Вояджер

      Когда горизонт событий остался позади, Кастиэль — даже в своей форме волны — продолжал ощущать невыносимое, всепроникающее давление. Гравитация чёрной дыры давила со всех сторон, словно гигантская невидимая рука, пытающаяся разорвать изнутри его сущность. Каждое мгновение казалось бесконечной борьбой: его разрывало притяжением, тянуло в тысячи направлений одновременно, а неумолимая спираль всё продолжала увлекать вглубь бездны.       Сосредоточиться было почти невозможно. Мысли рассыпались, словно песок сквозь пальцы, едва успев оформиться. Он чувствовал себя песчинкой, попавшей в водоворот — крошечной и беспомощной перед лицом космической стихии. Но в этом хаосе, в самой сердцевине безумия, таилась странная закономерность: чёрные дыры никогда не были однородными. В их бездонных глубинах всегда существовали островки относительного покоя — зоны, где ярость гравитации на мгновение ослабевала.       Преодолев зону «турбулентности» — этот безумный калейдоскоп сил, разрывающих пространство и время, — Кастиэль наконец оказался на относительно спокойном участке. Здесь, в этой неожиданной гавани посреди космического шторма, царила удивительная тишина. В сравнении с той бурей, через которую он прошел, конечно. Ни намёка на горизонт событий, ни отголосков той хаотичной, но в то же время такой упорядоченной суеты космоса, ничего из того, что осталось позади. Всё, что он знал, всё, что оставил за собой, исчезло из поля зрения, растворилось в безмолвии.       В этой точке пространства не было ни бешеных потоков материи, ни вихрей энергии, ни бесконечного хоровода объектов, затягиваемых в чёрную дыру. Только покой. Только тишина. Зона штиля — крошечный островок стабильности в океане безумия. Здесь время словно замедляло свой бег, а пространство переставало корчиться под натиском гравитационных сил. Кастиэль позволил себе на мгновение расслабиться, впитывая это непривычное ощущение равновесия. Но даже в этом покое он знал: это лишь передышка.       Даже пребывая в зыбком состоянии волны, Кастиэль по‑прежнему оставался собой — лишь преображённым, переведённым в иную систему координат. Как человечество превращает живую мелодию в последовательность нулей и единиц, живописный пейзаж — в мозаику пикселей, а сложные мысли — в строгие цепочки бинарного кода. Суть не исчезала: она просто облекалась в новую форму, подчиняясь иным законам, иным правилам бытия.       И вот теперь, словно доставая вещь из невидимого, но безошибочно знакомого кармана, Кастиэль извлёк такую же преобразованную пуговицу с манжета рубашки Дина. Она тоже претерпела метаморфозу: материальность растаяла, уступив место некоему эху прежней формы. Волнообразная пуговица лежала в его волнообразной ладони — лишённая веса и температуры, но узнаваемая им.       Кас попытался восстановить привычную связь — ту незримую нить, что прежде позволяла ему вторгаться в сознание Винчестера без слов и жестов. Он сосредоточился, направил мысленный импульс… и тут же ощутил непреодолимую преграду. Его телепатический сигнал разбивался о невидимую стену, не в силах пробиться сквозь плотную завесу, словно сама реальность вокруг него восстала против этой попытки.

