Three Cheers for Sweet Revenge

      Франк Синатра с радио, умиротворяюще поёт очередной свой хит, а солнце выглядывает из-за облаков, знаменуя начало нового дня. Чикаго лениво просыпается после бурной ночи и хотя ему уже идёт вторая сотня лет, он не перестаёт бунтовать, постоянно находясь в движении. Со стороны кажется, будто он гонится за чем-то неуловимым, но таким близким, словно сказка об американской мечте, которая уже так рядом и вот-вот свершится.       На Даби до сих пор его единственный официальный выходной костюм, купленный специально для похорон Босса, дорогущий, что пиздец и безнадёжно испачканный кровью. Его уже не отмыть ничем и никогда, единственный его путь — в огонь и на полочку воспоминаний ко всем остальным точно также почившим нарядам. Даби достаёт свою сумку со сменной одеждой из-под водительского сидения и замечает, что весь её низ запачкан кровью. Парень тяжело вздыхает.       «То есть он мне не только чехлы испоганил» — думает он, вспоминаяс как за единственным трупом без пакета-мешка тянулся кровавый след по белому полу крематория.       К счастью, для таких ситуаций Даби специально покупал сумку с водо-отталкивающей и крово-отталкивающей поверхностью. Скопившаяся лужа на резиновом коврике тоже не выглядела утешающе.       Понадобилось же Твайсу стрелять именно в сердце? Это хорошо ещё пакеты выдержали и не порвались, а то машину бы пришлось сжигать и тут было бы без вариантов уже. Хотя, и так скорее всего придётся, кровь вряд ли отмоется, ровно как и кровь на костюме.       Даби аккуратно берёт коврик, несёт к ближайшей бочке с пеплом, от которой холодными осенними и зимними ночами грелись бомжи, и, стараясь не пролить ни капли, выливает внутрь, ровно на горстку недавно догоревших огарков.       Быстро кидая коврик обратно и ставя на него же сумку, Даби наспех переодевается в свою привычную одежду: чёрную тряпичную прокуренную куртку; футболку с убогим принтом на сером фоне.       Таким серым он был не потому что так задумано дизайнером, а потому что Даби решил ускорить процесс стирки и запихнул все свои вещи — чёрные, чёрные, красные, белые, чёрные, серые, синие и ещё раз чёрные — в одну стирку.       Попутно Даби кое-как натягивает и джинсы, тоже изрядно потрёпанные и не годные ни на что, кроме того, чтобы на ферме в них грядки окучивать.       Наспех он переодевается по нескольким причинам, и самая главная из них — он решил притормозить и переодеться аккурат в районе подконтрольном темнокожим ребятам. Не то чтобы у Даби плохие с ними отношения, даже скорее наоборот, он был некоторым из главарей здешних мелких банд и группировок татушки, но это не меняет факта, что белому парню с машиной и с, хоть какой-нибудь, даже самой скудной, наличкой, тут не безопаснее, чем террористу, снабжённому бомбой в отделении полиции.       Вообще, до Даби только сейчас дошло, что останавливаться здесь — было не самой благоразумной из всех приходивших в его голову идей, но сейчас шесть часов утра, на улицах Вашингтон Парка — так называлось место в котором Даби так удачно решил представить свою коллекцию из двух нарядов в стиле «Как же я заебался» — максимум торчки, а все более-менее важные шишки уже должны были видеть десятый сон в своей мягкой кроватке.       Переодевшись, Даби складывает свой костюм, ценою с ежемесячную зарплату какого-нибудь офисного клерка, в ту же бочку, куда вылил и кровь с коврика. Заливает это всё бензином из канистры, что лежала в багажнике, припрятанную для таких случаев, и наблюдает, как мирно горит огонь.       Нет ничего в этом мире, что нельзя было бы сжечь или растворить в кислоте. Всё горит, плавится, кипит и испаряется. Вопрос лишь в цене и удобстве. Если честно — Даби обожает смотреть на огонь, по какой-то причине он его успокаивает, даже не смотря на то, что значительная часть его кожи в ожогах как минимум второй степени.       