только кошмары и все до боли однотипные, никакого разнообразия. Раньше снился отец и это были самые отвратительные сны, граничащие с воспоминаниями, потом снились люди, которых Даби убил, но это было лучше, Даби не чувствовал к этим людям ничего кроме жалости в плохом смысле, о вине не шло и речи — все, кого он убил тоже не были белыми и пушистыми и заслужили этого, по крайней мере, Даби хотел так думать.       Босс ведь не стал бы расходовать патроны и бензин на каких-то разнорабочих или официантов, которые не так его обслужили? В конце концов бывший босс хоть и был суров и строг, но до скрипа зубов прагматичен, а ещё не любил лишнего, беспричинного шума вокруг своей организации.       Даби тоже не любил, особенно не любил пристального внимания к своей персоне, особенно от полиции, а очень особенно от окружного прокурора.       Он попадался полиции единожды — пока был в мафии и пару-тройку раз, когда был ребёнком на побегушках, за мелкие кражи, угон автомобилей, но практически всегда ему удавалось выйти сухим из воды, проскользнуть мимо охраны, пока те травили байки, незаметно уйти через чёрных ход. Ему просто везло, по-большей части.       А вот во взрослой жизни — мафии хватало денег на мозговитых адвокатов. Работал Даби чисто, без лишних свидетелей и тихо, этим качеством, например, не могла похвастаться красавица Тога — своеобразная сумасшедшая или её вечный напарник по кличке Твайс; взрывная парочка друзей-напарников.       Тога в основном работала в порту и часто контактировала с Чисаки, а Твайс заглядывал туда, когда время было, но в основном базировался на привлечении кадров и личном терроре неугодных организации людей.       Однако потом его будит Джин в час ночи с требованием приехать к нему по делу. После чего Даби без лишних объяснений выдвигается на своё рабочее место.