X

      Дин покачал головой, словно стараясь физически стряхнуть с себя липкое, навязчивое чувство тревоги. Оно никогда не исчезало совсем, лишь меняло громкость: то приглушалось до едва уловимого шёпота где‑то на задворках сознания, то разрасталось, заполняя собой каждую мысль, каждый вдох. В такие моменты мир словно терял чёткость — звуки становились резче, тени — гуще, а воздух — тяжелее.       Он медленно поднялся со стула, потягиваясь и похрустывая суставами. Неторопливо, почти механически, Дин направился на кухню. Его шаги были едва слышны — лишь приглушённое шарканье подошв по холодному бетонному полу бункера.       Кухня встретила его тусклым светом. Свет падал неровно, подсвечивая то потёртый край стола, то сколы на старой керамической плитке, то пыльные бутылки на верхней полке. Воздух здесь стоял особенный — смесь запахов кофе, слегка застоявшегося воздуха и едва уловимой нотки плесени, пробивающейся из угла у раковины.       Дин подошёл к холодильнику, медленно открыл дверцу. Внутри царил скудный порядок: пара яиц на верхней полке, запотевшая банка пива и полупустая упаковка сыра около задней стенки. Он достал банку, и холодные капли конденсата тут же побежали по пальцам, оставляя мокрые следы на запястье. Щёлкнул крышкой — резкий, короткий звук разорвал тишину, заставив Дина на миг прищуриться. Он сделал первый глоток, и горький, слегка металлический вкус пива на языке вдруг показался единственным реальным ощущением в этом зыбком, расплывающемся мире. Прислонившись к столешнице, он закрыл глаза, пытаясь уловить хоть что‑то, кроме этого вкуса и тяжёлого, давящего чувства, снова сжимающего грудь.       «Кас, дружище, я надеюсь, что ты в порядке, где бы тебя чёрт ни носил. Я уже начинаю сбиваться со счета, сколько раз я молился тебе, пока ты где-то там и не отвечаешь мне. Помнишь я говорил тебе про личное пространство? Так вот сейчас вообще не тот случай, Кас. Просто выйди на связь по возможности. Если ты слышишь меня вообще.»       Эта короткая молитва почему-то слетела с языка Дина вместо того, чтобы остаться мысленным монологом. Дин и сам удивился, но просто пожал на это плечами, хоть его никто и не видел сейчас.       Захватив из холодильника ещё одну банку пива про запас, Дин медленно закрыл дверцу. Холодильник отозвался тихим, протяжным гулом.       Он постоял немного, рассеянно глядя на потёртую столешницу, на которой ещё с утра осталась капля засохшего кофе — маленькая тёмная клякса. Потом вздохнул, сжал в руках холодные банки и направился в свою комнату.       Дин снова сел за письменный стол, поставил банку на стол рядом с ноутбуком, экран которого тускло мерцал в темноте. Перед ним лежал открытый блокнот. Он взял ручку, покрутил её в пальцах, потом приложил кончик к бумаге. Но строка так и осталась пустой. Ни одной мысли. Ни одного слова.       Минуты тянулись медленно, словно вязкая смола. Дин откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок. В голове крутились обрывки фраз, несвязные образы, но ни один из них не желал складываться во что‑то цельное. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость наливает веки тяжестью.       — Чёрт возьми, — пробормотал он, швырнув ручку на стол. Она прокатилась по поверхности и с тихим стуком упала на пол, но Дин даже не шевельнулся, чтобы поднять её.       Вместо этого он схватил банку и сделал большой, жадный глоток. Пиво снова на мгновение отвлекло его, дало ощущение хоть какой‑то реальности в этом вязком, бессмысленном ожидании. Он закрыл глаза, прислушиваясь к тому, как пиво стекает по горлу, как лёгкий холодок распространяется внутри, приглушая нарастающее раздражение. Стряхнув с себя этот туман самоедства, он поднялся и быстрым шагом направился в комнату Сэма.       — Сэм? — Дин широко распахнул дверь, не утруждаясь предварительным стуком. — Занят?       — Нет, Дин, проходи. — Сэм без колебаний указал брату на кресло. Сам же он уже готовился ко сну, сидя на краю кровати в штанах, то ли пижамных, то ли просто домашних. Каких-то нелепых штанах. В сине-серую полоску.       — Я, — Дин тяжело опустился в кресло, на ходу придумывая цель визита. — просто хотел убедиться, что ты в порядке здесь. — Он едва заметно кивнул самому себе же, будто отмечая разумность своего довода.       Сэм взглянул на брата с прищуром и тяжело вздохнул.       — Я в порядке, Дин. Что насчет тебя?       Ладно, это было не в бровь, а в глаз. Дин немного стушевался и приготовился к очередному возведению стены вокруг своих чувств, но в последний момент устало вздохнул, потер переносицу и откинулся на спинку кресла.       — Я просто беспокоюсь о Касе. И о себе немного тоже, да. — Он чувствовал себя жутким болтуном и нытиком сейчас. — Кажется, зря мы вообще всё это затеяли, Сэмми. Он не выходит на связь, и, честно говоря, я думаю, что он уже мёртв. — Последнее слово он произнёс чуть тише.       — Я не знаю, Дин. — Сэм ответил честно, не желая кормить брата напрасными лишними надеждами. — Но это было нашим единственным шансом. Мы должны были попробовать. И, эй, может быть, Кас, как всегда, предпочитает не отвлекаться на ответы на твои молитвы? Сколько раз уже мы это проходили? — Он вздыхает, глядя на Дина чуть мягче, чем неимоверно раздражает того. — В любом случае, я бы не делал выводов прямо сейчас.       — «Сейчас»? Что ты предлагаешь? Ждать ещё неизвестно сколько?       — Да, Дин, это именно то, что я предлагаю! Сам посуди. Если он жив и занят делом, то он, чёрт возьми, вернётся, и скорее всего, вернётся с артефактом. И вернуться он может в любой момент. Пока ты изводишь себя, он делает дело. А если он мёртв, то — как будто ты не знаешь — это ненадолго. Он ведь ещё ни разу не умирал насовсем. Как и ты, и я, Дин. Это наш крест. — Сэм замолчал на мгновение, обдумывая следующие слова. — Ты знаешь, Дин, что такое квантовая суперпозиция?       Дин задумчиво нахмурился. Где-то он определённо слышал это, но не мог сказать, что точно знал значение этого термина.       — В общих чертах, да.       Сэм заметил эту заминку и решил, что будет лучше «напомнить».       — Это термин из квантовой физики. Суть в том, что частица… ну, в нашем случае, Кас, может находиться в нескольких состояниях одновременно, пока за ним не ведется наблюдение. То есть сейчас он одновременно и жив, и мёртв. Понял?       Дин кивнул. Приблизительно он понял о чём речь. Пока они не видят Кастиэля и не получают от него вестей, он может быть как жив, так и мёртв. И отсутствие ответа в данном случае не является ответом самим по себе. Дин вздохнул, массируя виски.       — И что теперь?       — А теперь ничего, Дин. Ложись спать. Если захочешь обсудить альтернативные варианты — я открыт к диалогу. Но не сейчас. Утром.       — Альтернативные варианты? — Он на секунду задумался, — Ровена? Или Амара. — на его лице застыло выражение безысходности и нежелания связываться.       — Кто-то из них, да. А теперь иди и поспи как следует.       Дин кивнул и вышел за дверь, промямлив «спокойной ночи, Сэм» себе под нос. Вернувшись в свою комнату, он почти залпом допил пиво из открытой банки, после чего открыл новую и быстро осушил и её. Затем он наконец смог кое-как уснуть.