Особенно хорошо это заметно на предплечьях, где татуировки хоть и пытались перекрыть шрамы, но из-под них всё равно выглядывала мягкая пересаженная кожа, которая из-за серьёзнейших повреждений не везде смогла прижиться. Раньше были места, где пересажанная кожа просто отходила чуть ли не целыми ласкутами, Даби потребовалась вся выдержка, чтобы не отодрать её полностью, а аккуратно отрезать, то что не прижилось, скрепляя швами и скобами места, где практически полностью выжженая, не то, что кожа, а мышцы, контактировали с пересаженным и относительно здоровым эпидермисом.       — На что пялишься? — какой-то укуренный пацан, в кепке и с капюшоном толстовки на голове, стоит, облокотившись на ближайшую кирпичную стену и абсолютно не осмысленным, пустым и размытым взглядом дырявит угасающие языки пламени.              — Понятия не имею, — Даби отрывается от маленького костерка, оглядывает незнакомого парня, который всё ещё смотрит на потухающее пламя, и кажется вообще не обращает никакого внимания на Даби.       Даби делает незамысловатые выводы, разворачивается, захлопывает заднюю дверь своей колымаги и садится за руль. Кашляя, он убавляет звук радио, по которому вместо Синатры передают сводку новостей о пожаре в караоке, ёжится от холода и продолжает свой путь.       Возможно, ему стоило бы одеться потеплее. В конце концов уже октябрь месяц, а в Чикаго как всегда ветрено и подхватить простуду легче лёгкого. Но пока что Даби довольствуется только своей тряпичной курткой, которая не особо помогает спастись от утреннего холода и приоткрытого заднего окна, в которое привычно проникает загрязнённый дорожный воздух, выгоняющий сигаретный дым, от которого можно было бы и задохнуться. Даби бы и рад. Как там было…       — Скончаться, забыться сном, уснуть… Да что угодно, чтобы не ехать в эту сраную церковь.       Это всяко лучше, чем очередной разговор с Кардиналом Малакаем, который вновь посчитает, что он в праве решать, что и когда Даби делать, вновь завалит своими очередными квестами из рубрики «подай-принеси», вновь смешает с грязью из-под ногтей, вновь выведет из себя своими вечно язвительными и двусмысленными речами.       Даби не впервой это всё выслушивать, перетерпит как-нибудь, постарается не сделать что-нибудь, что очень хотел бы сделать с первого дня в группировке. Но работа есть работа и перечить вышестоящему не входило в прямые обязанности Даби. К его огромному сожалению.       Вообще, иерархия их маленького ИП была довольно сложна и запутанна для непосвящённого. По идее, во главе всего должна была быть структура мафиозной семьи, но у самого Даби язык не повернётся назвать себя гангстером, тем более, у него нет даже намёка на итальянские корни. Как говорил Шигараки: «Это не важно, от прежней мафии мало что и кто остался. Даже я здесь не чистокровный сицилиец».       Но как так-то?! Даже Дон мафии — не итальянец в семнадцатом поколении! А где же обычаи, устои, правила, порядки? Так ведь не далеко и до анархии докатиться! Вот по этому-то никто и не называл их организацию «мафией», да и Доном к Йоичи Шигараки, Боссу обращались только его итальянские друзья, и то только по праздникам.       Золотые деньки мафии ушли, Аль Капоне умер, в шестидесятых мафию потеснили более молодые и более энергичные темнокожие банды, а в восьмидесятые многих важных шишек прижали. По этому мафии пришлось выкручиваться, уживаться, идти на компромиссы во многих вопросах. Мафии не стало, хоть многие принципы и остались, так сказать, скелет на котором всё до сих пор держится, так что сейчас это «просто организация».       Преступник паркуется у церкви, выходит из машины, выкидывая окурок на газон и закуривая новую сигарету, устало поднимается по ступеням, чтобы открыть тяжеленные двери парадного входа. Атмосфера вокруг возвышенная, а себя ты чувствуешь приниженным. Не в последнюю очередь из-за кардинала Малакая.       Но работа есть работа. И Даби любит свою работу. Из всех тех вариантов, что он перепробовал за свою относительно не долгую жизнь, профессиональный убийца — оптимальный из вариантов.       Потому что Даби страшный человек: тараканы проели его мозг и поселились там без намерения уходить уже очень давно, и чтобы они не выгрызли остатки рассудка их нужно кормить чем-то, точнее, кем-то другим. Всё, чтобы унять непрекращающийся зуд под кожей и навязчивое желание «Убей!», что пульсирует вместе с кровью в сердце, напоминая Даби «Ты ещё жив! И мы не позволим тебе умереть спокойно».              Только убивая кого-то Даби мог почувствовать, что его ничто больше не тяготит, зуд прошёл, тараканы наелись, он может дышать, а не глотать воздух в надежде не умереть. Но это ненадолго и скоро всё вернётся, маниакальные мысли вновь скуют его голову обручем и ему вновь нужно будет убить. К счастью, для него, на подобной работе такая возможность выпадала крайне часто.       Даби страшный человек ещё и потому, что иногда может просто сорваться, натворить дел, которые ни один из людей в здравом уме не сделал бы, может сделать больно тем, кому и не хотел бы. Потому что жажда крови сорвалась с цепи, потому что он не может контролировать себя в такие моменты бешенства, потому что слишком давно уже не убивал, потому что ему физически плохо, потому что ему не хватает своей извечной спутницы Смерти под боком.       Столько оправданий вместо лаконичного «Даби, ты отбитый». Да, он это прекрасно знает, что он отбитый, ёбнутый, сумасшедший, грёбанный маньяк, которому не место на свободе, который должен прописаться в тюрьме или в психушке, которого нельзя выпускать в социум. Он опасен, он страшный, абсолютно потерянный и пропавший человек, что давно погряз в безнадёге, апатии и унынии, которые успешно миксует с приступами агрессии, маниакальными припадками и садистским наслаждением от жизни вокруг него. Даби нечего терять, дальше падать некуда. Остаётся только слегка приподняться, чтобы с высоты пробить дно.       Даби оседает на лавочку в церкви. Тут очень тихо, утренняя молитва была отчитана и всё вокруг будто замедлило свой ход, приостановилось — посреди городской суеты, умолкло, чтобы можно было сосредоточиться на себе и своих мыслях.       Церковь правда была красивой и ухоженной. Лицо чикагской епархии, считайте, визитная карточка Отца Малакая. Естественно тут красиво. Статуи по прежнему недвижимо возвышаются над прихожанами, а через витражи всё так же просачивается свет.       На них всё в тех же позах и ракурсах запечатлены святые. Вот они слева направо: Дева Мария; маленький Иисус; волхвы, поклоняющиеся им; святой Станислав Костка; уже взрослый Иисус в Гефсиманском саду; святой Алоизий; много святых Францисков, которые ничем кроме причёски внешне-то и не отличаются, а среди них, бедолага, святой Джон Беркманс; и, естественно, ещё один Иисус…       Даби с уверенностью назвает практически каждого изображённого персонажа Святого Писания. Так уж получилось, что он не помнит практически ничего из своего детства до того, как он попал в церковь. А то, что помнит, ему хочется забыть. Например, отца, или отца, который сломал ему нос в третьем классе, или отца из-за которого он пролежал в больничке большую часть лета, когда ему было лет так пять. Даби не помнит из-за чего он туда попал, но помнит, что там было отвратительно, точно так же как в военном училище, в которое отец его сбагрил, чтобы из него выросло что-то путёвое.       Чтож, подведя итоги — ничего не вышло. Из воспоминаний в его прогнивших чертогах разума осталось только самое плохое, причём, у Даби иногда создаётся впечатление, что он специально оставлял у себя в голове лишь плохое, а всё более-менее приятное выкидывал в топку.       