X

      Приняв наконец невозможность связаться с Дином — после десятков безуспешных попыток, когда каждый раз в ответ раздавалась лишь зловещая, почти осязаемая тишина, — Кастиэль с тяжёлым вздохом отбросил эту затею. Он перевёл взгляд на наручные часы Дина с календарём, висевшие на невидимой грани реальности. Цифры мерцали, то сливаясь в бесформенные пятна, то вновь обретая чёткость, будто издевались над его попытками уловить ход времени.       Осмотревшись в своей зоне штиля, этом странном оазисе относительного покоя посреди бушующего хаоса чёрной дыры, Кастиэль ощутил, как внутри нарастает смесь тревоги и азарта. Вокруг него простиралась невообразимая бездна, где привычные законы физики растворились в небытие. Тени перетекали в свет, а пространство то сжималось до точки, то разворачивалось в бесконечность. Он сделал несколько шагов, и каждый шаг отзывался эхом, которое, казалось, доносилось из десятков параллельных измерений одновременно.       «Нужно сориентироваться на местности», — твёрдо решил он, хотя сам понимал абсурдность этой мысли. Как можно ориентироваться там, где нет ни севера, ни юга, ни верха, ни низа? Где само понятие «местности» теряет смысл, растворяясь в отсутствии пространства и времени как таковых? Но выбора не было. Пиала, отлитая вне пространства и времени, где‑то здесь, и найти её, он считал, он обязан.       Кастиэль продвигался вглубь материи наугад, словно слепой, пробирающийся через лабиринт без стен. Его чувства обострились до предела: он ощущал пульсацию невидимых полей, слышал шёпот искажённого времени, видел вспышки энергии, рождающиеся и гаснущие в одно и то же мгновение. Каждый шаг требовал невероятной концентрации — одно неверное движение могло швырнуть его в бездну небытия или закрутить в водовороте альтернативных реальностей.       Он пытался понять, где чисто теоретически можно попробовать искать артефакт. Может, там, где сгустки энергии пульсируют в унисон с вибрацией его самого как волны? Или в тех зонах, где пространство кажется чуть более «плотным», словно сопротивляясь его проникновению? А может, артефакт прячется в самой сердцевине чёрной дыры, в точке, где время останавливается, а реальность распадается на квантовые фрагменты?       Кастиэль остановился, закрыв глаза, и попытался уловить хоть какой‑то намёк на артефакт. В тишине, нарушаемой лишь отдалённым гулом вселенского хаоса, он почувствовал слабый, едва уловимый резонанс. Это было похоже на шёпот далёкой звезды, на отголосок забытой мелодии. Он улыбнулся — впервые за долгое время. Возможно, это был всего лишь обман чувств, но сейчас это не имело значения. У него появился ориентир. И он двинулся дальше, в самую глубь неизвестности, ведомый этим призрачным сигналом.       Кастиэль замер, сосредоточившись на едва уловимой вибрации пространства. В этой безмерной пустоте, где время и материя теряли привычные очертания, ему оставалось полагаться лишь на то, что ангелы называют «сердцем» — не орган, а глубинную способность ощущать резонансы мироздания.       Он закрыл глаза, отсекая хаотические потоки энергии, бьющие со всех сторон. В безмолвии внутреннего сосредоточения он начал искать не предмет, а… отголосок предназначения. Ведь артефакт создан для одной цели — стать ключом к спасению. Значит, его сущность должна резонировать с самой идеей спасения, с энергией жизни, противостоящей небытию.       Пиала не лежала где‑то в пространстве — она существовала на грани бытия. Она не принадлежала этому миру полностью, но и не была чужеродной.       Теперь перед Кастиэлем стояла непростая задача: не просто обнаружить пиалу, но и понять, как извлечь его из этого странного состояния между мирами. Как коснуться того, что не имеет чёткой формы? Как удержать то, что существует лишь в момент перехода?       Время неумолимо истекало. Каждая секунда приближала Дина к роковой черте. Но теперь у Кастиэля был ориентир — слабый, но отчётливый пульс надежды, бившийся в унисон с его собственным «сердцем». Он не мог — не имел права — потерпеть неудачу.       Сделав глубокий вдох (хотя в этой пустоте дыхание было лишь привычкой сознания), Кастиэль шагнул навстречу едва различимому импульсу. Путь к артефакту только начинался.