Зато, вместо своего безусловно счастливого детства, он «назубок» помнит имена святых, если постараться, то припомнит и целые абзацы из Библии или какого-нибудь Евангелие. Ведь его заставляли читать всю эту божественную писанину вслух, иногда, по несколько раз по причинам «Что ты там мямлишь? Разве так положено читать Слово Божье? Перечитывай с выражением с начала главы» или «Ты слишком часто запинаешься. Должно быть и в голове такой же бардак. Перечитывай с третьего по двенадцатый стих. Чётко и внятно» или…       — В церкви запрещено курить, мальчишка.       О. Ну, конечно. Этот голос.       От него Даби очень хотелось ежесекундно закурить сразу с десяток сигарет. Сделать назло, чтобы спровоцировать, чтобы устроить драку и избить эту молодую версию Клода Фролло за всё, что он сделал с ним и что мог бы сделать, пока он был лишь мальчишкой на побегушках в их организации, лет так десять-пятнадцать назад.       — Да ты что? А я и не знал, — Даби встаёт со скамейки, подходит ближе и со звериным оскалом заставляет Малакая открыть рот, сжимая его скулы и щеки, тушит сигарету об его язык, как эта гнида когда-то делала с ним, с упоением смотрит, как тот давится и дёргается в его руках, наслаждается каждой гримасой на его морщинистом лице, ехидствуя над отвращением и беспомощностью.       Но это только в мечтах. В реальности же Даби делает последнюю самую длинную затяжку, тушит недокуренную сигарету об своё запястье и откидывается на спинку жёсткой, словно созданной из твердейшей стали, а не дерева, церковной скамейки, выдыхая дым под купол.       Кардинал садится на ту же самую скамейку, но чуть поодаль. Неужели решил снизойти до простых смертных? Не слишком ли жёстко сидеть на скамейке после сомовоздвинутого мягкого трона с подогревом и амортизирующей спинкой?       — Неужели мы сегодня пропускаем всю нарочито официальную часть с сопровождением меня в ризницу, угрозами отрезать мне все пальцы и распиванием чашечки чая с молоком?       — Для угроз и их исполнения, я всегда найду время, — обычно в такие моменты он добавляет сливки в свой кофе, помешивая их в абсолютной тишине, пьёт так, чтобы было слышно только его сёрбанье и всем в комнате стало бы некомфортно. И делает это конечно специально, чтобы накалить обстановку.       — Отче, убийство и насилие — грех, — проговаривает Даби в нарочито нравоучительном тоне, как будто кардиналу Малакаю пять лет и нужно объяснить почему трава зелёная и солнышко светит с утра.       — В твоём случае — это величайшая благодетель.       «Ну, да. Ну, конечно,» — Даби даже спорить не хочется, лишь картинно закатить глаза и выдохнуть с пренебрежением, будто он в каком-то ситкоме из нулевых, а затем вжиться в роль карикатурного героя и пригрозить пальчиком, мол «А-та-та, отец Малакай, хорошие священники так не говорят».       Вместо этого Даби лишь усмехается: «кто он такой, чтобы упрекать кардинала чикагской епархии? Да и тем более, если этот выблядок говорит правду», а под кожей будто чешется, в церкви противно, в церкви не комфортно, где угодно, да даже в морге, комфортнее, чем на этой жёсткой лавке, рядом с этим педо-       — Ты оставил у меня свои игрушки вчера, — Даби излишне резко поворачивается в сторону священнослужителя, кажется, слышно, как хрустят шейные позвонки. Вопрос не в том что он мог что-то забыть, он в последнее время на постоянной основе что-либо теряет: типа носки или телефон, а потом находит их на самых видных или рандомных местах.       К счастью, подобная рассеянность пока что не сказалась на его работе. Но чтобы он забыл забрать своих малышек? Да не бывает такого!       Отец Малакай держит в руках, облачённых в белоснежные перчатки — одна из множества его причуд или банальная помешанность на чистоте, — существенно тяжёлый бумажный пакет. А затем, практически кидает его Даби на колени. Внутри, естественно две красавицы — девятимиллиметровые беретты 92FS и М9 с выгравированными (читайте как, нацарапанными перочинным ножом на память о первом сольном задании) «Rock» на одной и «Roll» на другой соответственно.       Даби с нескрываемой улыбкой смотрит на своих верных напарниц, мысленно извиняется перед ними за свою невнимательность, наверняка он вчера настолько был погружён в свои мысли, что большую часть времени просто действовал на автомате. После сегодняшней утренней прогулки голова всё ещё ощущается тяжёлой, но мысли уже не роятся и не надоедают. По крайней мере, пока что…       — И своего напарника ты тоже у меня забыл, — Чисаки поправляет свои перчатки и не удостаивает Даби даже взглядом, наводя его на фигуры святых впереди, вокруг алтаря.       Даби же наводит на самые старые витражи в Чикаго дуло своей беретты М9, целится ровно промеж закрытых глаз Святого Франциска Ксаверия, тот стоически выдерживает его угрозу и Даби, понимая, что от этого парня он ничего не добьётся, целится уже в одного из иезуитов с соседнего витража. Эти господа уже не источают такого же бесстрашия как их сосед. Даби даже кажется, что им хочется, чтобы пистолет снялся с предохранителя и выстрелил. А ещё Даби кажется, что Отец Малакай прямо сейчас без подготовок и прелюдий, не постеснявшись только что вошедшей пожелой дамы, въебёт этим же пистолетом ему по голове.       Вообще-то, не кажется. Чисаки крайне недовольно и предосудительно на него смотрит, скрывая гнев и отвращение. Даби вздыхает, поворачивается, смотрит на единственную прихожанку, которая вряд ли видела хоть что-то дальше своего носа, и убирает пистолет за ремень, в кобуру.       — Так что там с Твайсом, ты говоришь… — не то чтобы Даби было не плевать, в конце концов, Твайс взрослый, временами адекватный мужчина, который вполне может о себе позаботиться.       Но также, Твайс — тот, кому прострелили ногу на их совместном деле, тут уже работает негласное правило соучастников преступления.       — А я и не говорю, что с ним. Я сказал, что ты мне его подкинул, — Даби закатывает глаза.       «В его возрасте ещё к словам придираться…»       — И, по-видимому, отказываешься забирать, потому что занимаешься какой-то чертовщиной, будто тебе лет пять. Когда ты был у меня в церкви такого…       — Я сейчас у тебя в церкви, — Даби спокоен как ленивец.       Каждый раз, когда Чисаки начинает свои нотации у него на автомате включается белый шум вместо его слов.       — И мне хотелось бы, чтобы моё пребывание тут не затягивалось.       — Поверь уж, мне тоже, — Даби охотно верит и сверлит взглядом пожилую леди, которая что-то расспрашивает у одного из священников.       — Состояние Твайса стабильно.              Даби не говорит вслух, но на его лице читаема фраза «И ради этого ты разыгрывал эту драму?»       Чисаки многозначительно кашляет, его голос от чего-то из трещаще спокойного перерастает в ужасающе серьёзный:       — У нас для тебя есть задание.       — У «нас»?       — Это наша общая инициатива с Шигараки младшим.              Вот так подарки. Вроде, для Рождества ещё рановато, а Хэллоуин лишь через неделю. Может сегодня какой-то особый католический праздник? Например, «День приобретения новых страданий, проблем на свою жопу и лишнего геморроя».        Даби не уверен, что это католический праздник. Это скорее отдельный вид праздников в собственной вере Даби. И эти праздники никогда не предвещают ничего хорошего.       — Полагаю, отказаться я не имею права.       — Ты всегда был смекалистым мальчиком, — Чисаки ехидствует и этим ехидством пропитан каждый его жест.       То как он усмехается, высокомерно скошивает на него глаза, то как вальяжно перекидывает ногу на ногу. Однако со всем этим он не теряет серьёзность в своих словах.       — Завтра, в клубе «The Wings» будет проходить аукцион, советую надеть свой парадно-выходной костюм, ты в списке приглашённых гостей.